ом закручиваясь в немыслимые вихри.
Наконец, и этот вал угас, не имея возможности подняться для нового прыжка, и лишь покачиваясь в такт ударным, плавно затихающим после рывка, ведущего к окончанию всего и вся в этот вечер.
Все было сыграно – то, что заготовлено, и все что не заготовили, но могли вспомнить.
В любой другой день это было бы достойным оправданием. Но этот зал стоял твердо. Сегодня мы пришли не для того, чтобы сдаться не то что на втором, но даже на третьем бисе и уйти домой, подобно театралу, интеллигентно поднявшемуся со своего места, когда занавес начал свое неумолимое движение вниз, словно гильотина, обрывающая вечер и начинающая ночь, которой будет суждено лишь начать следующий день – тот в котором уже не будет песен.
Зал не просто стоял, он рыдал. Он хотел еще, стоном доказывая, что акт любви еще не закончен.
Она вышла одна. Нет, конечно не одна, ибо черная подруга с оцарапанным корпусом достойный соратник в решительной схватке.
«Во мне предчуствие чуда» – первый аккорд.
Конечно, это были «Травы». А что еще можно спеть в самом конце, когда даже запятых больше нет, и пора заканчивать Чудо, которое все равно когда-то должно закончиться?
Зал уже не мог стонать, зал выдохнул, мучительно, но удовлетворенно. Кто мог – хлопал, а кто не мог, просто раскачивался в такт нотам, летящим из динамиков.
После «Трав» случился окончательный, неминуемый и бесповоротный «Вечер в Крыму», начавшись медленно и закончившись на вершине единения и экстаза, стершего последние границы между залом и сценой.
Я, наверное, смогла бы уйти с тобой, выбросив горло в пролёт окна,
Но ворот белой рубахи параллелен полоске на распухшей шее, она так черна.
После четырех бисов все было кончено. Оставив зал опустошенным и обессилевшим, Гаврош скрылась кулисами…
Поэты не пьют Американо
По утрам здесь пьют дешевый кофе – ничего не может измениться…
В клубе «Былое и Думы» всегда хорошо.
Там даже есть хоть и маленькая, но сцена, где поместились однажды все участники “Голоса”.
В «Былом и Думах» проходили “квартирники” Гавроша. Ее книжные полки, мягкие диваны и фотографии в рамках располагали к состоянию расслабленному и отдохновенному. Хотя всего в двух шагах шумело Садовое кольцо с невыразимым чадом многочасовых пробок. Заведовала клубом Кэт, старинный друг Гавроша.
Я что-то рассказал Гаврошу о том, что из-за кризиса снизилась покупательская способность населения. И даже альбомов стало выпускаться меньше, а музыкальные эксперты прогнозируют спад в звукозаписывающей индустрии. И вообще, непонятно, как дальше выживать, если золотовалютные и нефтяные запасы станут меньше.
– Посмотри сюда – что ты видишь? – неожиданно спросила она, подвинув вплотную мою чашку.
– Ну, кофе, – как-то неуверенно ответил я, чувствуя подвох.
– Внимательнее смотри.
Я напрягся, сосредоточив взгляд на чашке с ароматным напитком:
– Да, все равно – кофе. А, стой, сахар же еще! Вот сахар, в пакетике. Так, ложка еще, с узором. А…еще блюдце, а на блюдце каемка золоченая.
Мне полегчало. Врожденная наблюдательность не подвела. Я почувствовал, что легко обойду любой подвох.
– Глубже гляди, глубже, – продолжала она.
Ладно, играть так играть. Взяв волю в кулак, сосредоточившись на объекте, я стал выдавать одно за другим, задействовав наблюдательность:
– Так… ну значит блюдце – фарфор, скорее всего китайский, ложка скорее сплав, легкий, и достаточно мягкий, явно с молибденом, хотя… возможны вкрапления алюминия, сахар скорее всего тростниковый, дорогой, на нем эмблема “Думы”, значит заведением руководит профи, на мелочах экономить не станут…, – не сдавался я.
– А если по сути? – сказала она.
– Начался Шерлок Холмс. Хорошо… – подумал я.
– Значит смотри – блюдце лежит на столе, на нем чашка и ложка. А, погоди, – я хлопнул себя по лбу, – вот ты про что. Ложки нет, верно? Ну ты даешь! Да, видел конечно, гениально. Я эту фишку тоже просек, я сразу въехал. А ты? Кстати, Будда еще говорил…
– А воду видишь? – перебила она, не дав договорить.
– Воду? Какую воду? Нет, не вижу, – ответил я.
– Это же американо. Ты заказал американо, – сказала она.
– Ну да – он побольше, хочу насладиться, – кивнул я.
– Чем насладиться? – сросила Гаврош.
– Кофеем. Чем больше, тем лучше.
– А вода? – спросила она.
– Какая вода? – не понял я.
– Ты газеты читаешь?
– Ну да, просматриваю. Но я больше в интернете – смотрю что произошло в мире.
– Без разницы. И чего там видишь? – спросил Гаврош.
– Новости разные, события. Надо быть в курсе всех событий, – ответил я.
– Каких?
– Мировых, городских, да и про вас иногда новое узнавать, – ответил я скорее как-то осторожно, чем утвердительно. Про фесты разные, съемки…
– Это как-то меняет твою жизнь? – продолжала она допрос.
