Со звоном мелких монеток каждый день в ненасытную свинью-копилку падали скупые слова. «Как ты там?» – «Жена родила». «Скучаю». – «Проверь, что с клетками, вернусь – начнем». Чтобы не сойти с ума, я неслась в лабораторию, проверить, как там растут сфероиды из милых сердцу клеток.
Из Архангельска Гаркунов сразу полетел в Мюнхен. «Целая вселенная у меня там», – писал он радостно, прикрепляя джипег области яичек с мириадами светящихся ядер. Через пару недель у него уже была «болванка», программа для принтера, моделирующая печать.
Помню конец октября, темный и холодный дождливый день. Зачем-то я поперлась встречать Михаила Тихоновича в аэропорт. Стояла в зале прилета среди водил и мужиков с картонками. Мимо проплывали возвращавшиеся домой пассажиры – загорелые и яркие, как экзотические фрукты, завернутые каждый в свою сеточку.
Гаркунов выкатился чуть ли не последним. Придушив меня и исколов щетиной, сказал, что жутко соскучился. Выглядел он отлично. Прикупил твидовое пальто в Германии, какие-то нобелевские брюки и вельветовый зеленый пиджак. Я всегда переживала, что российские ученые ходят как бомжи. Это от матери. Она интересно одевалась, несмотря на мизерную зарплату, – никто не должен был заподозрить, что мы хрен без соли доедаем.
В аэроэкспрессе Гаркунов не закрывал рта: рассказывал про баварские колбаски, женщин, с ног до головы увешанных пивными кружками, про огромные зарплаты немецких врачей, показывал фотографии Мюнхенского технического университета, философствовал, что дилемма «жить или исследовать жизнь», типично русская. Можно совмещать. Закидывая руку мне на плечо, посасывал виски из купленной в дьюти-фри пластиковой фляжки. Приобретем плетеный домик в Баварии с высоченными потолками. Заведем садик, будем газоны стричь. Все это вполне достижимо, надо нам только запатентовать ноу-хау. «Мы», «нас», «нами». Картина маслом.
Расчетное время печати составляло почти месяц. За этот период репринт должен был полностью сформироваться. При условии, что все печатающие устройства будут работать одновременно, каждый день, час и секунду, без перерывов.
И вот настало 20 октября. Мы запаслись продуктами, отключили мобильные и приготовились засесть в лаборатории. В институте я сказала, что поехала к матери, которой стало плохо. Михаил Тихонович волновался. Никогда я не любила больше, чем в тот миг, его птичий профиль, растрепанные волосы и безумные глаза. Принтер зашептал-зацокотал-защелкал, каретки покатились.
Мы стояли в стерилизованном боксе в белых халатах с марлевыми повязками на лицах и смотрели, как над кушеткой формируется пористая костная ткать, похожая на простейших обитателей морских глубин – полипов или губок. Шприцы капали тканью, которая моментально застывала, как мокрый песок, срывающийся с пальцев ребенка. Не думаю, что мы в полной мере осознавали происходящее.
Дежурить договорились посменно. Однажды мне не спалось, я зашла в лабораторию и застала Мишу в слезах. На кушетке лежал скелет, кое-где обвитый волокнами мышц, украшенный гранатовым кровеносным деревом, с рубиновым сердцем, пару раз затравленно сократившимся в лапах белого паука грудной клетки. Упершись локтями в стол с мониторами и подперев щеки, любимый смотрел через стекло. Я подошла, положила руку ему на спину. «Так все просто, – лепетал он. – Господи… неужели это я и есть?»
Принтер ткал серо-розовую пену легких или выстилал кружевом сосудов внутренний слой мочевого пузыря, похожего на инжир. От мыслей, что вот он, Гаркунов, организм начинал зудеть и чесаться.
В закрытом помещении стояла сплошная кромешная ночь. Встречались мы дважды в сутки – в девять утра и в девять вечера. Кто-то из нас засыпал, кто-то еще не проснулся. Молча завтракали или ужинали и расходились в разные стороны. Психологически это было тяжело, и однажды я не выдержала. «Ты меня ни разу не обнял за три недели». – «Но мы ведь работаем». – «И что? Мне можно уделить хотя бы немного внимания? Зачем я вообще ввязалась?» – «То есть тебе это все не нужно, правильно я понимаю? – подхватил Гаркунов, который выглядел последнее время каким-то полинявшим. – А кто ты вообще такая? Что ты здесь делаешь? Ты ученый или домохозяйка? Когда им нужно, они кусок изо рта вырвут, а так самые несчастненькие! Обнимите ее! Ну, так вали на все четыре стороны!»
Я кивнула и стала собираться. Себя он копирует, драгоценного. Во мне клокотал гнев. Гаркунов сидел над своими хлопьями, размазывал их по тарелке и глядел, как я пытаюсь засунуть руку в рукав, где застряла шапка. Когда я нацепила шарф, соблаговолил встать и подойти. «Маша, ну, хватит. Серьезно. Я думал, мы вместе, а ты…» – «Слушай, почему ты такой тупой?» – «Наверно, ты права…» – «Мне надоело. Никто об этом не знает. Тереховой ты ничего не рассказал. Она думает, я тут цыплят подкармливаю…» – «Слушай, – Гаркунов поморщился, как будто съел несвежее. – Мы вымотаны. Не надо истерик, пожалуйста. Все скоро закончится. Давай соберемся и доделаем. Я так не выдержу…» Он схватился за сердце и опустился обратно за стол. Я еще постояла немного в пальто. «Тереховой расскажу, обещаю», – раздался его слабый голос.
