— Лучшую часть моего дома я отвожу уважаемому Нивэю, охранителю прекрасной Лунань.
Надеюсь, что смогу видеть Нивэя и его уважаемых помощников за своей трапезой, — с изысканной вежливостью проговорил Чинхе.
Он, кажется, уже оправился от всех последствий приключений на мосту, только пыль с одежд ни до конца отряхнул.
— Что же касается моего уважаемого гостя, господина Эллека, — Чинхе отвесил короткий поклон в сторону Ала, — то не смею больше его задерживать. Но если я что-то могу…
— Я собираюсь задержаться, — громко сказал Ал, которому казалось, что он чувствует взгляд Зампано даже сейчас, хотя не смотрел на телохранителя. — Задержаться и выполнить все, что обещал вам, а потом отправлюсь в Шэнъян. Для меня будет большой честью побеседовать с уважаемым Нивэем и госпожой Лунань, если они, конечно, не возражают…
Три высокие договаривающиеся стороны — то есть Чинхе, Нивэй и Альфонс Элрик — сидели под небольшим тентом, спешно разбитым слугами с гангстерской стороны горы. Под тентом постелили ковер, положили подушки и поставили маленький столик с чаем.
Чай показался Алу очень вкусным, куда вкуснее, чем аместрийский. А все остальное было хуже — особенно необходимость сидеть на полу. Аместрийские тщательно заглаженные складки на брюках (Ал пользовался паром, алхимически возгоняя воду из стакана) просто не предназначены для таких поз.
Пускай кто угодно обвиняет его в щегольстве, но человек должен следить за собой!
— Признаться, я собирался возражать, чтобы кто угодно испытывал искусство Лунань до того, как она станет вашей женой. Но сейчас… в свете событий… Я почту за честь, если господин Эллек испытает ничтожные способности моей племянницы, — склонил лысую голову господин Нивэй.
— Также я сам буду рад…
— Я бы хотел, чтобы господин Эллек поговорил с моей невестой наедине, — произнес Чинхе без выражений. — Ваше соседство, мудрейший Нивэй, нежелательно.
«Еще бы, — подумал Ал. — Чинхе может не разбираться в алхимии, но он не мог не слышать о дистанционной алкестрии… Это же их, можно сказать, фирменный знак».
— В таком случае наши служанки…
— Наедине, — проговорил Чинхе. — То есть вдвоем.
— Как вам удобнее, голова дракона, — Нивэй улыбнулся одним углом рта. — Хотя я бы не позволил своей племяннице находиться наедине с молодым мужчиной. Но теперь вы ее жених, вам решать.
— Помолвка свершится, когда господин Эллек подтвердит ее искусство, — проговорил Чинхе. — Я же, со своей стороны…
— Нет! — практически прошипел старик. — Никаких свидетелей с вашей стороны!
Когда она будет ваша — сколько угодно. Но не до того!
Алкестрия — священное искусство, его нельзя открывать глазам непосвященных!
— А как же то, что я сделал сегодня? — спросил Альфонс и тут же ругнул себя. Не стоило встревать.
Чинхе и Нивэй посмотрели на него одинаково холодно, как на насекомое — куда делись недавние поклоны!
Ал глубоко вздохнул. Он почувствовал раздражение, даже гнев. Эти люди со своими глупыми интригами готовы были встречаться посреди узкого моста накануне землетрясения; они торговали своими дочерьми и племянницами, как в каменном веке — и черт побери, они еще считали для себя возможным приказывать кому-то.
— Я согласился быть здесь, — медленно и отчетливо произнес Ал, — господин Чинхе, не потому, что вы окружили мою гостиницу своими убийцами. Я уже показал вам, что умею с ними управляться. И второй раз подтвердил свое согласие остаться здесь и помочь с обговоренным делом не потому, что мне что-то от вас нужно и я стремлюсь это получить. Нет. Я желаю познакомиться с синскими обычаями. Господин Нивэй, вероятно, уже догадался, что заинтересован в знакомстве с исследованиями Союза Цилиня. Я не собираюсь выпытывать ваши секреты, но готов обменяться кое-чем. И поэтому — только поэтому! — я готов провести испытания госпожи Лунань. Но в отличие от вас меня волнует кое-что еще. Меня волнуют мои собственные принципы. Поэтому я согласен провести испытания, если я останусь с этой девушкой наедине, если никто не будет за нами наблюдать и если мы не будем ограничены во времени — так, и только так!
Клянусь честью моей матери, что я не собираюсь нанести Лунань какой-либо вред. А если вы не готовы положиться на меня, то я покидаю это место немедленно.
Взгляд Нивэя стал любопытствующим.
— Если позволено, я хотел бы пригласить вас, господин Эллека, навестить мой скромный дом в Шэнъяне.
— Возможно, — кивнул Альфонс.
— Хорошо, — сказал Чинхе. — Вы будете встречаться с госпожой Лунань наедине.
Взгляд, правда, у него был крайне холоден.
А Ал подумал, что он только что выторговал несколько дней, за которые Зампано постарается найти Джерсо… и вся здешняя мафия не будет висеть у них на хвосте — что, несомненно, случилось бы, если бы они вместе покинули Цзюхуа.
— Погодите, Лунань, — Ал нахмурился над доской се: в нее играли на расчерченной доске и в целом она была сложнее шахмат. Первые два дня Лунань делала его как хотела, но постепенно Альфонс научился не только двигать фишки, но и поддерживать разговор. — Ты хочешь сказать, что здешние гангстеры… триады, я хотел сказать… что они уважают императора?
— Больше, чем адепты алкестрии, — произнесла Лунань спокойно. — Император для них, как и для всех прочих, это солнце и луна, связь между небом и землей. Как можно не уважать его?
— Но император у вас выборный…
— А как иначе понять, кого небо захотело видеть своим слугой?
— Поразительно… — пробормотал Ал.
— И это говорит житель страны с военной диктатурой? — в этом месте Лунань улыбнулась.
Алу пришлось встряхнуть головой. Лунань так редко шутила — правда, шутки ее всегда касались исключительно политических тем — что ему каждый раз казалось, будто он ослышался.
— Но нам не нравится диктатура! Два года назад был даже переворот, когда генералы Грамман, Армстронг и Мустанг расправились с наиболее… неприятными вещами.
