Я тогда еще плохо соображал, всего пару раз бывал на улице и тем не менее взял с кухни топорик для рубки мяса и почесал в «Ночь». Режиссер как раз репетировал, правда, без Стеллы. Я попросил поговорить наедине. Он сделал бровки домиком, какая-то старая кляча, наверно, помощница пискнула: «А зачем?» Они все смотрели на меня, как в цирке. Тогда я достал топорик и заорал: «Порешу вас всех, нахуй». Наверно, где-то в сериале увидел.
Актеры разбежались, а мы с режиссером сели на сцену и давай бакланить. До приезда фараонов он мне все подробно рассказал. Вопрос у меня был единственный: «Почему ты понравился моей жене, чем ты ее взял?» У них, оказывается, были профессиональные темы, работа над ролью, воспитание души, мистический опыт. Понятно – о чем Стелле было говорить со мной? Вначале бизнюк, потом овощ, которого приходилось кормить с ложечки. Жизнь раскрылась передо мной. Значит, я был обузой?
Мусора быстро отпустили: старичок ни на что не жаловался, боялся скандала. Домой я не пошел – три дня слонялся, жрал объедки в «Макдаке» вместе с голубями, просил милостыню – «подайте сироте». Потом Стелла меня нашла, увезла в Измайлово. Тогда-то мы и поговорили по душам.
Жена сказала, что хочет быть свободной. Но и я должен быть свободным рядом с ней. Творчество – это жизнь на грани, оголенные нервы, все такое. Нам никогда не успокоиться рядом друг с другом. Зато мы будем ощущать вайб.
Стеллу давно преследовала идея сделать собственный театр тела. Такую «Антиночь» без всякой зауми. Дать выплеск чистому чувству, вывернуться наизнанку. Она спросила, как я к этому отношусь. Я сказал, можно попробовать!
Все сложилась как сложилась. Каждый должен принимать себя, как он есть. Мы выбрали маленький остров и установили собственные правила. Стелла сказала, что ее женская энергия неподвластна ей. Я ответил, что и моя мужская тогда тоже.
Кроме меня, у нас есть Белыш, Наронг, Фриц и, наверно, кто-то еще. Но это не важно. Я знаю, что люблю жену, и она меня любит. Она источник всего, что я испытываю. И парней своих заводит ради меня, чтобы мне не заскучать.
Наступил розовый вторник. В Тае у каждого дня свой цвет, это легко проверить, достаточно забить в поисковой строке – «цвета в Тайланде». Поэтому страна так подходит для художников. И еще из-за ярких закатов.
Вторник: Мангала – в индийской астрологии имя Марса. В Тайланде называется «Пхра Ангкхан». Бог войны, очень сильный. Ездовое животное – водяной буйвол. Его кожа – розовая или красная (цвет Марса), его одеяния – красного цвета, он также носит с собой красные цветы за ухом. У этого бога четыре руки, в которых он держит «божественное оружие»: копьё, дротик и дубинку. Элемент – воздух.
Стелла пошла купаться. Я смотрел на ее фигурку в красном купальнике. Она шла прямо к фиолетовому горизонту, где сливался с морем темно-пурпурный корабль. У меня дико стоял. Я открыл почту, проверил входящие. Было одно новое письмо, ответ на мой ответ.
«Ну, что же, очень жаль. Хочу, чтобы вы знали. Так называемые обстоятельства могли сформировать вас и другим человеком. Например, спокойным и мудрым, интеллектуальным и успешным. Давайте смотреть на жизнь шире. В приложении некоторые сведения о вашем происхождении. Читать будет сложно, но вы не бойтесь. Никто из нас не знает, кто он. Это вопрос выбора. И можете не отвечать. Мария».
4. Рафаил
Ирина помогла навести справки об отце. Позвонила в бывший Университет водных коммуникаций, разыскала некоего Рыбакова, который знал Тихона Петровича. Ранним утром мы загрузились в «буйвола». У меня сразу возникло тяжелое предчувствие. Погода была пасмурной, и ехали молча, без мантр. Помню, спросил, все ли нормально. «Еще бы», – отозвалась жена. «Прости, что отрываю от работы».
Университет выглядел древним памятником архитектуры. Портик, как в институте, с колоннами, только еще основательней. Студенты все в морской форме. Вспомнилась важность кораблестроения и навигации для Петербурга. Раньше об этом не задумывался.
Ничего странного в том, что Рыбаков встретил нас в кителе и с орденами, я не увидел. Глаза его показались не хитрыми, а мудрыми. С Ириной даже насчет внешности друга отца возникли расхождения. Я бы описал его как крепкого обветренного мужчину с консервативными моральными установками. А жена сказала, что он пьющий интриган, авторитарный педагог с профессиональной деформацией – узкими интересами и завышенной самооценкой.
«Очень приятно. Вы сын, да? Что ж, рад видеть вас в стенах Государственного университета морского и речного флота имени адмирала Степана Осиповича Макарова, того самого бородатого мужчины, которого вы могли лицезреть в вестибюле». Крепко пожав мне руку, Рыбаков повел к столу под картой мира. Здесь уже все было подготовлено: чайник, три чашки и порезанный по-флотски, длинными ломтями, шоколадный торт «Причуда». Передвигался старый морской волк величаво, почти не улыбаясь, а на переносице у него пролегла глубокая складка. Мне показалось, что от этого человека исходит ощущение уверенности. И немудрено – столько раз бросать вызов стихии! Усевшись на стул и широко расставив ноги, он принялся сосредоточенно разливать чай.
