- Я полгода потратил на подготовку этой сделки. И я не единственный, кто надеялся на неё.
- Хорошо. Давай все обговорим, когда вернемся в Вегас.
- Словами делу не поможешь. Надо ехать. Сегодня его сестра еще в Шоу Лоу, но когда она узнает, что её братца и его тёлку размазали по всему ранчо…
- Хорош орать,- сказал Винс.
Лемми наблюдал за ними, сложив руки на груди, в нескольких футах слева от Винса, готовый в любой момент встать между ними. Остальные стояли группками по двое-трое, небритые, покрытые дорожной пылью, одетые в кожаные куртки и джинсовые жилетки с нашивками в виде эмблемы банды: черепом в индейском головном уборе из перьев и надписью снизу: «ПЛЕМЯ. Живи в дороге, в дороге умри». Они всегда были Племенем, хотя индейцев среди них не было, кроме разве что Персика, который утверждал, что был наполовину чероки, кроме случаев, когда ему хотелось побыть полуиспанцем или полуинком. Док говорил, что будь тот хоть полуэскимосом или полувикингом, все равно вышел бы кретин.
- Деньги пропали, - сказал Винс сыну. - Полгода тоже. Смирись.
Его сын молча стоял, желваки на его скулах вздулись. Правая рука сжала бутылку так, что побелели костяшки пальцев. Глядя на него сейчас, Винсу внезапно привиделся шестилетний Гон с лицом, запыленным так же, как сейчас, ездящий по дорожке из гравия на своем зеленом трехколесном велосипеде и подражавший звуку мотора. Винс и Мэри смеялись от души, глядя на выражение крайнего напряжения на лице сына, эдакого Воина Дорог из Детского сада. Сейчас, после того, как Гон раскроил голову человека лопатой, смешным ему это не казалось. Гон всегда был быстрым, и он перехватил Кларка, когда тот попытался сбежать, воспользовавшись сумятицей, вызванной стрельбой девушки. Может, он и не хотел его убивать. Гон ударил его всего лишь раз.
Винс открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но слов не было. Он повернулся и пошел к закусочной. Пройдя три шага, он услышал за спиной звон разбитой бутылки. Он обернулся и увидел, что Гон швырнул склянку о борт нефтевоза, туда, где пять секунд назад стоял Винс. Возможно, он целился в тень Винса.
Виски и осколки стекла стекали с потрепанной цистерны. Винс глянул на борт нефтевоза, и то, что он увидел, заставило его невольно вздрогнуть: на борту было выведено слово, и на мгновение Винсу показалось, что слово это БОЙНЯ. Но нет. Слово было: «ЛАФЛИН». Все, что Винс знал о Фрейде, могло уместиться менее чем в двадцать слов - элегантная седая бородка, сигара, думал, что дети хотят трахать своих родителей, - но не нужно было быть психологом, чтобы увидеть подсознательное чувство вины в действии. Винс бы рассмеялся, если бы не то, что он увидел потом.
В кабине нефтевоза сидел водитель. В руке, которая высунулась из окна, между двух пальцев была зажата дымящаяся сигарета. На предплечье была выцветшая татуировка: «Лучше смерть, чем бесчестье», которая выдавала в нем ветерана, что Винс мимоходом отметил для себя и тут же отбросил, чтобы обдумать позже или не обдумывать вовсе. Он пытался понять, что слышал этот парень, оценить опасность и решить, стоит ли вытаскивать Лафлина из его кабины, чтобы потолковать о том, о сём.
Винс все еще размышлял, когда машина с ревом и вонью пробудилась. Лафлин выбросил сигарету на парковку и отпустил воздушный тормоз. Трубы фуры изрыгнули черный дизельный дым, и она двинулась с места, перемалывая колесами гравий. Глядя, как машина отъезжает, Винс медленно вздохнул, чувствуя, как напряжение стало ослабевать. Он сомневался, что мужик слышал что-то, а если и слышал, то какая разница? Никто в здравом рассудке не станет с ними связываться. Должно быть, Лафлин понял, что его застали за подслушиванием, и решил убраться, пока цел.
Когда восемнадцатиколесник выехал на двухполосное шоссе, Винс уже отвернулся, и двинулся в забегаловку мимо своей банды. В следующий раз он увидит фуру почти через час.
Винс отправился поссать - мочевой пузырь донимал его последние тридцать миль - и по возвращении прошел мимо остальных, рассевшихся за двумя столиками. Было тихо, почти ни звука, кроме скрежета вилок по тарелкам да звона стаканов, опускаемых на стол. Говорил только Персик, да и то с самим собой. Персик говорил шепотом, изредка вздрагивая, словно окруженный роем воображаемых мошек…такая вот жуткая привычка. Остальные ушли в себя, не замечая друг друга, уставившись Бог знает на что внутренним взором. Кто-то из них, возможно, видел туалет после того, как Рой Клоуз изрубил девчонку. Остальные, должно быть, вспоминали Кларка, лежащего лицом вниз в грязи у задней двери с откляченной задницей, со штанами, полными дерьма, и лопатой в черепе. А кто-то, наверное, прикидывал, успеет ли домой к началу «Американских Гладиаторов», и будет ли выигрышным лотерейный билет, купленный вчера.