— Как можно говорить, что в родной стране тебе что-то не нравится? — удивилась Лунань. — Это все равно что ударить родного отца.
— Мой брат так делал… — задумчиво протянул Ал. — И хотя я не был вполне с ним согласен, все-таки не скажу, что он уж совсем не прав…
— Какой ужас!
— Лунань прижала тонкие пальцы к белым щекам. — Ему отрубили руку?
— Ну, она и так была железная… а что, это у вас такой милый обычай?
— И очень хороший, — твердо сказала Лунань. — Родителей нужно уважать.
— Даже если твой отец продает тебя в жены гангстеру?
Лунань опустила глаза. Потом сказала мягко:
— Альфонс, вы хороший человек, неплохо знаете наш язык, но еще не слишком хорошо разбираетесь в обычаях. Поэтому я не буду смертельно обижаться на вас. Но должна вам сказать, что мой отец — хороший человек. И брак с Чинхе он устроил по моей просьбе.
Ал моргнул.
Это был едва ли не первый раз за время их знакомства, когда Лунань призналась ему в том, что у нее есть какие-то свои желания.
— Вы меня удивляете… Почему же вы заплакали при нашей встрече?
— Это были слезы унижения, — Лунань передвинула фишку. — Боюсь, я соединила свои позиции, господин Альфонс.
Это означало, что он проиграл.
Но сейчас Альфонс не думал о проигрыше — он глазел на Лунань.
Ее нельзя было назвать красавицей: утонченные манеры и искусный макияж по-сински, когда лицо практически рисуется заново, тоже имеют свои границы. Крайняя худоба на грани истощения, высокие скулы и крупноватый, честно говоря, нос не красили невесту Чинхе. Но все же изящество ее движений, спокойствие нежного голоса и весь ее облик создавали образ неземной красы. Лунань казалась Альфонсу эфемерным, практически лишенным плоти создания; ни грамма жизнерадостности, ни унции непокорства. Только белое лицо, белые одежды, черные волосы и неторопливые движения.
Картинка, нарисованная на шелке.
И когда она внезапно шутила или спокойным голосом говорила такие вещи, ему казалось, будто что-то живое, огненное колышется за тонкой занавесью — и не может прорваться, сжечь преграду, потому что не шелк это на самом деле, а сталь.
— Как это понимать? — удивленно спросил Ал.
— Я чувствовала унижение, что вы будете испытывать меня, — просто ответила Лунань.
— Вы… простите, — сказал Ал, сбитый с толку. — Это потому, что я иностранец? Варвар по-вашему? Но теперь-то мне не нужно извиняться, или я все еще…
— О, — Лунань посмотрела на него удивленно. — Я все время забываю, что вы не так хорошо понимаете наш язык, как кажется… Я имела в виду, что я почувствовала унижение, потому что вы были выше, не ниже меня.
Альфонс сидел, пораженный.
Почему-то при этом он почувствовал еще большее смущение, чем раньше.
— Я никогда не забуду это… — Лунань наклонила голову так, что длинная челка почти скрыла ее лицо. — Сами горы стонали — или хохотали над крошечными людьми с их мелкими дрязгами и интригами.
Крики, суматоха!.. Нельзя и сказать, как было шумно. Я даже не успела помолиться, просто сидела в паланкине и думала — неужели моя жизнь окончится вот так, совсем иначе, чем я думала?.. Река Че грохотала в ущелье, словно мое сердце, которое почти выскакивало из ушей… — в подтверждение своих слов она прижала худые пальцы с выступающими костяшками к шелкам на груди. — И вы стояли во всем этом, крепкий, как скала в бурю… А потом я увидела, как опоры моста сформировались из скал и подхватили мост, и всех, кто стоял на нем… Можно ли описать мои чувства в тот момент?.. Ведь я знаю, чего стоит создать такую конструкцию! У вас же не было ни печати, ничего, и вы просто стояли, сцепив ладони, а я только чувствовала, сколько силы исходит от вас, сколь много связей с этими скалами заканчивается на вашей фигуре… Вот поэтому, когда вы сказали, что хотели бы учиться у меня алкестрии, я заплакала. Я решила, что вы издеваетесь. Разве кто-то, кто сумел обуздать землетрясение, захочет учиться у меня, ничтожной?.. — Лунань чуть отвернулась, словно не желала, чтобы собеседник видел выражение ее глаз.
— Вы же знаете…
— Альфонсу Элрику очень хотелось оттянуть пальцами воротник рубашки или сделать еще что-нибудь в этом роде. — Я просто растерялся… Алхимия Аместрис использует энергию тектонических сдвигов… Землетрясения вызываются именно ею, только она ослаблена… И вот поэтому я понял, что этой силы хватит, чтобы сделать то, чего у меня самого бы не получилось… Мой брат однажды пытался создать мост через ущелье, куда уже этого. У него не вышло — и у меня бы не получилось. А в этот раз — энергия землетрясения несла сама, мне оставалось только направить ее.
— Там был милый орнамент, — улыбнулась Лунань. — На опорах. Мне потом рассказали.
— Ну… да, — Альфонс покраснел. И сказал запальчиво и гневно: — Но какой я дурак был сначала, Лунань! Ведь эти перила… более дурацкой идеи сложно было себе представить. Люди хватались за них, а они рушились, и многие попадали в воду…
— Я сожалею о вашем телохранителе…
— Ничего. Я уверен, что Зампано его найдет.
— Так вы все-таки послали его на поиски? — руки Лунань, уже начавшие собирать фишки, замерли над доской. — И остались здесь одни?
— Я не боюсь Чинхе, — пожал Ал плечами.
— Вы, конечно, мудрее меня.
Это была максимально возможная фраза несогласия для хорошо воспитанной женщины благородного происхождения, и Ал мысленно вздохнул. Во-первых, он в самом деле не боялся Чинхе, но слишком долго было рассказывать Лунань о своем секретном оружии, безкруговой алхимии; и еще о том, что он просто не мог всерьез бояться гангстера, после того как выстоял против существа, обладающего божественной силой.
А еще Ал мог бы сказать, что он вовсе не посылал куда-то Зампано, а просто отпустил его, и что нельзя было не отпустить, когда тот подошел к нему с таким каменным лицом и с такими бешено блестящими очками — Зампано смел бы любого, кто посмел мешать.
