Побывав в руках моих
Заставила захотеть забыть.
Я схожу с ума
Из какого ты теста свобода,
Я короную тебя, любимая,
Я короную тебя, любимая,
Я короную тебя, любимая.
Свобода, спасибо тебе, родная.
Ты колешь мне пальцы
Избалованное дитя,
Ты жалишь изгиб плеча
И не шутя ты шепчешь слова, звенящие в воздухе будней,
Ставшим вечным week-end’ом
Между тобой и мной,
Между тобой и мной,
Между тобой и мной.
Когда прозвучало последнее «между тобой и мной…», я услышал как металлический голос объявляет «Станция Пушкинская». Открыв глаза, увидел открывающиеся двери и торжествующее Галино лицо.
– Ну что, убедился? – спросила она
– Кажется, это пипец, – ответил я.
– А можно еще послушать? – попросил я.
– Погоди, пока ты все не забыл, согласись, что все так и было, как я сказала. Мы же проехали три станции, а песня длится чуть более пяти минут. – сказала Галя.
– Да, точно так и есть, все верно, – подтвердил я.
– И что теперь делать? – спросила Галя.
– Не знаю, – пожал я плечами.
Мы помолчали.
– Я знаешь про что подумал? – решил спросить я.
– Про что? – переспросила Галя.
– Вот представь, что ты в гостях, – начал я.
– Так, – кивнула Галя.
– И тебе дают горячее, картошку, предположим с курицей, – продолжил я.
– А при чем тут картошка?
– Да погоди ты, слушай дальше.
– Ну, слушаю, принесли картошку с курицей. – сказала Галя.
– Так вот, ты ешь картошку с курицей, но сама ждешь торт.
– Ха, было такое.
– Во, про то я тебе и намекаю. Ты ешь картошку с курицей, и время длится очень долго, оно почти остановилось, – продолжал я.
– Точно. – кивнула Галя.
– Потому что ты думаешь про торт, – продолжил я.
– Так, а дальше? – внимательно слушала она.
– Дальше приносят торт. Но штука в том, что ты его съедаешь за минуту, а то, за чем ты охотился, мгновенно ускользает из твоих рук.
– А при чем тут торт и Свобода? Что-то я не поняла. – спросила недоверчиво Галя. – я тебе про высокие материи, а ты мне про какой-то там торт.
– А при том, что у них есть кое-что похожее.
– Что же это? – спросила Галя заинтересованно.
– Наслаждение. – ответил я неожиданно для самого себя.
– Что-что?
– На-сла-жде-ни-е! – повторил я по слогам с победным видом.
– Ну допустим, немного похоже, хотя это и разного поля ягоды – сказала Галя.
– Наслаждение, во-первых, никогда не бывает долгим, оно мимолетно, а во-вторых, после него ты всегда возвращаешься к той двери, через которую зашел, а то, что было там, за дверью, кажется тебе эфемерным и почти несуществующим. И вообще, оно от слова «Сладкое», так что связь есть, еще какая!
– Послушай, я вот чего думаю – сказала Галя.
– Что? – спросил я.
– Если у нас такое Наслаждение, здесь, прямо в метро, среди этих сотен людей, то что же там происходит у тех, кто все это придумывает?
Я напрягся, попытавшись понять, но мозг не дал ответа.
– Наверное это и есть космос, – сказал я.
– Кажется, я поняла – сказала вдруг Галя.
– Что?
– Помнишь Эйнштейна и его теорию относительности? – спросила она.
– Ну да, – ответил я.
– Недаром он написал, что все относительно, – уверенно сказала Галя.
– Ну он не совсем так написал, там еще есть скорость света и все от нее зависит, и чем быстрее летит тело, тем больше скорость, потому что масса тела становится меньше.
– А я тебе про то и говорю, мы едем в метро, слушаем Свободу, и в голове у нас свет. И проблемы будто отступают. А значит, мы становимся легче. Ведь проблемы создают тяжесть.
– Точно, так все и есть, – подтвердил я.
– Может нам за это Нобелевку дадут? – спросила Галя.
– А что, может и дадут!? – ответил я, и мы рассмеялись, глядя на окружающих бегущих по своим делам прохожих.
С тех пор, если опаздываю, я всегда включаю «Свободу», ведь теперь я знаю, что опоздать невозможно.
Встреча
Поэты не предают свою Музу
Мы шли по Невскому, предаваясь воспоминаниям о школе, когда чья-то тяжелая рука легла на плечо Егора.
– Здорово, чувачок.
– Ни хрена себе. Дрозд, ты что ли? Откуда?
– Так я здесь живу.
Над нами возвышался гигант в кожаных штанах с развивающимися темными волосами и с гитарой за плечами.
– Слушай, а чем тогда закончилась вся эта история? Ты же ушел из института? Мы тебя месяц искали. Так и не понял никто, куда ты пропал? – спросил Егор.
– Первые полгода был ад. Я летел в пропасть, и чем быстрее я падал, тем дальше от меня отдалялось дно. Но я знал, я знал, что ни хрена больше не хочу. Ни сопромат, ни «вышка» меня не прельщали. Я кроме музыки ничем не мог заниматься. Понимаешь, просто не мог. На все наплевать было.
