Тем не менее мною принято решение. Деньги, полученные от продажи квартиры матери в Томске, я перечислю на счет Михаила Тихоновича, чтобы он потратил их на продолжение эксперимента. Да, понимаю, самой ничего не останется, придется поголодать. Но надо, чтобы дело было доведено до конца, а ты, Гаркунов, реализовался. Не давая договорить, он сотрясался в рыданиях. Становился на колени. Я тоже вставала на колени перед ним. И так далее, и тому подобное. Фиолетовые, темно-зеленые, бардовые налитые перезрелые слова валились из меня, как из рога изобилия, не давая спать.
А потом Миша на самом деле явился. Хотя мне показалось, что это был вызванный мною призрак. Почерневшая фигура занесла холод на кухню, посидела немного, поковырялась в ногтях. «Влюбился, Маша, – молвил он, – никудышный я человек». Темно-серое пальто с твидовой елочкой и седовато-грязная щетина выглядели совсем незнакомыми. А не репринт ли передо мной? «Поможешь? В последний раз». Он глядел, не доворчивая головы, настороженным птичьим взглядом. «Не смогу, к сожалению, – ответила я. – Дел по горло».
Мы еще немного помолчали на купленной в ИКЕА кухне. За окном стучали колесами, проносясь сквозь воздух, поезда. Подчеркивали нашу неподвижность и затерянность в пространстве.
Наконец Михаил Тихонович поднялся. Я все думала, в чем смысл акции. Вернулся, чтоб остаться? Поблагодарить? Объяснить, зачем забрал «Тихомировку»? Но он, не оборачиваясь, побрел к двери. Медленно спустился. Механизм лестниц и перил, вращая зубчатые колеса, погрузил в себя вырезанную из жести плоскую фигурку.
Вернувшись на кухню, я взяла пригоршню фенозепама и забросила в рот. Хорошо, что дверь после Гаркунова так и осталась приоткрытой. «Скорую» вызвала соседка. Она зашла и увидела меня лежащей на полу.
Пару недель пришлось провести в психиатрической клинике. Стесняться этого я не собираюсь. Коллектив там подобрался прекрасный. С доктором мы даже подружились. У него была замечательная черта. Когда он тебе про тебя же рассказывал, ты выглядел, как кусок прикола. И фамилия у него была смешная – Ирискин. Узнав про копировальный аппарат, Ирискин попросил сделать себе копию – чтобы сидела с беременной женой.
«С одной стороны, Маша, вы производите впечатление шизофренички с паранойальным бредом и расщеплением личности, – объяснял доктор. – С другой – ясно, что все это чистый невроз на фоне переутомления. В сочетании с прекрасно развитым воображением. Чего вы романы не пишете?»
Я пропила курс антидепрессантов и стабилизаторов. Потихоньку начала выкарабкиваться. Ирискин сказал, надо себя беречь и любить, холить и лелеять. Не делать резких движений. Соблюдать режим. Если нельзя просто отдохнуть, то на работу устроиться такую, чтобы не напрягаться.
В НЦПЗ было хорошо, выходить не хотелось. Где-то в его недрах остались ценные сведения о биопринтинге.
Впереди ждал ворох забот. За жилплощадь в Бутове надо было платить – на квартиру Тоненьки покупателей пока не находилось. Томск по-прежнему казался дном. В то же время все, связанное с институтом и большими надеждами, отзывалось тупой болью.
Я зарегистрировалась на хедхантере, стала искать среди знакомых с детства профессий и наткнулась на компанию по производству курятины. Встретили меня там с распростертыми объятиями, все-таки дипломированный специалист.
Первые полгода походила за птицей. Знакомые запахи, кормежка по часам. Я все еще была на терапии.
Потом уже перевелась бренд-менеджером несколькими этажами выше. Там не было мясников в запачканных кровью халатах, как я любила. Мирно клацали клавиатуры. Приходя домой, смотрела сериалы и гуляла, как с Гаркуновым, только без него. Представляла, что страдания прессуются в полезные ископаемые. За пару лет меня полностью отпустило. Еще пять – минули, как один день.
Раньше, глядя на спешивших по домам упаковщиц, сортировщиц, навесчиц, укладчиц, маркировщиц в меховых шапках, болотных кочках, дутых куртках и высоких сапогах, я содрогалась от ужаса. Бегут зомби по московской разбавленной тьме мужу грудок нажарить. А теперь во всем этом виделось что-то уверенное. Жалко становилось, наоборот, коллег бренд-менеджеров с масенькими татуировками птичек на закрытых местах. Или была у нас одна – с изумрудными волосами и реально в розовых очках.
К метро я ходила обычно вместе со всеми через облезлый лесок. Иду как-то раньше обычного и вижу беременную девушку с окровавленными бинтами на запястьях. Милое рыжее русское лицо с мягкими чертами и ленивыми глазами чуть навыкате. Девушка сидела на корточках и горько плакала.
Пока ждали неотложку, выяснилось, что ее выгнал жених, теперь ей негде жить. Это была вопиющая несправедливость. «Наркоманка она. Уже третий раз приезжаем», – сказал пропитой седой врач, когда сделал перевязку и раздраженно захлопнул дверь.
Как только «Скорая» уехала, девушка попросила ее проводить. Умоляла подняться, поговорить с мужем. Рука в чистом манжете бинта манила в черноту подъезда. В тот момент мне стало страшно. Ведь есть на свете абсолютное зло. Каждый день ходишь по краю. Особенно если совсем один.