…Да и как Ал мог возразить, если все произошло из-за его желания помочь Лунань вопреки мнению его спутников?
Нет, нельзя думать об этом.
Потому что если Джерсо стал еще одним человеком, погибшим из-за него, Альфонса Элрика… Собственно, Ал не знал, что «если», потому что не мог и представить, как будет жить дальше с этой мыслью.
Разумеется, всего этого Ал не сказал.
— Ну что ж, вы опять выиграли, — произнес он вместо этого. — Давайте поговорим о свойствах живой материи, как понимают их в Сине.
— Конечно, — Лунань вновь посмотрела на него с улыбкой. — Не правда ли это странно: что вы, человек, настолько сильнее меня, кого вызвали меня экзаменовать, вместо этого у меня учитесь?
— Это нормально, — пожал плечами Ал. — Кто-то знает больше, кто-то меньше про разные вещи, и все могут учиться друг у друга.
Разве в Союзе Цилиня не так?
— Нет, — покачала головой Лунань. — Есть иерархия, ты знаешь только то, что положено. Потому что некоторые тайны нельзя доверять неопытным рукам.
— В Аместрис книги по алхимии доступны всем. Конечно, многое нельзя выучить без учителя, но обычно можно найти кого-нибудь, кто тебя обучит… Мы с братом, например, напросились к нашему учителю, когда нам было семь и восемь лет…
— В Союзе Цилиня этого случиться не могло, — мягко произнесла Лунань. — А юноше, способному ударить своего отца, даже если тот был страшным грешником, и вовсе не доверили бы никаких секретов.
Ал секунду подумал, что сказал бы Эдвард на эту сентенцию; потом мысленно выкинул нецензурные отрывки. Потом подумал другое: если бы кто-то ограничивал знания в Аместрис, им с Эдом не попались бы тогда отцовские книги…
…возможно, они попытались бы оживить мать еще раз в более зрелом возрасте и, возможно, с худшими последствиями… или, допустим, они смогли бы смириться. Часть взросления — принять то, что мертвых не вернешь и нужно жить своей собственной жизнью, по возможности не умирая.
Но ведь они не знали бы наверняка. Они думали — а что если им просто не хватило смелости?.. Что, если они могли вернуть маму, если хотя бы попытались?..
«Да, — подумал Альфонс, — иерархическое хранение знаний — это может быть мудро, но оно ведь препятствует обмену информацией, синкретизму, развитию… синтез — вот основа алхимии, а синтеза не может быть без обмена… Или не спорить с Лунань — она-то ведь делится со мной секретами своего цеха… Кстати, почему, интересно?»
— Лунань, — проговорил Ал, — извините меня за этот вопрос, но почему же тогда вы рассказываете о ваших концепциях мне, чужаку?.. Это потому, что я спас вам жизнь, или потому, что как невеста и жена Чинхе вы уже не входите в Союз Цилиня?..
«И если последнее верно, — мысленно додумал Ал, — как так получилось, что секреты Союза до сих пор не растеклись по всей стране? Ведь наверняка она не первая понимающая в алхимии женщина, выданная замуж на сторону…»
— Просто я… — начала Лунань неожиданно тихо и вдруг замерла. Ее лицо застыло, только задрожали губы. — Простите, — начала она, — не могли бы вы… — и медленно завалилась на бок, на подушки.
«Поднимитесь на холм, — сказали ему, — и там вы увидите небольшое голубое здание. Это наша сельская больница. Там живет уважаемый доктор Цзюнжи с дочерью, им недавно доставили того странного человека…»
Так сказали Зампано, и он мог только надеяться, что правильно понял слова горцев. Он неплохо разбирал разговорный синский, но диалект здешних жителей можно было бы намазывать на хлеб вместо масла, такой он был тягучий.
Каменная лестница привела его на вершину высокого холма. Незнакомые травы под ногами мешались с хорошо знакомым клевером, жужжали насекомые. С гор дул ветер, поэтому жара не ощущалась. Но Зампано все равно взмок.
Он прекрасно знал, что может выдержать тело химеры, а чего не может.
Падение с тридцатиметрового обрыва в бурную горную реку — на самой грани между тем и этим. Его напарник мог лежать с переломанными руками и ногами, с сотрясением мозга, без памяти…
До Зампано долетел удар, а потом знакомый мат на аместрийском.
Да, если и была амнезия, самые важные участки памяти не задеты.
Маленький сарай — тоже с гнутой крышей, как все тут — стоял сразу у края мощеной обломками камня дорожки. На приставной лестнице, которая поскрипывала под его весом, стоял Джерсо, слегка похудевший, но отлично узнаваемый, и приколачивал какую-то доску.
Вокруг лестницы сгрудилось несколько мальчишек разных возрастов. Пара держала лестницу, остальные просто мешались.
Все они оглянулись на Зампано с испугом: ничего удивительного, когда он проходил за последние три дня местными деревушками, его пару раз пытались встретить с дрекольем: уж больно он выделялся на фоне низкорослых темноволосых и смуглых местных жителей.
— Не матерись при детях, — сказал Зампано и добавил несколько слов по-сински.
— Они меня все равно не понимают, — жизнерадостно заметил Джерсо. — А то, что ты только сказал — не мат?
— Нет. Я просто поздоровался.
— Черт! Проклятый местный говор.
— Черт, черт, черт! — заскакали на одной ножке самые маленькие из джерсовской аудитории.
— Знаешь, на твоем месте я бы не особо рассчитывал, что они ничего не понимают, — заметил Зампано.
— А, пофиг, — Джерсо уже слезал с лестницы. — Никогда не умел ладить с детьми.
Пошли, познакомлю тебя с местными врачами. Ты даже сможешь повторить, как их зовут… наверное.
Зампано пожал напарнику руку, хлопнул его по плечу — большего они никогда не позволяли себе при посторонних — и с следом за Джерсо пошел через широкий зеленый луг, к небольшому белому домику, возле которого на вытоптанной площадке возвышались детские качели, совершенно аместрийского вида.
Старого врача звали Уцзин Цзюнжи, а его дочь — Чюннюн Цзюнжи. Когда в деревне Зампано сказали, что здесь в больнице для бедных работает старый отшельник с дочерью, аместриец был уверен, что дочь эта окажется молодой и прелестной; он забыл, что Альфонс Элрик остался в Цзюхуа, а без него нечего было ожидать наткнуться на прекрасную девушку.
