Не прошло двух лет, жизнь вошла в привычное русло. Врачи отстали, а Насте я сделался помощником – по дому убирался, готовил, стирал. От прошлой немочи осталось только головокружение. Иногда поплывет все ни к селу, ни к городу, особенно, если забеспокоишься. Но это делу не помеха. Пришла пора о настоящей работе задуматься.
Учился я в Москве в Ветеринарной академии Скрябина. Окончил с красным дипломом. По словам Насти, всегда был человеком работящим, малопьющим.
До аварии часто ездил в столицу, пытался открыть частную ветклинику, а возвращался из поездок всегда мрачный: жаловался на неудачи, сложности в общении, говорил, что мечтаю проводить больше времени с семьей.
Так или иначе, когда встал на ноги и окреп в новой жизни, к животным больше не тянуло. Рядом по Ленпроспекту (мы живем в районе Жаровихи) открылась вакансия рамщика. Почитал литературу и устроился. Профессия, как я уже говорил, хорошая.
Еще скажу пару слов о супруге. Настя работает врачом-логопедом в детской больнице. Нрава она веселого, никогда не скучает. Иногда и потанцевать любит, и песню может спеть, особенно, если выпьет. Я по сравнению с ней даже сычом могу показаться.
Глаза у нее чуть раскосые, северные, нос широкий. Зубы молочно-белые, идеально ровные. Кожа гладкая. Ростом Настя выше меня, но в движениях присутствует скромность – как будто стесняется. Особенно нравится голос жены – неторопливый и рассудительный. «Медовый», как теща говорит. Нельзя не заслушаться.
Кроме того, Настя мастерица готовить. Таких пельменей во всем Архангельске не сыскать. Всегда сажусь и смотрю, как она ловко прищипывает краешки теста. Стыдно признаться – по телу бегут мурашки. Помню, прикасались эти пальчики ко мне, когда лежал я на диване обездвиженный.
Семья моей жены большая: брат, жена брата, две их дочери. Плюс живы Настины родители. Все эти люди, так или иначе, помогали мне оклематься, почему и хочу рассказать о каждом из них.
Настин отец, мой тесть, Петр Ефимович Рогов, работает инженером по технике безопасности на рыбоперерабатывающем заводе. Это мужчина добрый, умный, образованный. Все что угодно починит. Часто он сидел со мной, приходя с работы, когда Настя не могла. Читал «Трех мушкетеров». Я, дурак, будил его, если засыпал он посреди интересного места.
Теща, Вера Игоревна Рогова, тоже проводила со мной много времени. Ее любимое блюдо – треска с картошкой. Вроде просто, а как запахнет с кухни, с ума сойдешь. Нальет немного маслица в треску, картошечку подавит, вот и готова лучшая на свете закуска. Еще небольшой ее рецепт – натрите чесноком корку черного хлеба.
Мне кажется, Вера Игоревна мудрая женщина и настоящее управление семьей крепко в своих руках держит. Петр Ефимович никогда ей поперек слова не скажет.
Настин брат, Евгений, пошел в отца по части способностей. Починить может что угодно. Сейчас работает в гастрономе – меняет батарейки, заводит часы, изготовляет ключи. А раньше был ювелиром и до сих пор может сделать любое украшение. Вот уж у кого руки золотые! Меня Женя научил ездить на велосипеде и играть в футбол. Мы с Митей до сих пор в свободную минуту выходим погонять мяч.
Жена Евгения, Людмила, работает воспитателем в детском саду. Это приятная женщина с мягкими на вид губами. Чем-то напоминает мне Настю – такая же неторопливая и плавная в движениях.
У Евгения и Людмилы – две дочки-близняшки: Лика и Вика. Сейчас им по десять. Девчонки заводные, веселые – и поют, и танцуют, и рисуют гуашью. Каждый раз, как приезжают, перед нами целое представление разыгрывают. Я думаю, такое всестороннее развитие получилось благодаря Людмиле, которая с утра до ночи с детьми занимается.
Семья у нас дружная. В любой момент стараемся вместе собираться. Удобно, что Настины родители живут тоже на Жаровихе. А Евгений с Людмилой приезжают аж с деревни Гневашево, где у них деревянный дом с зимним отоплением. Летом привозят свежие овощи, огурцы мы Женькины солим. Дом Евгений справил собственными руками при помощи моего бруса (то есть мною лично заготовленного).
Мы с Настей и Митей живем в трехкомнатной квартире ни много ни мало на шестьдесят три квадрата. Располагается она как раз напротив того места, где должны были построить бизнес-центр, да так и не построили. Хотя Настя говорит, даже макет в музее остался – там и магазин должен был быть, и ресторан, и торговый центр. Как раз перед тем, как я память потерял, строительство заморозили. Хотя мы уже чего только не напланировали.
У Митьки своя комната, вся обвешанная афишами футболистов. Имеются также небольшая гостиная и наша спальня. Есть плазменный телевизор, посудомоечная и стиральная машины, блендер и соковыжималка. В квартире недавно я поклеил обои, заменил паркет. Настя увлекается домашними растениями – так сковал для нее красивые подставки под кашпо. Пришлось у знакомого кузнеца с работы подучиться. Сейчас откладываем деньги на автомобиль. В летнее время ездим в деревню к дяде Жене удить рыбку.
