– Что-то я не понял, – сказал я, – мне кажется, это сюда не подходит.
– Очень даже подходит, – сказал Саныч. Говорю тебе, никогда я не был так счастлив, как в тот день. Если хочешь – то считай, что я испытал религиозный экстаз. В тот день я родился заново, я чувствовал себя большим и близким к Богу, и знаю, что это был самый важный день в моей жизни. И никакая Аврора для меня не сравнится с этим чувством.
– А, ну тогда подходит вроде, – закивал Егор.
– Есть у меня и второй островок, – добавил Сан Саныч.
– Какой? – спросил Егор. – Израиль?
– Нет, диск.
– Кто в лес, кто по дрова, – возмутился Егор. Сначала обрезание, теперь вот диск. И что это за диск?
– «День серебра» БГ.
– Не знаю, я начал про конкретное место вспоминать, а у тебя то обрезание, то диск. И что ты с этим диском делаешь? С собой его возишь?
– Не вожу, но он всегда со мной.
– Это как?
– Когда я чувствую, что я вдали от дома, я напеваю «Небо становится ближе», и через две минуты появляется ощущение, что я дома. Ну, а если диск есть под рукой, то вообще ништяк, ставлю, и все становится на свои места. Выходит – это и есть мой островок, и даже… моя Родина.
– Тогда выходит, – сказал я, – что ты, Егор, родился на Авроре.
– Да пошли вы…
– И у меня Родина не одна, – решил добавить я.
– Ну да – еще один космополит. У Саныча и Питер – Родина, и Иерусалим, и кабинет обрезателя, а еще и диск. Полный набор. А у тебя что?
– Концерт.
– Ой, не могу, – заржал Егор. – Чем дальше в лес, тем больше партизаны. Какой концерт? Самый первый? У тебя видеокассета и видак в кармане?
– Нет. Просто на хорошем концерте я чувствую, что я дома. А на плохом – не чувствую. С хорошего концерта не хочется никуда уходить. И вообще, если меня пробирает, я чувствую, будто Бог со мной говорит со сцены. Но это бывает редко, таких концертов были единицы.
– А исполнитель кто? Имеет значение?
– Почти не имеет. Но одним дано, а другим не дано. И если дано, то он про это знает, и ты знаешь. И другие, кто пришли – тоже знают, только сказать не могут. А если не дано, то учись – не учись: пластика, ноты – все без толку.
– Я, в принципе, согласен, – сказал Саныч. – На хорошем концерте с тобой говорит Бог.
– Не сотвори себе кумира, Саныч, – сказано в Писании, и не поминай всуе.
– А я и не богохульствую, по мне так артист транслирует нечто, что прямо сейчас ближе всего к Богу. То, что тебе нужно прям в эту секунду. А если Бог сейчас с тобой не говорит, то на фиг такой концерт нужен. Это фуфло. Это и есть шоубиз. Когда говорят, что купив билет, увидишь Бога, а подсовывают фуфло.
– Да, чуваки, – вздохнул Егор. – Начал я про Аврору, а вы меня так загрузили, что я уже сам не рад. Но, похоже, что у каждого из нас есть свои острова, и есть те, кто помогает твоему кораблю не заблудиться в безграничном океане времен. Твой лоцман. Причем только твой.
Машина притормозила. Раздался стук каблуков по асфальту, потом щелчок. Дверь открылась, и Scooter сказал:
– Эй, выходите, приехали. Расходись по домам, завтра эвакуатор вашу тачку привезет, заплатите ему сто евро.
– Как сто евро? У меня машина пятьсот стоит, мы на тросе можем, за мной дядя приедет, – возмутился Егор.
– Здесь так не принято, поэтому – сто евро, – строго повторил Scooter, подняв жезл, и мы разбрелись по домам.
Возвращение
Если надо вернуться – Вселенная тебе поможет.
В Питере у нас оставался старый гараж с «Москвичом», который надо было продать, и я решил слетать на недельку домой, повидать старых друзей и заодно избавиться от металлолома. Я позвал Егора, и он согласился.
Егор Волков был личностью легендарной. Есть такие интеллигенты – в очочках, скромные, но изобретательные и искусные в тех вопросах, которые вызывают их живой и неподдельный интерес. Перед отъездом он успел поучиться в Питерском Политехе, слухи о его деяниях доходили до меня даже за бугром.
Прославился он тем, что мог на лекциях пить портвейн из своего футляра для очков, и это ему сходило с рук. Ибо гений есть гений, а в Политехе гениям прощали все. Тем более, что на экзаменах ниже четверки он не получал. Вытаскивает Егор на экзамене билет с вопросом. Если на лекции по данному вопросу он сидел на последней парте с «футляром для очков» в руках и резался попутно в покер, то получал четверку. А если внимательно слушал и записывал лекцию, то это была бесповоротная пятерка.
Другая легенда гласила, что, будучи человеком добрым и отзывчивым, ради спасения гриппующего друга Егор однажды провез 4 остановки на троллейбусе от знаменитого студенческого пивняка на Гражданке до Площади Мужества кружку пива (с пеной!), не дав умереть от простуды и жажды своему приятелю Коке. Причем, как и полагается, интеллигентно оплатив проезд. Нигде ж не написано, что с кружкой пива нельзя. А гражданин, между прочим, в общественном транспорте не распивал.