Чюннюн Цзюнжи оказалась спокойной старой девой лет сорока, по-мужски коротко стриженой — насколько понял Зампано, знак религиозного призвания — и с синими татуировками на запястьях.
Зампано вскоре понял, что пришел он не в больницу, как он решил сначала, а в сельскую школу, потому она и стояла в неудобном для больнице месте — на холме. Но старый Уцзин — действительно очень древний лысый человечек — понимал во врачевании и не требовал денег с больных. Поэтому сюда ходили лечиться родители учеников Чюннюн.
— Императорское управление дает денег на школу, — сказала Чюннюн. — Мало, но мы не жалуемся. Спасибо, что ваш друг помог с починкой сарая.
— Да не за что, — ответил Зампано. — Спасибо вам, что помогли ему. Мы бы с удовольствием задержались, но нужно спешить. Наш товарищ остался в Цзюхуа.
Чюннюн покачала головой, в глазах ее отразилась тревога.
— Иностранцу лучше не оставаться одному в Цзюхуа, — сказала она. — Даже до наших мест долетает, что там неспокойно…
— Что же там?
— Зампано нахмурился.
— Отец Начжана недавно ездил в город… Говорит, все готовятся в свадьбе головы дракона Чинхе, поэтому иностранцем лучше там не появляться.
— Головы дракона?
— Так мы называем уважаемых людей, которые делали плохие вещи, чтобы стать уважаемыми, — пояснила Чюннюн. — Или кто родились в таком клане, который… Но это все долго и не интересно. Я давно уже живу здесь, и мало что знаю о том, как сейчас обстоят дела. Хотя я бы вам не советовала… Даже если ваш товарищ — так же силен, как вы, все равно… не в одиночку.
— Ясно, — сказал Зампано, чувствуя, что по позвоночнику пробегает холодок. Мысленно он клял себя последними словами.
Да, он перепугался за Джерсо.
Да, честно говоря, он думал, что нечего бояться Чинхе тому, кто играючи справлялся с гомункулами. Ребенок с дедовой винтовкой имеет меньше шансов убить тебя, чем крутой снайпер — но никто не застрахован от пули. В Ишваре Зампано видел невероятно глупые смерти.
И надо же, без всякой задней мысли оставил семнадцатилетнего мальчишку, которого пообещал защищать, в логове гангстеров!..
— Да, — продолжала Чюннюн, — а скажите, все ли жители Аместрис исцеляются так же быстро, как ваш друг? Мой отец до сих пор прийти в себя не может.
Его доставили к нам с переломами…
— Нет, не все, — покачал головой Зампано. — Госпожа Цзюнжи, могу я надеяться на то, что вы никому не расскажете о нас?
— Мы мало кого здесь видим, — пожала плечами Чюннюн. — А еще горы учат осторожности. Будьте осторожны, Зампано.
Зампано впервые за последние десять лет советовали быть осторожнее. Более того, совет исходил от сельской учительницы, далекой от боев и разведки, — но бывший спецназовец чувствовал, что заслужил это.
— Ладно, — сказал хмуро Джерсо, — пора прощаться. Скажи, что я благодарен и все такое. Кстати, ты что, просто оставил крестника в имение Чинхе?
— Что ты понял из нашего разговора?
— Совсем мало. Но слова «Цзюхуа» и «преступление» уловил.
— Я очень за тебя испугался.
— Принято, — Джерсо вздохнул. — Я, блин, тоже хорош… Нам нужно поторапливаться.
Когда они спускались с холма, мальчишки радостно кричали им вслед аместрийские ругательства вперемешку с синскими благопожеланиями, и махали руками.
«Я полный дурак, — думал Зампано, — мне стоило подумать, что будет с крестником, если эта девчонка все-таки не окажется алхимиком… Или — мало ли что может случиться? — вдруг подохнет у него на руках…»
— Прошу вас…
— Лунань ухватила Ала за край синского халата, который он носил поверх аместрийского костюма, — прошу вас… не надо никого звать.
— Что значит — не надо? — сердито спросил Альфонс. — Вы больны, а я не знаю алкестрии!
— Здесь никто не знает, — Лунань медленно села, тяжело опираясь на пол. В этот момент она как-то вдруг и сразу потеряла всю свою неземную грацию; просто очень худая и очень усталая молодая женщина. — Только я и мой дядюшка… Альфонс, все бесполезно. С детства меня осматривали лучшие специалисты. Мою болезнь не вылечить.
— Но как… — Ал опустился на пол, напротив Лунань. Она тяжело дышала, но, как будто, уже приходила в себя. — Как так получилось, что вас выдают замуж за Чинхе?
Лунань ничего не ответила.
— Потому что они не выпустили бы вас за пределы Союза, если бы знали, что вы проживете долго и сможете поведать секрет… — сам ответил себе Альфонс, чувствуя, как в груди поднимается гнев.
Лунань молчала.
— Черт! — Альфонс врезал кулаком в пол. — Этого не может быть! Лунань, как они могут… использовать вас так…
— Я сама об этом попросила, — спокойным тоном проговорила Лунань.
— Пожалуйста, не говорите моему суженому, мудрейший Альфонс. Прошу вас… если вы хоть немного дорожите мной…
— Отлично…
— Альфонс сел на пол. — Отлично. Да, я должен был предвидеть…
— Что? — Лунань уже вновь садилась, укладывала волосы.
— Я ведь отправился в путешествие, чтобы собирать секреты алхимии. Я должен был предвидеть, что столкнусь с другими секретами. Я уже через это проходил… — Ал провел рукой по волосам и беспомощно оглядел комнату, словно пытался найти инструкцию, нарисованную на стенах.
Его посетило мощнейшее чувство дежа-вю. Эта комната, очень синская, с ткаными панелями на стенах, с широким окном, за которым синели отдаленные горы, с низким столом, где Лунань аккуратно сложила комплект для игры в се, ничем не напоминала неухоженную, заваленную книгами комнату в особняке посреди Ист-Сити… и все-таки мертвенное чувство собственного бессилия ударило Альфонса так сильно, что он сжал кулаки.
— Лунань, — проговорил Элрик, — вы слышали про человека, который превратил свою дочь в собаку?