Когда принтер капнул последней клеткой эпителия на Гаркунова-второго, лежавшего обнаженным, чуть поблескивающим на кушетке, сказать, оживет он или нет, было невозможно. По мне, так нет. При этом какое-то невнятное шевеление, похожее на сердцебиение, мы зафиксировали. Но выглядело это так же безнадежно, как открытый глаз цыпленка. Оставив репринт в замороженном состоянии, мы вырубились и проспали двое суток.
Меня разбудил голос, исполненной глубокой грусти. «Кажется, он ожил». Я встала и подошла к боксу. Кардиограф фиксировал сигнал. «Невероятно», – сказала я. «Да», – отозвался Гаркунов.
Мы открыли дверь и вышли на улицу. Была торжественная ночь. На крышах, ветках и стволах лежал только что выпавший снег. Где-то лаяла собака. За бетонным забором шелестели зимними липучками легковушки, тарахтели, стуча кузовами, редкие грузовики.
Гаркунов посмотрел в небо. «А ты не верила, – произнес он, прижимая мою голову к своей груди. – Значит, я теперь могу без посторонних размножаться…» – «Только хорошо ли это?» – «Посмотрим».
Михаил Тихонович сказал, что теперь надо отвезти репринта в Архангельск к Насте. Содержать его сами мы не потянем, а понаблюдать за ним в естественных условиях необходимо.
Он собирался инсценировать автокатастрофу, подложить копию вместо себя. Полное отсутствие памяти и вообще любые возможные дефекты сойдут за последствия. Настя либо поставит, либо не поставит шкурку на ноги. Если нет, будет безумно жаль, как выразился Михаил Тихонович. Зато мы обретем свободу.
Мне доверили важную часть операции. Пока Гаркунов будет прощаться с женой и ребенком, я должна замести следы в лаборатории и привезти репринт из Москвы в Архангельск. Для этого мы заранее купили подержанный фургон-рефрижератор с надписью «Несушка. Замороженные окорочка». На взгляд Михаила Тихоновича, он вызывал меньше подозрений.
Мы сняли квартиру в Бутове у железной дороги, подальше от всех. У меня были сутки, чтобы перевезти туда копировальный аппарат. Потом я переодела синеватое тело в джинсовку и свитер Гаркунова, закатила кушетку в фургон, со всех сторон обложила репринта льдом. Пока ехала, все казалось, что он просыпается. Чудились прикосновения к шее холодной руки.
Рисковала ли я? Конечно. Если бы меня остановили, обвинения в убийстве сложно было бы избежать. Но ничего подобного не случилось. Добралась вовремя и была в условленной точке среди елового леса глубокой ночью в конце октября. Бледный Михаил Тихонович, кутаясь в немецкое пальтьецо, ходил взад-вперед между мохнатыми стволами. Мы разложили репринта у разбитой «Волги», позвонили в полицию, и только после этого Гаркунов признался, что не до конца уверен в том, правильно ли поступает.
В Архангельске Михаил Тихонович снял на мое имя люкс в гостинице «Пур-Наволок». Я никогда не видела подобной роскоши – все белое, ковры, золоченая кровать, джакузи с радио. Гаркунов заказывал в номер вино и дорогие французские сыры, трюфеля и фуа-гра, все, чего я раньше не пробовала. Водил на ужины в гостиничный ресторан с видом на Двину. Произносил тосты и благодарил за то, что я для него сделала. Пока мы экспериментировали с режимами гидромассажа просторной джакузи, делился дорогими сердцу воспоминаниями. Рассказывал, почему стал ветеринаром. Его завораживало биологическое многообразие мира, в котором кроются невероятные возможности для человека. Известны семь видов практически нестареющих многоклеточных. Если рассечь гидру надвое, то обе части регенерируют до полноценной особи. Разве это не удивительно? А малые огненные муравьи, самцы и самки которых клонируются независимо, так что генофонды полов не смешиваются? Идеальная форма общества!
Вскоре выяснилось, что для меня есть еще одно задание. Надо передать Насте «труды» Михаила Тихоновича. Там было только про цыплят, на случай, если нашей научной деятельностью заинтересуются.
После пяти великолепных дней я взяла потертый чемоданчик и вышла из гостиницы на пустую, продуваемую всеми ветрами набережную. К этому времени мы уже знали, что репринт выжил.
За окнами такси поплыла взъерошенная Двина с пляжем, похожим на лобок пожилой женщины. Вдоль забора, над которым бегали кривоногие краны, спешили, вжав головы, кургузые люди.
Такси остановилось у пятиэтажной панельки. Точь-в-точь дом при птицефабрике, где прошло мое детство! Перед окнами, как у нас, детская площадка – покосивший грибок, песочница, железная горка с длинным стертым языком. Дальше плешивый пустырь с пучками сухой травы и колтунами кустов. Футбольная коробка. Гигантская заросшая яма. Вышки, провода, пара чаек и низкое серое небо без облаков. Я достала мобильник и, ежась на ветру, набрала номер.
«Анастасия Игоревна. Добрый день. Вас беспокоят… из Ветеринарной академии… коллега вашего супруга. Меня зовут Мария Тихомирова. Мы недавно узнали о том, что произошло. Я хотела передать вам некоторые вещи и бумаги Михаила Тихоновича». «Да», – раздался глухой безжизненный голос. На заднем фоне пищал ребенок. «Я уже тут, перед вашим домом». – «Поднимайтесь, третий этаж, квартира сорок семь».