Шоу содержит элементы импровизации. Иногда змея чувствует вайб и делает то, чего захочет Стелла. Ради этого в «Сом» и набивается столько трахателей уток, которые ни хрена не смыслят ни в философии, ни в собственной религии. Одно время в программе еще были трансы, но потом их убрали, как слишком скучный номер. Сложно жить рядом с такой примой, теперь вы догоняете. Даже удавы не справляются.
Ближе к концу композиции я увидел, что Ваня сделала жест в сторону Стеллиной гримерки. Не сразу понял, что имелось в виду, но на всякий решил метнуться.
Тито и Тарантула еще не доиграли, Стелла была в трансе, закатывала глаза и гладила питона, в общем, общалась с духами. Я втопил к шторке у нее за спиной и оказался в коридоре, где уже сегодня был. В гримерке никого. Колышутся перья, может, от сквозняка. Постоял-постоял, открыл шкаф с платьями. Туда бы взрослый мужчина не залез, но я все равно проверил между складками. Собирался уже возвращаться, когда осенило выглянуть во двор через черный ход. Там-то я его и засек.
Наронг, ебать его в жопу, прислонился к джипу и нервно курил. Я сплюнул и без лишних разговоров пошел на него. Со мной сложно, когда падает планка. «А ю вэйтинг фо самбади, фака?» «Ноу», – таец замотал головой. Как раз вовремя, потому что я резко выбросил руку и смазал его по левой скуле. Гад успел юркнуть под локоть, атаку развить не получилось. Тогда я выкинул лезвие, которое ношу специально для таких случаев. Мы пару раз оббежали вокруг машины. Ящерица, пожирающая мусор, что-то крикнула (я пока на местном не шпрехаю, если не считать ругательств), и с улицы подтянулась толпа тайцев. Пришлось отбросить перо. Ну, что же, господа, можно и так. Стеллин хахаль для приличия тоже остановился. Это меня и подвело: слишком обрадовался. Подлетел и в тот же миг получил по носу. Из глаз искры, вкус юшки на зубах. Учил тайбо, гандон, заехал с ноги. Ну, и что – я только озверел. Давай месить руками, лишь бы попасть. Наронг уворачивался-уворачивался, потом не выдержал, сиганул через кусты. Я за ним, хер бы там. Исчез в пыли, куай.
Одержав победу, надеешься, что хоть «спасибо» скажут, а получаешь хер на постном масле. Стелла стояла у входа и хлопала глазами, показывая, что она тут не при делах. Я схватил ее за руку и потащил к дому. В пальмовой тени прижал к волосатому стволу и легонько придушил: «Хорошо повеселилась, на чет хи?»
Кое-как добрались до бунгало: упиралась кошка, орала «как же я тебя ненавижу», разыгрывала спектакль, который всем тут уже вот где. Я кинул ее на циновку и выбил всю дурь. «Сволочь, Вара, не останавливайся, люблю тебя». Вот, чем все это кончилось.
Спустя пару часов мы лежали мокрые, как из матки, дули бонг и смотрели на закат. Утром нос распух. Стелла все прикладывала какой-то корень, но я вспомнил, как она лечила мне ветрянку и угробила бы, если б не Ванин пенс. Короче, с утра пораньше помчался в травмпункт. Оказалось – перелом. Зато принцесса моя месяц с меня не слезала. Тогда-то я и написал ее портрет с питоном на стене в прихожей.
Он был в священных тонах, как день понедельника. Я использовал множество цветов: насыщенно-желтый, кукурузно-желтый, нарциссово-желтый, золотисто-березовый, темно-грушевый, дымно-желтый, ярко-желтый, отборный желтый, янтарный, желтый карри, глубокий зеленовато-желтый, темный золотарник, глубокий желтый, медный, восход солнца, шафраново-желтый, грушевый, блестящий зеленовато-желтый, транспортно-желтый, золотой, желтого школьного автобуса, рапсово-желтый, лимонный, одуванчиковый, песочный, горчичный, кукурузный, незрелый желтый, кремово-желтый, лимонно-кремовый, цинк, мандарин, лазерный лимон. А индигово-персидски-синий питон то ли вползал в мою красавицу через рот, чтобы согреться, то ли выползал из глубин ее черной души.
Давным-давно я пытался описать лицо Стеллы словами. Где-то валяются стишки, может, найду. Краски ухватывают лучше, потому что больше соответствуют тому, чего нельзя сказать. Если окунуть пальцы в мякоть из тюбиков и погладить шершавый холст, можно найти на нем Стеллину щеку, нащупать крылья носа и лезвия глаза. По-другому все это не уловить. Я пишу пальцами, когда есть вдохновение.
Тут, наверно, пришло время раскрыть факты своей биографии, да? Мы жили в Москве. Еще раньше я был бизнюком, но об этом не помню и помнить не хочу. Предки от меня отказались, чем-то я им не угодил. С тех пор не чувствую необходимости пресмыкаться перед авторитетами и встраиваться в системы. Я гопарь и быдлан, поехали дальше. Решение покинуть Рашку далось легко. Жить нужно в кайф. Стелла, как я понимаю, тоже не особо держалась за театр. К тому же были еще причины…
Я познакомился с ней в тридцать два. У меня была своя хата в Москве, в районе Измайлова. По уши втрескался, увидев Соломею на сцене, и потом каждый вечер торчал с букетом под дверьми театра. Назывался он «Ночь», но это вам ничего не скажет. Подвал, куда никто не заглядывает. Главным там был шибко умный режиссер с седыми патлами, рассуждавший про мистерии и души, так что простому человеку не понять.