— Что? — пораженно спросила Лунань. — Зачем?
— Чтобы представить ее на суд другим людям, как диковинку… говорящая химера! — Альфонс уперся кулаками в пол, наклонился вперед. — Лунань, люди не должны использовать друг друга таким образом. Это неправильно. Это отвратительно. У каждого из нас только одна жизнь…
— Да, — сказала Лунань, — только одна. Зачем вы мне это говорите, мудрейший Альфонс?
— Не знаю, — Ал вздохнул, встряхнул головой. — Лунань, вы уверены, что для вас единственный выход — остаться здесь в заложницах? Ведь можно же что-то придумать! Хотите, я устрою вам побег?..
Лунань испытывающе посмотрела на Альфонса Элрика.
— Пожалуйста, помогите мне встать, — сказала она.
Он поднялся и помог ей, как она просила; Лунань опиралась на него, закутав руку в широкий рукав халата. Поднявшись, девушка оказалась очень высокой, ростом почти с Ала.
— Подведите меня к окну…
Окно было широко распахнуто, и холодный ветер взъерошил волосы Ала, охладил лица молодых людей.
Против воли Ал опять подумал о Джерсо и Зампано: как там они, живы ли?
— Что вы видите за окном, мудрейший Альфонс?
— Ограду поместья… сосны… горы за ними.
— А я вижу картину, нарисованную на шелке. Я всю жизнь изучала алкестрию; чем дальше моя связь с моим смертным телом, тем больше я ощущаю потоки энергии, которые пронизывают все кругом. Для меня скоро не будет разницы между тем, что изображено за окном, и тем, что изображено на свитке. И то и другое — только миражи, окружающие наши души.
— Лунань… Но ведь вы ничего не видели и ничего не знаете! Зачем вы просто отдаете себя во власть Чинхе?
Лунань не ответила. После короткой паузы она продолжила говорить все тем же тихим, тающим голосом:
— Знаете, я очень плохо разбираюсь в людях, мудрейший Альфонс. Я все время сижу взаперти. Но я читала о таких, как вы. «В буре они тоскуют о покое, в покое — о буре…» Вы правда считаете, что вот так просто можно взять и выкрасть меня отсюда? Лишь потому, что вам жаль меня? Лишь потому, что вы можете показать мне жизнь прекраснее, чем здесь?
— Разве вы не хотите увидеть эти горы ближе? — спросил Альфонс.
— Но отец и дядя вывозили меня в горы со слугами… еще когда я была девочкой. Мне не очень там понравилось. Мир духов, в который я скоро уйду, окружает нас повсюду. Мне не нужно куда-то уходить, чтобы соприкоснуться с ним. Я очень благодарна за ваше предложение, но… — Лунань вздохнула. — Знаете, сначала я думала, что Чинхе ошибся и вы вовсе не аместрийский гангстер. В вас слишком много мягкости, вы слишком молоды. Но теперь, когда я смотрю на вас и слушаю ваши слова, я понимаю, что вы смотрите на мир так же, как люди триад. Вы просто делаете так, как вам нравится, не думая о чувствах других…
Альфонс слегка нахмурился.
— Я предложил помочь вам. Вовсе не обязательно после этого… втыкать мне нож в сердце и еще его проворачивать.
— Это такая аместрийская идиома?
— Вроде того.
— Простите…
— Лунань опустила лицо. — Я не хотела причинять вам боль даже случайно.
— А если я расскажу Чинхе о вашей болезни? Вам разве что-то грозит? Нивэй просто отвезет вас домой. Насколько я понимаю, Чинхе не осмелится вам угрожать. Зато вы будете свободны от этого брака.
— Альфонс, — Лунань подняла на него глаза, — простите, что я говорю так прямо… Но в Аместрис это принято, я знаю. Когда я сейчас опираюсь на вашу руку, я чувствую, что могла бы опираться на нее вечно, и эта рука осталась бы так же сильна.
Теперь Альфонс не знал, что сказать.
— И когда вы предложили устроить мой побег… — Лунань вздохнула, — на какой-то момент я почти… Но это все равно уже поздно. Сбеги мы вместе, вы неизбежно полюбите меня хотя бы из жалости — а еще потому, что мы любим объекты наших благодеяний…
— Я мог бы полюбить вас, — начал Ал, — но…
— Нет, — сказала Лунань с совсем другой интонацией. — Я хотела выйти замуж, чтобы иметь шанс испытать земную любовь между мужчиной и женщиной, прежде чем уйду в мир духов. И боги даровали мне нечто еще более прекрасное: я узнала, что кроме земной любви может быть иная, прекрасная, бескорыстная, ничего не требующая от объекта любви и только дарующая. Я бесконечно благодарна вам.
Альфонс по-прежнему не мог найти слов. Щеки у него пылали, голова шла кругом. Горы впереди словно расплывались.
«Я в книжке, — тоскливо подумал он, — я в книжке или в каком-нибудь сентиментальном фильме… Эта Лунань — она правда верит в то, что говорит?..»
Альфонс вспомнил их самый первый разговор в этой комнате, три дня назад. Тогда Лунань спросила: «Знание в каком разделе алкестрии вы хотите проверить?.. Науку о земле и воде?.. Науку о людях и зверях? Науку о мыслях?»..
«А можно просто поговорить сначала? — спросил Альфонс. — Госпожа Лунань, я совсем ничего не понимаю в Сине… может быть, вы расскажете мне что-нибудь? А я расскажу вам об Аместрис…»
Сперва она поглядела на него удивленно и холодно, но постепенно оттаяла. Разговор наладился; Лунань, несмотря на свою жизнь затворницы, оказалась кладезем знаний о Сине. Ну ладно, она верит в богов и духов — странно слышать от алхимика (пусть даже восточного), но Ал встречал уже алхимиков, которые верили и в более странные идеи.
А теперь оказывается, что все это время у нее в голове бродили мысли, о которых он и понятия не имел.
Но все-таки ее хрупкость и нежность были настоящими. Болезнь тоже была настоящей — подумать только, как он раньше не замечал, что эти бледность и худоба не могут быть естественными! Он не мог не чувствовать глубокой печали.
— Ваши… сородичи из Союза Цилиня никак не могут вас вылечить? — спросил Альфонс.
