Расхохотался Они величаво, —
Не зная, куда деть свою морковь!
Еще один, алкающий причала!
Но почему не хочешь ты себе
Быть братом и любовником, дружище?
Зачем чужие лешие тебе,
В твоем уютном, добром домовище?»
«Служить любви – великая печаль,
Кому-то подчиняяся всечасно,
Зовет стрелу и манит слово «даль»,
Ведь не напрасно только, что напрасно.
Пусть жизнь – мгновенье, но ее прожить
Я не хотел бы, как отец, плутая.
Дерзаю лживый лабиринт пробить
И как снежинка, ниспадя, растаять».
«Ну, что ж, хозяин-барин, как хотишь,
А я тогда исчезну восвояси,
Смотрю, любитель ты поговорить, братиш,
Хоть ангел, но закованный во мясе».
Сказав так, Они был таков совсем, как дым,
Но что-то радоваться победе,
Противилось во мне – так седым
Беспутникам двум на велосипеде
Противилась бы совесть красотой
Невинности одаренной крестьянки.
Пока еще не кончен подвиг мой,
Не связаны из хвороста вязанки.
Я молча к мотоциклу подошел,
Погладил, оседлал, как делал часто.
«Где же Сергей?» – вопрос на ум пришел.
Доехать-то он должен был за час-то.
И, развернувшись на дороге вспять,
Я покатил размеренно обратно,
С тревожной жутью вглядываясь в рать
Стволов, свет трассы обступивших
жадно.
Как на карачках ползали по ней
Тупые толстопузые гиганты,
Тащили грузы разных областей,
Коленопреклоненные атланты.
Серегу отыскал в кювете я,
Километрах в пяти-шести от схватки,
В борщевике, с обломками руля.
И Ниндзя верный стыл поодаль всмятку.
Я «Яму» заглушил и подошел,
Я с головы его снял черный Айкон,
Серега выдохнул, он был еще живой,
«Ты тут, мой друг, – сказал Серега кратко.
Боялся дух я испустить,
Один, оставленный тобою,
Ведь обо мне ты мог забыть
В пылу сражения, не скрою
Твое лицо дарит мне свет,
С ним не страшусь войти я в царство,
Откуда выхода уж нет.
Какое демонов коварство…
Ведь можно было счастья нам
Рвать гроздья во степях Урала,
Сплетаясь на матрасе по волнам
Катится чистого Байкала…»
Не в силах боль переварить,
Склонился я на грудь Сереги.
«Я не смогу тебя забыть,
Пусты теперь мне все дороги…»
И лишь я это произнес,
Как в небесах раздался хохот,
Мелькнул там Микки звездолет,
А в нем Слона вертлявый хобот.
Злобы и зависти полны,
Смеялись демоны над нами,
Ведь не могли стерпеть Они
Что счастливы не только ками.
«Теперь ты в курсе, – прогремел
Слоновий бас в тиши кюветной, —
Что человеческий удел —
Канавы местности болотной.
Кого-то отнимает смерть,
Кого-то жизнь, кого-то тачки,
Кого-то просто круговерть
Вечно стирающейся прачки.
Ты должен стены возводить,
Ты должен жить самим собою,
Себя ты должен полюбить,
Ты из себя навечно скроен.
Не перекладывай себя
На плечи слабенького братца,
У каждого своя башка,
Не надо плакать и брыкаться».
Еще секунда, и Они
Исчезли в звездном небосклоне,
Серегу я прижал к груди,
Он хладен был, как падший Ронин.
И, слезы вытерев, поднял,
И, протерев от липкой грязи,
К себе Серегу примотал
Посредством крепкой перевязи.
Вы были правы всем, Они,
Акромя одного лишь пункта,
Что человеческие дни
Мне не сулила мать-капуста.
Другой я царь и господин
И раз решил, не отступлюся,
Коня седлаю не один,
Но с другом на седло сажуся.
Мой милый, первая любовь,
Тебе служить я вечно буду,
Покуда не остынет кровь
Клянусь, тебя я не забуду.
Мы вдаль несемся на заре,
Палатка с нами, все, что кроме,
Пусть ожидает на дворе,
Для нас важна погода в доме.
Победеносно вилли дав
(то есть встав на колесо),
Мы мчимся в бездну,
Я буду ехать по прямой,
А там исчезну,
Чтоб в Идзанами вдоволь мы
Сэфути сэккуса вкусили
(то есть насладились радостями любви в загробном царстве),
Я – укэ, тати будешь ты
(понятия из японской гей-культуры):
Мы кубки вечности испили.
7. Мария
Мне 35, и я одинокая женщина. Звучит страшновато, хорошо, что отчитываться уже не перед кем. Можно жить, как живешь, на съемной квартире. Место мне нравится. Было время, когда раздражало, а теперь нравится. И звуки поездов нравятся: дают какую-то перспективу. Вообще, Бутово – самый экологически чистый район Москвы. Рядом пруды и большой лесопарк. Можно гулять, греться на солнышке.