Все было иначе, когда они ехали проведать Кларка. Лучше. Сразу после восхода Племя остановилось в забегаловке, похожей на эту, и, хотя настроение было не праздничным, было много трепа и бородатых баек за кофе с пончиками. Док уселся за одним из столов и принялся разгадывать кроссворд, остальные же расселись вокруг него, заглядывая через плечо и подкалывая друг друга, мол, какая честь сидеть рядом с таким образованным человеком. Как и почти все из них, Док отсидел, у него во рту был золотой зуб вместо зуба, выбитого несколько лет назад полицейской дубинкой. Но он носил бифокальные очки, имел тонкие, почти аристократические черты лица, читал газеты, знал много всякого, типа столицы Кении или участников Войны Роз. Рой Клоуз покосился на кроссворд Дока и сказал:
- Лучше бы в кроссворде были вопросы о починке байков и ублажении девок. Например, слово из шести букв, то, что я делаю с твоей мамой, Док? На такое я бы ответил.
Док нахмурился.
- Я бы сказал «нервирую», но там восемь букв. Так что мой ответ «гневлю».
- Гневлю? - переспросил Рой, почесав в затылке.
- Точно. Ты её гневишь. Это значит, что при виде тебя ей хочется сплюнуть.
- Точняк. И это меня в ней и бесит. Я-то пытаюсь приучить её глотать после того, как я её «гневлю».
Все чуть со стульев не попадали от смеха. За соседним столом так же громко смеялись над рассказом Персика о том, зачем он решил закупорить себе яйца:
- Что меня подкупило, так это то, что за вазектомию надо заплатить всего один раз, чего не скажешь об абортах. Там, теоретически, предела вообще нет. Каждый трах – это потенциальная дыра в кармане. Этого не осознаешь, пока не оплатишь пару «чисток» и не призадумаешься, что этим деньгам нашлось бы лучшее применение. Да и после того, как малыша смывают в унитаз, сложно сохранить отношения, точно вам говорю. Это глас опыта!
Персику не нужно было шутить, он мог уморить, просто болтая о том, что у него на уме.
Теперь же Винс прошел мимо подавленных, с красными глазами, товарищей и уселся на стул у стойки рядом с Лемми.
- Как думаешь выбираться из этого дерьма, когда вернемся в Вегас? - спросил Винс.
- Смоемся,- ответил Лемми,- никому не скажем, куда. И ни разу не оглянемся.
Винс рассмеялся. Лемми нет. Он поднес свой кофе ко рту, но пить не стал, только посмотрел на него несколько секунд и поставил обратно.
- Что-то не так? - спросил Винс
- Не так, но дело не в кофе.
- Ты ведь не всерьез говорил про желание смыться, да?
- Мы в этом желании будем не одиноки, старик, - сказал Лемми, - Что Рой сделал с той девчонкой в ванной?
- Она его чуть не пристрелила, - Винс понизил голос так, чтобы больше никто его не услышал.
- Ей и семнадцати не было.
Винс ничего не ответил, да это было и не нужно.
- Большинство из этих парней никогда ничего подобного не видели, и я думаю, что самые умные из них при первой же возможности рванут на все четыре стороны. В поисках нового смысла жизни, - Винс снова рассмеялся, но Лемми только покосился на него.
- А теперь слушай, Кэп. Я убил своего брата, сев за руль вдрабадан пьяным, когда мне было восемнадцать. Когда я очнулся, я почуял запах его крови, в которой я был с головы до ног. Я пытался загнуться, записавшись в морскую пехоту, надеясь искупить содеянное, но ребята в черных пижамах не больно-то мне помогли. Что я лучше всего помню с той войны, это запах моих гниющих в джунглях ног. Запах, будто у тебя сортир в ботинках. Я, как и ты, был в тюрьме, и самым ужасным было не то, что я делал или видел. Самым ужасным был запах. Подмышки и задницы. Было тяжело. Но это не идет ни в какое сравнение с той хренью в духе Чарли Мэнсона, от которой мы теперь улепетываем. Я до сих пор не могу избавиться от вони, которая нахлынула, когда все кончилось. Как будто меня заперли в сортире, куда кто-то недавно насрал. Воздуха не хватает, а тем, что есть, дышать невозможно.
Он замолчал, повернулся на стуле и посмотрел на Винса:
- Знаешь, о чем я думаю с тех пор, как мы уехали? Лон Рифус переехал в Денвер и открыл там гараж. Он прислал мне открытку с горами Флешеронс. И я подумал, может быть, ему пригодится старик, который умеет крутить гайки. Думаю, к запаху сосен я бы приноровился.
Он снова замолчал и обвел взглядом людей, сидящих за столами.
- Те, кто не смоются, будут искать способы так или иначе вернуть то, что они потеряли. И тебе эти способы не понравятся. Поскольку это сумасшествие с наркотой еще не закончилось. Это только начало, касса перед платной дорогой. Слишком много бабок крутится в этом деле, чтобы просто взять и выйти из него, а те, кто мет продает, сами на нём и сидят, а потом творят всякую хреноту. Девка, которая пыталась подстрелить Роя, сидела на нем и поэтому пыталась его убить, Рой и сам сидит на нем и поэтому он изрубил её на сорок долбаных кусочков своим гребаным мачете. Да и, в конце концов, кто, блядь, кроме торчка, будет носить с собой мачете?
- Давай не будем о Рое. Я бы с радостью засунул Малыша ему в жопу и посмотрел, как у него из глаз искры посыпятся, - сказал Винс, и на этот раз Лемми рассмеялся. Выдумывать разнообразные применения для Малыша было их старой забавой.