— Они пытались, — безмятежно произнесла Лунань.
— Может быть, иная медицина могла…
— Моя мать тоже умерла молодой. Я была совсем маленькой, и не помню этого, но мне рассказывали, что симптомы схожие. И ее, и меня наблюдали лучшие врачи и мастера алкестрии. Иногда нужно просто смириться, чтобы не отравлять себе последние месяцы.
— Что я могу сделать для вас?
— Скажите Чинхе только свое мнение обо мне, как об алхимике, — проговорила Лунань. — Сделайте это быстро, потому что у меня не так много времени.
Ал кивнул. Он тянул время до сих пор, потому что ждал Джерсо и Зампано; но он просто не мог возразить на эту просьбу. Подождет их в Цзюхуа. Ну или что-то еще придумает.
— Я поговорю с ним сегодня же, — кивнул Альфонс.
— И вспоминайте меня без печали.
Холодными пальцами Лунань слегка пожала его руку по аместрийскому обычаю.
Альфонс собирался поговорить с Чинхе в тот же день. Он решил, что для этого достаточно передать свое пожелание слугам, но ошибся: как оказалось, не нужно было совсем ничего делать. Чинхе передал ему приглашение самостоятельно.
«Голова дракона» ожидал его в украшенной зелеными панелями просторной пустой комнате.
На одной стене здесь висела карта Сина, на другой — коллекция оружия. Прямо кабинет военачальника. Ал уже порядком поднаторел в местных обычаях, чтобы сообразить: никакой это не кабинет, а что-то вроде спортивного зала. Чинхе слегка поклонился при его появлении и указал на низкий полированный стол. Поверхность стола была девственно пуста, если не считать искусной эмалевой инкрустации и небольшого обшитого шелком продолговатого футляра.
«Указ какой-то? — подумал Альфонс. — Нет, черт, я все время забываю, что он бандит, а не государственный чиновник… Здесь и разницы-то не видно».
Ал послушно устроился напротив Чинхе, чувствуя неловкость: ему по-прежнему неудобно было сидеть, поджав ноги. Потом Чинхе сказал:
— Я хотел бы лишний раз поблагодарить вас, господин Эллек, что вы решили оказать мне помощь в столь деликатном деле. Могу ли я осведомиться, как много времени еще понадобится вам, чтобы установить, насколько госпожа Лунань сведуща в искусстве алкестрии?
— Нисколько, — Ал пожал плечами, — я уже закончил. Госпожа Лунань действительно сведуща в алкестрии и алхимии. Я бы хотел вернуться в гостиницу и подождать там возвращения моих телохранителей.
— Вы можете воспользоваться моим гостеприимством и дальше, — произнес Чинхе. — Через два дня состоится моя свадьба с Лунань; вы были бы на ней почетным гостем.
— Я предпочитаю двинуться в путь, — твердо сказал Ал. — Мне было приятно погостить у вас, но исполнение моих дел в Сине это не приблизило. Мне пора в Шэнъян.
— Не торопитесь, — Чинхе взял со стола футляр, раскрыл его и вытащил две длинные тонкие шпильки, покрытые резьбой. Ал чуть было не вздрогнул: он узнал их. Ему стоило больших усилий контролировать выражение лица; не до конца получилось.
— Кажется, мне знакома эта вещь, — сказал он.
— Да, — кивнул Чинхе. — Они были в волосах женщины, найденной мертвой в вашем гостиничном номере. Кто она?
— Ваша помощница.
— Нет, вы только сделали ее лицо похожей на лицо женщины из моего клана. Очень искусно сделали, ваше мастерство заслуживает уважение. Даже я сперва обманулся. Но эти шпильки… вы знаете, что они были сделаны монахом?
— Я еще плохо разбираюсь в ваших обычаях, — Ал пожал плечами. — Впрочем, я слышал о таком.
— Да, они были освящены в храме Тысячи Лепестков, что на горе Шуань. Мое доверенное лицо отправилось туда третьего дня, чтобы возложить шпильки обратно на алтарь. Это был мой подарок, видите ли, — Чинхе говорил все еще совершенно спокойным, обыденным тоном. — И это лицо привезло для меня послание, оставленное на алтаре. Дайлинь жива.
Где она?
Мысли Ала лихорадочно метались.
Ему хотелось одновременно все проклясть и разразиться нервным хохотом; а может быть, просто ударить Чинхе под дых, не дожидаясь конца разговора. К сожалению, между ними был стол, а до окон — далеко, через всю комнату. Даже если перепрыгнуть, Чинхе может метнуть нож… В этих широких рукавах очень удобно прятать оружие, даже огнестрельное. Ал пока не видел здесь пистолетов, но было бы странно, если бы местная мафия их не использовала. Даже если пороховое оружие дорого стоит, уж глава-то триады точно…
На этом месте Ал оборвал горячечную гонку мыслей.
Нужно отвечать, и отвечать быстро. Но как?.. Так, как поступил бы брат?.. Схватить край стола и опрокинуть на Чинхе… Не может быть, чтобы он этого не ждал. Что там Ал думал недавно насчет того, что нужно было учиться у генералов Армстронг и Мустанга, вместо того, чтобы спорить с ними об этике?..
— Сожалею о вашей потере, — холодно сказал он. — Вам приятнее думать, что ваша женщина жива, и это естественно. Но когда что-то пересекает мой путь, господин Чинхе, я это уничтожаю. Женщина мертва.
Если бы я знал, что она так дорога вам, возможно, я постарался бы ее пощадить.
— Женщина жива, — возразил Чинхе. — Прекращайте. Женщина жива, и вы помогли ей сбежать от меня.
«…А она меня выдала, — подумал Ал. — Вот. Ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Я-то предлагал ей новую жизнь, а она предпочла цепляться за своего любовника, который подставил ее под взрывы и кто еще знает какие опасности!»
Ал вздохнул.
— Какой мне смысл? И я очень рад, что вы такого высокого мнения о моем искусстве, но нет алхимической печати, которая бы…
— На мосту вы действовали без печати, — быстро перебил его Чинхе.
И тут Альфонса озарило: Чинхе блефует. Никакого послания Чинхе в храме не нашел, хотя, может быть, хотел.
Чинхе сказал про отсутствие печати на мосту слишком торопливо. Он словно заранее продумывал это возражение Ала. Даже удивительно. Он ведь прекрасно владел собой, этот молодой «голова дракона».