– Ну как меняет… время там убить можно, отвлечься немного, – отвечал я.
– Это что-то тебе дает?
– Ну как бы…
– Что? – настаивала она.
– Наверное… нет, – признался я.
– Мне времени на воду жалко. Лучше одну хорошую книжку прочесть, чем тысячу газет. Не разменивайся. У тебя что, миллион лет в запасе? – продолжила она.
– Нет… а как же отдых? – нашелся что спросить я.
– Ну так и отдыхай по полной, не валяйся на пляже, а учись плавать!
– Так это что, и есть тот самый секрет твоего успеха?
– Опять ты за свое. – Посмотрела на меня как-то странно, скорее как на ребенка, но без превосходства. – Ладно, слушай главное…, – она неожиданно схватила меня за ворот, притянула и стала шептать в ухо. Нас и так бы никто не услышал, но слова не должны были разлететься по комнате впустую. – Нет ни латте, ни гляссе, ни фрапуччино ни капуччино, разбавленного сливками. Как осетрина у Михаил Афанасьевича.
– Кстати знаешь, что Михаил Афанасьевич, которого сейчас боготворят, писал в личной переписке?
– Н-н-нет, не знаю. А что он писал?
– Сознание своего полного, ослепительного бессилия нужно хранить про себя! Ты понимаешь, что такого О-С-Л-Е-П-И-Т-Е-Л-Ь-Н-О-Г-О бессилия??
– Да, понимаю, – кивнул я, хотя в голове лишь промелькнул образ Семен Семеныча Горбункова – Зачем я соврал, я же не участвую…
Она сверкнула глазищами, будто буравя меня и проверяя, действительно ли я понимаю:
– А он уже писал “Мастера”, понимаешь? Его травили, не кто-то там, а Маяковский разнес в пух и прах. Вот где уже дно. Но даже это еще не оно, – напирала она.
– Про Маяковского не знал, – вставил я.
– Конечно, в школе только «Паспорт» проходят. Если бы Коба не ходил 14 раз на «Турбиных», его бы уже к стенке поставили. А он писал «Мастера»…
– Как можно выжить в этом мире?
Она отвернулась к стене, потом продолжила:
– Нет никакого секрета. На тебе секрет: лишь лень и уныние берут за горло, кусай до крови губу, и повторяй мантру… Кусай в тот самый момент, когда уже почти проиграл. Почти, это еще не совсем. Понимаешь разницу между “Почти” и “Совсем”?
Лишь молчаливые кивки были ответом на этот простой на первый взгляд вопрос.
Она еще сильнее сжала мой воротник и касаясь уха губами прошептала:
– Ты еще не решил, ты только готовишься к сдаче, к тому, чтобы опустить руки. Это и есть тот самый момент, который меняет судьбу. Ни позавчера, ни вчера, и даже не сегодня утром. Все решается в тот самый миг, когда ты готов отступить. Неважно, в ежедневной вылазке, или в сражении, к которому готовился последние 10 лет. Когда тяжесть навалилась свинцом, и каждый шаг дается как последний метр для марафонца, когда тьма длится пятые сутки, и надежды уже не осталось. Именно тогда и стоит достать последнего джокера из рукава своего старого, но проверенного временем плаща, и повторять, помня о главном:
«Поэты не пьют американо».
Секунд двадцать мы напряженно смотрели друг другу в глаза, потом ее хватка ослабла и она отодвинулась.
Так мы сидели еще минут пять. Потом она встала.
– Ладно, приходи вечером в «Б2». Эспрессо будем варить…
Пожав на прощанье руку, она накинула куртку и исчезла за порогом «Думы», оставив меня наедине с последней чашкой недопитого американо…
Малевич
Поэты лишь отражают мысли Бога.
Теплым майским днем две тысячи десятого Гаврош должна была принять участие в концерте фонда “Подари Жизнь”. Как и положено делу, имеющему цели по-настоящему благие, фонд поддержали все, учитывая авторитет и красоту Чулпан – как внешнюю, так и внутреннюю, а главное, ее незапятнанное закулисье – что ныне редкость. Все – это значит от самого низа до самого верха. То есть на концерт помимо просто зрителя как такового должны были приехать множество официальных лиц, включая Губернатора и Президента. А значит, проникнуть в зал заранее было невозможно.
Мероприятие было назначено в самом центре Питера, в Михайловском театре.
Побродив по площади Искусств и намотав три круга, обходя памятник Поэту, облюбованному вездесущими голубями, я уперся в Здание Русского Музея, где не бывал уже лет десять.
Подумав, о том, почему не скоротать время за приобщением к классическому Искусству, я купил билет и шагнул в царствие русской живописи.
Переходя из зала в зал, где можно было лицезреть классику – от волн Айвазовского, до яркой луны Куинджи, путь постепенно привел на второй этаж корпуса Бенуа к Черному квадрату Малевича. Как ни странно, в этом зале никого не было.
Задержавшись у картины минут на десять, я напряженно вглядывался, силясь понять глубину и посыл шедевра.
Отошел шагов на семь, оглядел издалека. Потом подошел поближе, почти в упор, силясь поймать какие-то энергетические потоки (читал в одной книге, что истинные ценители могут с закрытыми глазами почувствовать шедевр по его энергетике). Все было тщетно.