Пока наполнялись чашки, повисла пауза. Стало ясно – Ирина хочет, чтобы я первым начал разговор. «Вы не могли бы немного рассказать об отце?» Рыбаков откашлялся, поправил воротник и сложил руки в замок. «Тихона Петровича могу охарактеризовать прежде всего как профессионала, любившего и понимавшего технику. Кроме того, он был прекрасным товарищем… Вы, наверно, знаете, почему старших механиков во флоте называют «дед». Бывает, что сваливают работу на нижестоящих по рангу. Так вот, я при нем был вначале третьим, а потом втором механиком, можно сказать, заместителем. И никогда он не позволял себе неуставных отношений. У нас в команде царил дух дружбы и взаимовыручки…» – «Простите, нас больше все-таки интересует семейная жизнь господина Гаркунова, – перебила Ирина. – Возможно, Тихон Петрович рассказывал что-то о своей жене, о ребенке, которого оставил на берегу?» – «Вы знаете, – тяжело вздохнул Рыбаков, – такова морская доля. Мужчина уходит в море, совершая свою мужскую работу, а женщина остается ждать на берегу. Настоящие моряки редко делятся коллизиями, так сказать, семейной жизни. Особенно в присутствии представительниц прекрасного пола…»
«Вот лицемер, наврал с три короба, – сказала Ирина, когда мы вышли из университета. – Обязательно было встречать нас при полном параде? Мужчина уходит в море, а женщина остается на берегу… где он этой гадости набрался?» Давно я не видел жену в таком расположении духа. Обычно она умела контролировать эмоции. «Этот человек не сказал ничего плохого». – «Как можно было бросить семью…»
Ирина двинулась к машине. Я поплелся за ней, пытаясь сформулировать собственные ощущения от личности Рыбакова. Перед тем как сесть за руль, жена остановилась и насмешливо посмотрела на меня: «Тебе никогда не стать психологом. Ты совсем не разбираешься в людях». Эти слова глубоко ранили меня, и всю первую половину пути домой я молчал. Наконец Павликовская включила мантры и пошла на мировую: «Ну, прости, милый, я была не права». Она призналась, что у нее действительно было плохое настроение, но это связано не со мной и отцом, а с менструальным циклом. По поводу того, что я заинтересовался прошлым, она счастлива – подобный интерес является несомненным признаком развития личности. Насчет Рыбакова – остается при своем мнении. Относительно отца Ирина допустила, что он был хорошим другом и профессионалом своего дела. Призналась, что на нее могли повлиять транслированные мной до комы воспоминания о мизогинии отца. Я сам говорил, что он относился к женщинам пренебрежительно. И тем не менее истинные причины поведения Тихона Гарунова пока неизвестны. Мы согласились, что от негативной перцепции можно и нужно уходить, раскрывая новые факты его жизни.
Через несколько дней я снова позвонил Рыбакову и попросил провести экскурсию по кораблю, на котором работал отец. Морской волк похвалил меня за то, что я проявил храбрость, «вырвавшись из-под крепкого крыла супруги» и назначил встречу на Контейнерном терминале.
Проходная терминала была на задворках города, в таких местах, куда среднему петербуржцу с высшим образованием в голову не пришло бы залезть. Я долго плелся по асфальту вдоль отбойника, шарахаясь от проносящихся фур и глядя на унылый забор за старыми путями и хилыми кустиками. Внутри серого дома перед окнами выдачи разрешений выстроилась яркая мужская стайка в жилетах канареечных цветов. Рыбаков стоял поодаль со своим обычным выражением лица. На нем была черная блестящая куртка с металлическими пуговицами и фуражка с якорем. Воротник поднят, как у Жана Габена в «Набережной туманов». Друг отца молча протянул мне каску. «Это обязательно?» – спросил я и получил великолепный ответ, который решил запомнить, чтобы потом повеселить жену: «Правила тут написаны кровью, молодой человек».
Шепнув пароль охраннику, Рыбаков провел меня через турникеты. Лучший способ почувствовать себя здесь и сейчас – сосредоточиться на внешних впечатлениях, раствориться в обстановке, проникнуться атмосферой. Итак, я в крупнейшем порту Санкт-Петербурга. Воздух довольно влажный, облака низкие, цвета умеренные. Вокруг развивающий конструктор уложенных до неба брусков контейнеров, среди которых носятся маленькие машинки. Звуковой фон создают равномерные удары огромного молота о металлические листы, а также редкие крики чаек.
Когда над контейнерами вырос потертый в плаваниях бок корабля с надписью «Фантом-5», Рыбаков надел маску экскурсовода. «Перед нами знаменитый сухогруз, в прошлом «Бурятия» или просто «Бурый», построенный в одна тысяча девятьсот семьдесят первом году. Судно известно преимущественно тем, что на нем с семьдесят пятого по семьдесят восьмой год работал стармехом или просто «дедом» Тихон Петрович Гаркунов. Ну, а вторым механиком при нем был, соответственно, ваш непокорный слуга. Данный сухогруз совершал длительные плавания по Тихому и Атлантическому океанам, а также по морям – Баренцевому, Черному, Японскому и так далее и тому подобное. Теперь разрешите продолжить осмотр в самом сердце судна, в так называемом машинном отделении».