В общем, я позвал Егория отправиться погостить на Родину, и он с радостью согласился. Купив на распродаже два билета на самолет с серебристым крылом, мы отправились на Родину.
Наслаждение
Как нам вернуться домой,
Когда мы одни;
Я вошел в метро на Чернышевской. И надо ж было встетить Галю, на самом выходе, там, где те, кто ныряют, встречают тех, кто выныривает. Мне показалось странным ее выражение лица, и я перемахнул через небольшой турникет, чтобы просто поболтать.
Снимая плеер, она вдруг сказала:
– Слушай, это все странно, очень-очень странно.
– Что именно? – спросил я.
– Каждый день я езжу от Чернышевской до Пушкинской, я спускаюсь в метро после Универа в 14–45 и выхожу в 14–59, подхожу через минуту к продуктовому, где в этот момент открывают двери после обеденного перерыва.
– А что же тут странного? – удивился я.
– Дорога от входа до выхода занимает десять минут, плюс по две минуты на эскалаторы, плюс минута туда-сюда, итого пятнадцать минут.
– Так, и что? – спросил я.
– А то, что сегодня я доехала за девять минут, – многозначительно сказала она.
– Так у тебя просто часы спешат, дай-ка их сюда, – сказал я.
– Нет, часы тут ни при чем, – сказала Галя.
– Так не бывает, – сказал я.
– Бывает! – не унималась она.
– Может сегодня поезд быстрее ехал? – предположил я.
– Нет, тут дело в другом – сказала она.
– В чем же? – опять спросил я.
– Сегодня я взяла плеер – ответила она.
– И что с того? А, понял, ты просто бежала по эскалатору, вот тебе и ответ, – нашелся я.
– Нет, я стояла, как обычно, я все делаю одинаково, каждый день.
– Может поезд пустили какой-то скоростной? – продолжал я искать решение.
– Нет, поезд тут ни при чем.
– А что тогда?
– Вот – сказала она, показывая мне наушники.
– Наушники? – удивился я.
– Не совсем, то – что в наушниках – ответила она.
– А что у тебя в наушниках? Сверхсовременный ускоритель? – удивился я.
– Ты «Свободу» слыхал?
– Радио что ли? – ответил я вопросом на вопрос.
– Не тупи, «свобода это деревянный шест, ломающийся в руках на высоте семь метров и еще чуть-чуть»
– Конечно слыхал – это ж раннее – кивнул я.
– Так вот, сегодня я включила «Свободу», сходя на платформу на «Чернышевской», и закончила ее слушать на «Пушкинской». Потом я зашла на эскалатор, поднялась вверх, и подошла к стеклянной двери продуктового магазина.
– Так, и что? – опять спросил я.
– А то, что дверь была закрыта. И открыли ее только через пять минут, когда наступило 15–00. Я подошла к двери, она была закрыта. Тогда я посмотрела на часы, и вот тогда я действительно удивилась, потому что на них было 14–55. И через 5 минут продуктовый открыли.
– Я, кажется, понял – сказал я, – вас препод просто раньше отпустил.
– Нет, у нас звонок, и он прозвенел как обычно! – отрезала Галя.
– Слушай, а почему я встретил тебя на Чернышевской? – спросил я.
– Потому что я провожу эксперимент, – ответила Галя.
– Какой? – удивился я.
– Езжу туда-сюда, от Пушкинской до Чернышевской, в плеере и без плеера.
– И что? – спросил снова я.
– Со «Свободой» доезжаю за 10 минут, без «Свободы» за 15.
– Да ладно, – не поверил я.
– Правда, хочешь проверим? – ответила Галя.
– Давай, погнали, – решился я.
– Мы встали на эскалатор, Галя подготовила плеер и когда мы вошли на платформу нажала Play.
На «Свободе» меня с тех пор всегда вышибает сразу. Гитара простая, запись плохая, но что-то в ней есть, что-то, берущее… не за душу нет, за душу – это слишком мелко. Свобода берет тебя сразу за шкирку и вдруг ты взлетаешь как на аттракционе в Диво-острове под небеса, и невесомость вдруг со всей невероятной очевидностью показывает тебе, что ты жил от нее до нее, а то, что было между, почти не имеет значения, а если и имеет, то это то, строил ли ты из этого «между» трамплин туда, куда давно собирался и не мог вернуться, или бил баклуши, притворяясь, что эта очами видимая невероятность, в которую ты когда-то вообще не верил и есть «данная тебе в ощущениях»…
Свобода – это когда грызешь веревку зубами.
Свобода – соль простыней обмотанных вокруг тела
Новой победы измученной кашей признаний.
Свобода – шум лифта ночью, на кухне свет
Не от свечи. Зачем? просто для чтения книг
Свобода это когда ты ничей, ни в чем, нигде,
Ни за чем, никуда, ни во что, никогда.
Свобода – это деревянный шест,
Ломающийся в руках на высоте семь метров
И еще чуть-чуть.
Свобода – это пот на лбу это пот на висках,
Это забытое слово «забудь», это улыбка, да.
Это изумрудная чистота,
И вопрос – почему буквы вдоль белого листа черны?
И какое кому дело, что ты