Моя мать, Гаркунова Инга Анатольевна, содержится в ширшинском психоневрологическом интернате на Талажском шоссе. Она почти не двигается и не говорит – нуждается в ежедневном уходе. В аварию я попал, возвращаясь от нее. За сиделку платим двадцать тысяч в месяц. Деньги для нас немалые – поровну вычитаем из зарплат. Настина зарплата на треть больше моей.
Мой отец, Гаркунов Тихон Петрович, работал стармехом на траулере. Умер до аварии. О нем мне совсем ничего не известно.
Попытки найти людей, которые могли бы что-нибудь рассказать о моем прошлом, успехом не увенчались. По московским телефонам из старой записной книги никому дозвониться не удалось. Из знакомых да старых приятелей выискался только некий Василий Спиридонов. Вроде в школе учились вместе. По словам Насти, жил он напротив моей старой квартиры в районе Варавина, где Фактория, а если точнее, на улице Воронина.
Больше года назад, в конце лета, мы к нему наведались. Двор я неожиданно узнал: старую котельную с черной трубой; столбы для веревок, на которых сушится белье; пятиэтажный дом силикатного кирпича.
Поднялись на третий этаж: Настя показала мою дверь. Я прислонился к холодному дерматину. Услышу ли свой голос? Нет, тихо.
Напротив – еще деревянная, крашенная коричневой краской, со ржавым почтовым ящиком дверь того самого Спиридонова.
Перед тем как позвонить, заволновался: встреча с прошлым. Голова закружилась.
Вышел алкоголик. Ноги тонкие, трясется, глаза, как у окуня на прилавке, – кроваво-оловянные. «Здравствуй, Вася», – супруга произносит, она его раньше знала немного. Ни слова не сказав, повел нас гостеприимный хозяин на кухню. В помещении находиться было невозможно по причине запаха.
«Что же ты с другом не поздороваешься?» – когда за пустой стол сели, Настя спрашивает. «Да, какой он мне друг». – «А кто же?» – «А никто». – «Не стыдно тебе, Вася? Миша в аварию попал, памяти лишился. Пытается узнать, каким он был. Неужели помочь не можешь?» Вася только ухмыльнулся и на Настю зыркнул. «Чего тебе надо от меня?» – спрашивает. Я кулаки сжал, а жена под столом меня по коленке гладит, сама же к Спиридонову ластится – и все ради меня. «Ну расскажи, какой он был? Ну что тебе стоит? Чего ты злой такой, Васенька? Неужели ничего не помнишь?» – «Помню, почему же, – хитро подмигивает. – Как мы с тобой гуляли помню». – «Ну, это было-то два раза всего». – «И чего?» – «Чего?» – «Про Мишу-то?» – «Про Мишу… да так себе, средней паршивости человечек, зазнавался много. Гнилой изнутри». – «Зачем такие вещи говоришь?..» – расстроилась Настена. «Говорю как есть».
Так и простились, лучше бы не ходили. До сих пор перед глазами этот дружок. Глядит искоса, мутно, сам ноздреватый, фиолетовый… Что я ему сделал? Настя сказала, это от выпивки и несчастной семейной жизни. Я у Спиридонова ее отбил, вот он и бесится, ни с кем познакомиться не может.
Одиннадцатого апреля я вышел с проходной Второго лесозавода. Было это где-то в седьмом часу, то есть до сумерек еще оставалось время. Погода стояла сухая, солнечная. В автобус садиться не хотелось, и мной было принято решение пройтись. Благо до дома пешим ходом не более минут сорока – максимум, часа.
На противоположной стороне Ленинградского проспекта напротив проходной стояло такси, которого я поначалу не заметил. При моем появлении из него выскочила женщина. На ней было рябинового цвета пальто, бежевый шарф в клетку и черные лакированные туфли. Почему обратил внимание на туфли – потому что не соответствовали нашему климату. То есть женщина, скорей всего, не местная.
Встала, мнется, – прямо на проезжей части. В линию тени от забора не входит. Хорошо запомнился пар из ярко крашенного рта. «Привет, – говорит. – Ты меня, наверно, не помнишь». – «Что-то, – говорю, – припоминаю». – «Понятно… Поехали, поговорим?»
Когда сели в машину, женщина объяснила, что прибыла из Москвы, а сейчас мы направляемся в Пур-Наволок, где часто встречались раньше. Это дорогая гостиница у нас в центре, при новой жизни я туда не заходил.
Теперь попробую описать приметы женщины: среднего роста, тощая, скорее бледная, с довольно гладкой кожей. Глаза недобрые, внимательные. Разговаривает свысока, как с маленьким, а сама при этом нервничает. Ощущение остается, что либо скрытничает, либо пытается обмануть. Внешность мне показалась знакомой.
Зайдя в гостиницу, поднялись на последний этаж – сразу в ресторан. Я с такой высоты окрестностей никогда не обозревал. А картина, надо сказать, красивая. Солнце бросает последние лучи. Розовая полоса Северной Двины внизу с черной проплешиной полыньи, свободолюбивые чайки. Вдали хорошо просматриваются Мосеев остров и район Гневашево, где обитает шурин. Даже мысль закралась: а что, если бинокль наведет?
«Меня Мария зовут», – представилась женщина и заказала бутылку вина. «Я вообще не особо пьющий», – говорю. «Да это ж вино». – «Ну, ладно». – «Как ты живешь, Миша? Сколько лет прошло?» – «Не меньше шестнадцати». – «А то и больше». – «Вот этого сказать не могу, поскольку до аварии себя не помню».