Уже потом Ал додумает: если бы Чинхе не сомневался — он бы разговаривал с Алом в пыточном подвале. Он ведь все равно не мог позволить своей женщине сбежать от него; и уж подавно не стал бы миндальничать с похитителем, каким бы превосходным алхимиком он не был. Человек гибкий, но безжалостный, Чинхе был приучен не давать ни в чем слабины.
Однако Альфонс прекрасно понимал всякого, кто не мог оставаться полностью спокойным, говоря о Дайлинь.
— На мосту я лишь канализировал силу землетрясения, — весомо произнес Ал, — что касается печатей, их было достаточно в узоре моста — с той половины, что вела на земли Союза. Вы не обращали внимание?
Это действительно было так, и Чинхе замер на секунду, обдумывая.
— Неполные печати, — сказал он наконец.
— Да, — кивнул Ал. — Но форма моста уже имела место быть. Мне не нужно было прописывать ее в формуле. Поэтому неполные печати сгодились.
Скажите, а чем все-таки Дайлинь заслужила ваш приговор?
Чинхе смотрел на Ала по-прежнему без выражения.
— Сначала вы ее послали меня убить. Мне это не понравилось, вы это знали. Потом вы опять отправили ее ко мне. Зная, что почти наверняка она не уйдет от меня живой. Видимо, я оказал ей услугу, прикончив ее быстро: пожалей ее я, и вы отправили бы девушку на аналогичное задание. И в то же время вы продолжаете испытывать к ней чувства. В чем дело?
Чинхе ничего не ответил.
Ал не знал, что говорить дальше, поэтому замолчал. Потом, подумав еще немного, поднялся.
— Мне не о чем с вами говорить, Чинхе. Я собираюсь уйти и дождаться моих людей в городе. Вы можете попытаться задержать меня. Наверное, у вас даже получится, — Альфонс передернул плечами. — Мне уже ясно, что вы не дорожите связями с моим отцом, — он вовремя вспомнил, что ведь он считается Эдвардом Эллеком, сыном аместрийского гангстера, — но в дальнейшем тогда уж точно можете не рассчитывать ни на какие услуги с моей стороны. Кроме того, мне очень интересно, что скажет Нивэй? Ведь он рассчитывал на кое-какой небезынтересный для него обмен сведениями…
Несколько секунд Чинхе раздумывал, будто взвешивал что-то.
Ал размышлял, в каком случае этому человеку труднее его отпустить: если он убил его любовницу или если дал ей сбежать, спрятав от него?..
В любом случае, у него куда больше резонов пристрелить Альфонса, чем отпустить восвояси.
— Итак, — сказал Чинхе совершенно спокойным тоном, — может быть, обсудим дела, ради которых вы приехали в Син?
Ал чуть скривился.
— У меня нет настроения. Не сейчас. Лучше заеду на обратном пути.
— Вы рискуете меня обидеть.
Ал постарался иронично приподнять брови.
— А не кажется ли вам, Чинхе, что вы сейчас не в той позиции, чтобы торговаться?.. Вы наносите обиду мне и моей семье с момента моего прибытия. Так что сейчас я просто спокойно выйду за ворота и прогуляюсь до Цзюхуа. Судя по карте, тут недалеко. А к нашему разговору мы с вами вернемся через пару месяцев, в Шэнъяне. У меня там свои дела.
Чинхе поджал губы.
— Я предоставляю вам экипаж, как обещал.
Ал улыбнулся уголком губ.
— Ну вот это другой разговор, Чинхе. Может быть, еще с вами сработаемся.
«Все, — решил Ал, — из экипажа выпрыгиваю на ходу, вяжу охрану и добираюсь до Шэнъяна пешком. Он меня точно теперь убьет».
Из дневника А. Элрика
Я не верю в бога, загробную жизнь и духов. Когда мы с братом путешествовали, и он признавался в своем атеизме с готовностью морального эксгибициониста, они (безымянная толпа на пристани, прихожане в храме, потерпевшие в суде) обращались ко мне: «А как насчет тебя, Альфонс?»
Будто я, славный парень, должен был стать их последним прибежищем. Будто если я верил, все логические построения моего брата рассыпались в прах.
Но я не верил.
Я еще верил во что-то сверхъестественное, может, тогда, когда мы с братом накалывали пальцы над грудой мусора, который рассчитывали превратить в нашу мать. Я в глубине души верил, когда мы отправились на поиски философского камня — волшебной вещи, способной решить все наши проблемы. И Эд тоже верил, наверное, хоть и отрицал.
Но потом, когда я вспомнил, что за Вратами поймал собственную руку, и смотрел на Эда глазами существа из круга, вера ушла, как забывается сон после пробуждения.
Эд подтвердил лишний раз: существование души доказано, но мертвых оживить нельзя. Душа живет, пока живет тело.
Не знаю, что случается с душами людей после смерти; но, исходя из того, что я видел и пережил за Вратами, там не сохраняется ничего похожего на личность.
Понимая тех, кто находит веру и принимает смерть с достоинством, я все-таки буду бороться до конца, когда придет мой час.
Я стану бороться еще раньше, с этой минуты. Я верю, что с помощью алхимии или алкестрии можно продлить жизнь и отменить смерть… Нет, не так: вера тут не при чем. Я собрал достаточно данных, чтобы допустить такую возможность. А значит, я попытаюсь.
Мы научились принимать смерть, которая уже случилась. Но нет таких сил, которые заставят меня отчаяться, когда человек еще жив. Я уверен, что Эд разделяет мои чувства.
Кстати, об Эде. Однажды он сказал мне: «Если красивая девушка намекает тебе, что не прочь заняться любовью, никогда, никогда не говори ей: „Знаешь, я слишком серьезно отношусь к нашим отношениям, чтобы допустить такое“. Она может воспринять серьезно».
Я посочувствовал ему, но не спросил, кого он имел в виду. Если одну из его мистически всплывающих знакомых, то жаль, да. Если Уинри — поделом ему.
А я дурак. Она же хотела, чтобы я ее поцеловал… Ну и ладно, что соглядатаи, Чинхе плевать хотел на свою невесту. Хоть руку мог бы.