Стелла говорит, я был мямля, скучный тип, заикался, мекал, бекал, жаловался на то, что у меня никого нет. Короче, задрот и зануда. Она меня пожалела, подобрала. Мы стали жить под одной крышей. В леске неподалеку меня и пописали – пять раз: шрамы я показывал на своем канале, пока не прикрыл его, комментаторы заебали.
Чьих это было рук дело – неизвестно. Могу сказать, что я этому человеку благодарен. Мне была дана еще попытка – стать белым листом, дать краскам расцвести.
Неделю валялся в отключке и за это время превратился в кокон. Это выражение Стеллы. Она сказала, даже внешне все изменилось. Я вылупился брутальным, уверенным в себе самцом, во мне появилось либидо. Жаль, не осталось фотографий из прошлой жизни, чтобы сравнить: раньше, видать, я себя не любил.
Потом Стелла забрала меня домой. Взяла отпуск в театре, пела, читала отрывки своих спектаклей, давала слушать музон и показывала крутое кино. Ей нравилось, что я все вижу по-своему. Например, из раннего: я сказал, что фильмы Антониони – про войну черного и белого. Пятна расположены в шахматном порядке. И я даже думаю, что черное – это женщина, а белое – мужчина. Стелла долго всем это пересказывала.
Дальше был период, когда жена притащила мольберт с красками и пластилин. Первой, и главной моделью стала она сама, кто ж еще?! Я писал ее голой. Часть работ увез с собой. Не всегда вы разберете женскую фигуру в моей мазне. Но это и не важно, главное – экспрессия.
Жаль, в текст сейчас нельзя вставить картинки. Поверьте на слово, моя жена – самая сексуальная телочка из всех, кого вам приходилось видеть.
Еще были эксперименты со светом. Это когда я только начинал говорить. Как не поставишь лампу, дух захватывает, башку сносит. Тогда-то я и написал те стишки. Ладно, раз пошла такая пьянка, найду. Ага, вот они.
• Лампа справа.
Дикая туземка
С жуткой тайной глаз,
Ты аборигенка,
Ты сплошной экстаз.
Мы в волнах играемся.
Нам так хорошо!
Телами прижимаемся,
Не видит нас никто.
• Лампа на уровне лба.
Вольная и тонкая,
Как Одри Хепберн ты,
Всегда всем недовольная,
Любительница суеты,
С балкона ты смеешься
Над сотнями мужчин
А в руки мне даешься.
Так кто твой властелин?
• Лампа чуть дальше, свет ровный.
Ты же аристократка,
Посмотри ты на себя,
Глядишь ты так украдкой,
Что, кажется, нельзя.
И я боюсь ударить
В грязь лицом перед тобой,
Такая ты недоступная,
Что страшно быть собой!
• Лампа внизу.
Ты знаешь слишком много,
Живешь трильярды лет,
Ты богиня – недотрога,
Так в чем же твой секрет?
Неужели ты родилась
В Древней Греции?
Так как мне не гордиться,
Что могу дарить тебе цветы?!
Примитив, конечно. Зато искренне.
Когда отпуск закончился и я немного оправился, Стелла вернулась в театр. У нас постоянно тусили актеры, художники, музыканты. Многие рассказывали про Тай, Бали, Гоа. Стеллу туда тянуло.
Я потихоньку вливался. Забакланил на равных. Показывал актерские этюды. Помню один – стою тупо на месте. Стелла придумала название: одинокое дерево на холме рядом с проходящим поездом. Кто-нибудь давал гудок, а я дергался.
Как-то раз умный чувак из рекламы назвал меня камертоном. Говорит, верь себе, пусть другие сверяют с твоей ля мелодии своих восприятий. Хорошо сказано?
Идея постричься наголо, кстати, от него. Внешность у меня подходящая. Я худой, фактура черепа читается, телосложение сухое. Во взгляде есть что-то звериное, особенно, если не суечусь. Походка свободная. Выгляжу для своих лет хорошо. Ношу винтажные шмотки.
В первый год после покушения к нам в Измайлово часто ходил следак с говорящей фамилией Суков. Старая падла, которая всех людей искусства ненавидела. Когда я говорил ему, что ничего не помню: ни круга общения, ни как попал в Москву, ни откуда у меня бабки на фирму, – он мне не верил. «Что ж вы такой скрытный, Варахиил Тихонович? В армии почему-то не служили, никаких документов о вас не сохранилось, ничего не известно» – «Плохо работаете, значит, раз неизвестно». Я с этим гадом за словом в карман не лез, такие люди должны знать свое место. Чекист только головой качал, а сам думал, как бы отомстить. Стелла хорошо изображала его вертухайскую походку. Меньше чем через год после того, как меня забрали из больницы, Суков вдруг заявил, что у моей жены есть любовник. Время он подгадал правильное: Стеллы не было дома. «Просто, на всякий случай, чтоб вы знали. Мы эту версию тоже прорабатывали, она не подтвердилась». – «Ага, – говорю. – И как докажешь?» Развел руками, поплелся к выходу со своей папкой.
В тот же день я вскрыл почту Стеллы и все прочел. Она последние полтора года еблась с этим своим режиссером из театра, имя его есть в интернете, кто хочет, может узнать. Писала ему, что ей плохо, что жаждет любви. Удар поддых, но он же сделал меня сильней. Судя по переписке, режиссер хотел сбежать еще до покушения, но из-за того, что я потерял память, Стелла уломала его остаться. Ей нужна была «поддержка».