Я вставал в девять утра и ложился в одиннадцать вечера. Не бухал, не водил девиц и ни в чем предосудительном замечен не был. Все это время я играл на гитаре. Понимаешь, ни хрена больше не делал, просто играл на гитаре.
На такую мелочь, как повестки из военкомата не было желания и времени хоть как-то отреагировать. Все стуки в дверь игнорировал. Да и все равно в наушниках ничего не слышно.
– Я «не бренчал», мешая соседям спать. Аккуратненько, сидя в наушниках, с электрогитарой в руках, разучивал нотную грамоту с утра до вечера. В парикмахерскую не ходил. Через месяц лишили стипендии. Еще через 3 месяца родители перестали присылать матпомощь. В 91-ом сытых в моем окружении в принципе не было, не говоря уж об общаге Политеха.
Затянувшись, он продолжил:
– Из общаги я почти не выходил. Когда почувствовал, что могу хоть что-то изобразить на гитаре, стал выбираться в люди. Через полгода познакомился с басистом неплохим. Он подтянул ударника, одноклассника своего. Точку нашли, стали репетировать. У ударника была сестра, она в хоре пела. Стали на фесты звать. Там с Сохатой познакомился, а она уже как-то в нужный момент в хорошую команду пригласила.
– Я в Питере сейчас базируюсь, ищу квартиру или комнату. У тебя никто не сдает? – спросил верзила.
– Знакомые двушку сдают, – ответил Егор.
– Двушка дорого. Нужен тогда кто-то еще, – сказал Дрозд.
Инстинкт не подвел – я понял, что это свой.
– Давай я впишусь ненадолго, – предложил я. – Егор завтра улетает, а я еще должен тут по делам остаться.
– Заметано.
Дрозд
– Слушай, а кто этот чувак здоровенный в кожаных штанах? Я малость припух, когда увидал его? – спросил я Егора после.
– Это же Дрозд. Крутой мэн. Он с нами в Политех поступил. Все шло путем, пока он вдруг не пропал, – начал Егор.
– Куда пропал? – спросил я.
– Вот так просто не пришел в один прекрасный день на лабораторную по физике, и все тут. Прошла неделя, потом еще одна, а Дрозд все не появлялся.
– И что, никто этого не заметил в деканате? – удивился я
– Ну, мы-то с Санычем заметили. После занятий мы отправились в Политеховскую общагу на «Лесной».
– Где тут у Вас Дрозд, длинный такой? – говорю я.
– Да на третьем этаже он, в 305-ой, пьет видать, неделю уже из комнаты не выходит, – махнула рукой пожилая вахтерша.
Подходим мы с Санычем к 305-ой комнате, я почтительно постучал в дверь согнутым средним пальцем. Ответа не было. Тогда мы постучали сильнее, теперь уже кулаками. Тишина… Мы начали бешено колотить в дверь каблуками, развернувшись к ней спиной.
– Погоди, я лимонада куплю, горло пересохло, – сказал Егор, отойдя к ларьку.
– Давай.
– Ну вот, – отпив из горла, продолжил Егорий. Минут через десять из-за двери наконец раздался недовольный голос Дрозда:
– Кто там?
– Да мы это, Егор и я.
– Идите к черту, я занят, – недовольный голос указал нам ориентир для дальнейшего движения.
Но Саныч, как ты знаешь, парень настырный:
– Открывай, а то дверь вышибем.
– Я вас щас убью с ноги. Я бросил Политех, все, точка!
Рисковать мы не стали, тогда его габариты превышали наши с Санычем вместе взятые и давали основание полагать, что любое физическое столкновение закончится для нас фиаско…
Однако, много воды утекло, – добавил задумавшись Егор и отпил еще лимонада.
Рубеж
Но это просто рубеж, и я к нему готов,
Я отрекаюсь от своих прошлых слов.
Я забываю обо всем, я гашу свет.
Д.А.
Через неделю мы жили на «Достоевской», рядом с метро, занимая по комнате на втором этаже старинного дома с эркерами по Большой Московской.
Через две недели у Дрозда был концерт.
Возле клуба кучковались группки молодежи. Уже на подступах я уловил ту самую атмосферу, которую позже десятки раз ощущал перед концертами Гавроша… В какой бы точке мира они ни были.
У каждой группы предконцертная атмосфера своя. Со своим запахом, аурой и фоном. На «Алисе» небезопасно. Там уже на подступах воздух был колючим. «Аквариум» давал что-то мягкое, заманчивое и скорее восточное. На «Кино» как ни странно чувствовалась эдакая помесь вина и парфюма. (Но, то, возможно, было влияние Густава). Запах кедрового леса, опережающий выход «Калинового моста» на сцену витал еще за квартал.
Страшнее «Алисы» была лишь «Гражданская оборона». Этот поезд несся на космической скорости прямо в пропасть, несся безостановочно, неудержимо и фатально. И пассажиры-зрители этого поезда, судя по всему, неслись в бездну вместе с ним в своих черных футболках и кожанках с «Балтикой» наперевес.
Достаточно «зацепить» атмосферу и любой концерт уже с тобой, будто все случилось только вчера.
Только фестивали портили колорит. Фестивали несут все усредняющий запах пива. Ибо на фестивалях всё один винегрет, требующий скорее всеобщего угарного веселья, нежели позволяющий разглядеть в общей обойме каждый бриллиант по отдельности.