Галя недавно скинула тибетский тест. Выбираешь цвет, вкус, запах, что-то еще, и тебе рассказывают о твоем психофизическом состоянии. Результаты полностью совпали с моими ощущениями. Мне надо научиться принимать и любить себя, перестать гнаться за тем, что сама себе напридумывала. «Ноль без палочки», а ты уверена, что это твои мысли? На сегодняшний день удалось поставить точку в мучительных отношениях, длившихся половину жизни, – уже неплохо. Я понимаю это, потому что не испытываю никакой жалости. Мне все равно, что с ним. Пусть сам разгребает свои завалы.
Жаль, в квартире еще остаются его следы. Кухня в деревенском стиле с деревянными шкафчиками и коричневой плиткой. Гостиная с желтым раскладным диваном в подсолнухах и пятнистыми шторами, наспех выбранными в ИКЕА в один дождливый день. Не могу избавиться от ощущения, что все это дешевая бутафория. И надо бы выбросить, но пока нет сил.
Пару лет назад я трудоустроилась. Работаю аналитиком департамента стратегии и развития бизнеса в одном банке, который нашла случайно – по принципу близости к дому. На данный момент место полностью меня устраивает. Все самое прекрасное находится на расстоянии вытянутой руки, как учат восточные мудрецы. Нужно просто выдохнуть, чтобы начать замечать.
Вокруг коллектив, люди, у каждого свои вызовы, своя ежедневная борьба. Мы обмениваемся энергией, говорим друг другу добрые слова по утрам, и больше ничего не кажется непреодолимым.
В ближайшее время все-таки оформлю ипотеку, зарплата позволяет. Интересно попробовать пожить в собственной квартире. Если брать приличную двушку, лет за семь можно отдать. Свой дом я много раз представляла. Что-то скандинавское, с белыми стенами и мебелью пастельных цветов. При этом ни в коем случае не холодное. В двери из прихожей можно вставить разноцветные стеклышки, как в лампе, которую тот, кого я не хочу называть, утащил в свое логово. Чтобы зимним вечером, когда возвращаешься домой, сразу хотелось улыбнуться. Плюс, я обязательно заведу домашних питомцев: хоть хомячка.
Утро прекрасного теплого майского дня. Пустая дорога, радио «Релакс». В открытое окно стучится весенний ветер. Выпивать иногда можно, но не напиваться. Я чувствую себя на двадцать и могу быть счастлива.
В Ветеринарную академию поступила, потому что так хотела мать. Всю жизнь она проработала на Томской птицефабрике – то птицеводом, то упаковщицей леденцов, то технологом, то инженером, то начальником кадрового отдела. Рассказывая, почему мне надо ехать в Москву, мама говорила – так, по крайней мере, «у тебя будет в руках профессия» и «ты не пропадешь». Отличная мотивация, нечего сказать. Наверно, не могла себе представить, что в мире бывают вещи постабильнее конвейера с тушками. Или что где-то есть люди, которые стоят на ногах крепче, чем ветеринары и зоотехники.
С детства я как дура зубрила биологию. Могла подробно рассказать жизненный цикл белка. Разобралась в генетике, запомнила названия всех костей из маминого атласа. Препод у нас был страшный, сутулый и волосатый. Он меня хвалил, а мне досадно делалось. В классе его называли евреем, хотя по национальности он был армянин.
Помню, как загордилась мать, вернувшись однажды с родительского собрания. «Ты посмотри, какой у меня уникум растет в колготах, – говорила она своей подруге, тете Валентине, под рюмочку кагора. – Редкое сочетание аналитических и синтетических способностей. Встречается у двух процентов людей. Пороть только некому».
Внешне мама всегда была хрупкой женщиной, непохожий на тех, с кем работала. Ей нравилось, когда ее называли «Тоненька». Люблю ее старые фотографии. В двадцать она была одно лицо с Грейс Келли. По легенде, среди наших предков затесалась аристократка, влюбившаяся в конокрада и уехавшая за ним в Сибирь. Хотя документальных подтверждений нет. Только устный рассказ одной дальней родственницы в пересказе другой, которую никто не видел.
Об отце мама не рассказывала, сколько я ее ни просила, поэтому мне пришлось выдумать его самому. Он был великим ученым и жил в башне из голубого стекла.
Тем не менее, заходя за матерью, я вглядывалась в мужчин, проходивших мимо в перепачканных кровью халатах. Боялась, что во мне что-нибудь отзовется. Такое вот странное противоречие.
Воспитывала меня мама одна. Откладывала деньги на институт в ящик секретера, запиравшийся на ключик. Я с ней редко спорила – лишь бы не расстраивать. Каждый день Тоненька предупреждала, что скоро умрет. Жаловалось то на печень, то на почки, то на хрипы в легких. Просила не говорить громко, а то голова раскалывается. Помыть посуду – кости ломит. Внести плату за квартиру – давление скачет.
Эта печать вечного гадкого утенка на мне от матери. Она жила с сознанием, что могла бы, если бы захотела. Те, кто чего-то достиг, – лживые и продажные. А мы не такие, мы честные.