В ответ на запрос из космоса прямиком в наш отдел спустили Гришу, мы учились на одном курсе, я его с трудом вспомнила, он всегда сидел на первой парте. Нам было по тридцать. При первом взгляде на него становилось спокойно. Хороший парень, домашний. Все у него ладилось. По вечерам Гриша ждал с цветами в большом плюшевом кулачке – перевести через страшный лес. Говорил без умолку. Познакомил с матерью. Сказал, что хочет не меньше троих детей. «Маш, ты вообще, знаешь, какая ты умная и красивая. Ты чего себя не ценишь?»
Самое удивительное, что Гриша был постоянно на позитиве. Доволен всем, и в плане секса тоже. Как будто не копилось у него тяжести, без которой я людей не представляла. Вначале мы встречались раз в неделю по выходным. Ходили в кино, в зоопарк. Потом стали прогуливаться по леску после работы. Съездили в Турцию и Египет. Поднялись на Синай. Через три года Гриша сделал мне предложение, и я согласилась.
К тому времени работала уже в банке. Отдыхала душой, обращаясь с цифрами. Самое интересное, что окружающие вдруг начали меня ценить: выписывать премии, хвалить на корпоративах. Повесили мое фото в рамочку лучшего сотрудника. Представили сухому и высокому австрийцу, как с картинки, из самого высшего руководства – он был загорелый и седой, волосок к волоску. Мне запомнился габардин его макинтоша, серо-голубой, с неземным отливом. Пообещал, что будет ждать в Вене, в головном офисе. Понятно, шутка, но все же.
Маму я простила. Надеюсь, и она меня тоже.
На работе сложилась компания: активная Галя, которая вечно чего-то изучала – то Таро, то искусство минета. Мы слушали рассказы про ее мужа, пропадавшего в командировках, и не желавшего разводиться любовника. Матерщинница Света любила карабкаться в горы со своим молодым человеком и была обо всем циничного мнения. Я обожала ее чувство юмора и самодостаточность. Восторженная Даша писала стихи и ждала принца, который должен был быть обязательно военным. Я жалела и защищала ее, но она плохо справлялась с работой. Для антуража на заднем плане маячило несколько молодых, симпатичных мужчин. Когда мы собирались вместе, нам становилось хорошо. И само собой получилось, что я в этой компании стала чуть ли не лидером. Никогда лидером не была, а тут стала.
Гриша успел побывать коммерческим директором в куриной компании, откуда я уволилась, но ему не понравилось, слишком нервная работа, и он вернулся в Ветеринарную академию, стал преподавателем, начальником курса. Квартиру в Томске я давно продала. Мы копили на трешку в Теплом Стане и должны были за пару лет расплатиться за нее без всякой ипотеки.
Год назад в начале зимы в том самом баре, куда мы часто заходили с Галей, я снова встретила Гаркунова. Пятница удалась, мы уже приняли и хотели продолжить. У Гали вернулся муж, пропал любовник или наоборот. Надо было обсудить.
Плешивый маленький человечек с большим носом, поджав ноги, сидел на высоком табурете и смотрел на меня через плечо немигающим птичьим взглядом. На нем был вельветовый пиджак из Мюнхена, шея обмотана шарфом, рядом лежала шляпа. Я шепнула Гале, что встретила старого знакомого. Она, значительно кивнув, исчезла с горизонта.
Гаркунов был подшофе. Настроен расхлябанно и никакого раскаяния не испытывал. Нагло полез обниматься.
Я заказала красного, осталась посмотреть, что будет. Не спрашивая, надо ли мне, Гаркунов начал изливать душу. После жены и меня через него прошли еще много «замечательных представительниц прекрасного пола». Чтобы не расставаться с ними, он подсовывал копии. Усилия заниматься чистой наукой ничем не увенчались, не хватило «душевных сил». Предполагалось, что я начну его жалеть, гладить по головке.
«Откровенно говоря, – сладко причмокивал этот сильно потрепанный жизнью неудачник с замашками мизогинного феодала, – мне даже понравилось шкурку сбрасывать. Я ради этого потом и начинал отношения, представляешь?» Он шумно выдыхал, болтал головой и смеялся самому себе, как в колодец. Потом опрокидывал «Бехеровку» и бил стопкой по стойке.
«Я сам уже испытуемый, Маша. Меня надо исследовать! Только кому я нахер сдался? Обо мне не знает никто, кроме тебя». И Гавриил снова, нахохлившись, глядел через плечо круглым глазком с вопросительной усмешкой. «Может, ты меня исследуешь, Маш?»
В ответ я ему сказала то, что давно хотела сказать. Во-первых, у меня есть муж, которого я люблю, и работа, где меня ценят. Во-вторых, «Тихомировка» сработала, во многом благодаря моим временным и интеллектуальным вложениям. Я достаточно много сделала, чтобы рассчитывать на проценты, например половину. «А насчет тебя, – продолжала я, не обращая внимания на его пренебрежительную икоту. – Не волнуйся, ничего особенного ты не представляешь, самая заурядная биография».
Напоследок зачем-то мы поднялись в его номер, посмотреть, как он устроился. Оказывается, над баром была гостиница, вход с улицы без вывески. В скучной коричневой комнате с люрексовым тюлем Гавриил разделся и, как ни в чем не бывало, лег в кровать. Попросил выключить свет. За шторой по широкой трассе внизу медленно текла река огней. Был час пробки, на берег занятого эволюцией Мирового океана вынесло два обреченных на вымирание микроорганизма. «Можешь лечь со мной просто, раз уж ты тут?» – послышался вялый вопрос. Я потушила сигарету. Посидела в тишине. Сняла платье и спряталась под одеяло. Гаркунов сильно дрожал.