* * * В аместрийском языке слово для гор одно, но его не зря произносят во множественном числе. Горы многолики. Холодные пики, покрытые льдом и снегом, вонзаются в толщу небес. Жарятся под солнцем каменные столы, разбросанные по кактусовой равнине. Идиллические холмы в альпийских лугах, усеянные белыми клочками овечьих стад, будоражат воображение сентиментальные художников. Изломанные сиреневые тени, нарисованные на небе, где пирамидальные тополя и кипарисы истекают смолой под южными звездами, взывают к горячей жизни и буйной смерти. Бурунистые реки, зажатые в тисках гранитных ущелий; причудливые кривые сосны, пенные водопады, рождающие радуги у подножья, перья цветущей вишни, луна над острыми пиками в холодном небе, холодный ветер и дрожь в руках… Все это горы.
Только в горах понимаешь значение пустоты под ногами и над головой — совсем разные чувства, а на деле одно и то же. Только минуя крошечные деревни из десятка домишек, притулившихся на разных уровнях на уступчатых террасах, ощущаешь ничтожность и хрупкость человеческих жизней.
— Вот честное слово, пару лет жизни бы отдал за телефон, который можно носить в рюкзаке, — вещал Зампано, шагая по узкой горной тропе: по левую руку пропасть, по правую — скальная стена, а ширины хватает только, чтобы ослу — или могучей химере — поставить ноги.
— Ну, носить, пожалуй, можно, — сердито ответил Джерсо; на третий день он почти уже не пыхтел, хотя его настроение нельзя было назвать лучезарным. — Но на кой он тебе? Провод, что ли, будешь тянуть?
— Тогда рацию.
— Это можно… Армейская портативная модель NX-415 Штеймановского завода, приемник и передатчик в одной коробке… Масса нетто семь с половиной килограммов…
— Очень смешно…
Что, думаешь, я не утащил бы?
— И крестнику пришлось бы такую же таскать.
— Да ладно, одного передатчика хватило бы.
— Пять кило… И в комплекте табличечка.
— Какая табличечка?
— «Я шпион, отрежьте мне пальцы по одному и спустите в унитаз».
— Черт возьми, жаба!
Я уже тебе сказал, что жалею, что его там оставил! Чего ты от меня хочешь?!
— Чего я от тебя хочу, это видно будет, когда мы крестника встретим. И пальцы у него пересчитаем.
— Очень смешно, — повторил Зампано.
Они остановились на тропе перевести дух. Было раннее утро, солнце только всходило. Нитка реки, свившаяся петлями на мохнатой зеленой шкуре долины внизу, блестела слюдой.
Метров триста по прямой вниз, пара секунд полета. Несколько часов пути. Только в горах понимаешь относительность времени и пространства.
— Когда мы последний раз были в горах? — спросил Джерсо, утирая пот.
— Зимой пятнадцатого. То есть четырнадцатого. Бриггс.
— Это не считается, это по работе.
— Ну и сейчас по работе.
— Ну да… А хорошо.
— Да, красиво.
Джерсо хлопнул Зампано по плечу.
— Ладно, пошли.
Скоро должны быть у моста, где я сверзился.
— Ага, часа через два.
Альфонса Элрика они встретили как раз у моста, сегодня совершенно пустынного. И со стороны земель триады Чинхе (Джерсо вспомнил, что так и не узнал, как она называется. Должно быть какое-нибудь звучное название, типа «Драконы запада»… или они по фамилии зовутся? А какая у него фамилия?
Или Чинхе — это она и есть?), и с противоположной стороны, где начинались земли Союза Цилиня.
Крестник сидел на каменной, изукрашенной узорами в тон мосту тумбе и писал что-то в маленькой записной книжке, лежащей у него на коленях. На глаза у него была надвинута широкополая соломенная шляпа по моде местных горцев, да и одежду Ал сменил, но все равно выделялся. Синцы сложением мало отличаются от аместрийцев, но жители этих гор все могли похвастаться низким ростом и смуглой кожей.
Молодой алхимик заметил Зампано и Джерсо почти сразу, как и они его. Отложил книжечку, махнул рукой.
— Вы живы! — воскликнул он. — Здорово.
— Ха, за нас-то нечего было переживать, — фыркнул Джерсо. — Еще ни одну химеру падение с такой высоты не убило! И вообще, я плавать люблю.
— Так можешь нырнешь, освежишься? — предложил Зампано.
— Только после тебя.
— А я что? Я зверь лесной, гордый… Не то что всякие амфибии.
Ал улыбнулся.
— Как ты от мафии сбежал? — спросил Джерсо.
— Просто вышел, — Ал пожал плечами.
— Что, просто взял и ушел?
— Да, просто взял и ушел. Кстати, за мной была слежка… я их запер тут в каменной клетке пониже. Очень рассчитывал, что вы сегодня объявитесь, а то пришлось бы алхимичить для вас записку и уходить одному.
— Ого! Так мы что, теперь нежелательные гости?
— Черт его знает, — честно сказал Ал. — Но с Чинхе мы расстались не то чтобы совсем гладко. Предпочитаю не рисковать.
Зампано потер лоб.
— То есть мы теперь, вместо того, чтобы ехать в Шэнъян с комфортом, пойдем туда ножками на своих двоих?!
— Ну, ты зверь лесной, гордый… — фыркнул Джерсо.
— Очень смешно! Нет, серьезно?
— Да нет, что вы.
Смысла нет, мы народ все равно приметный… — Ал развел руками. — Но я хочу тут через горы добраться в одно место, по карте, вроде недалеко. Ну и «держит» его другая триада, насколько я успел выяснить. А там уже на перекладных.
Зампано и Джерсо переглянулись.
— Извините меня, — продолжил Ал. — Это все из-за того, что я решил помочь Дайлинь развязаться с боссом. Нужно было просто сказать ей, что это ее проблемы… ну или тогда сразу попробовать сбежать, либо с Чинхе договориться как-то…
Джерсо скривился.
— Ладно, не бери в голову. Девчонку-то все равно жалко, хоть она и стерва. Че-то у тебя вид неважнецкий, кстати.
— Не спал пару ночей, пустяки. Пойдемте?
Ал поднялся, встряхнул руки жестом пианиста; хлопок — и изукрашенная тумба скрылась в скальной поверхности, как будто ее и не было. Вокруг стало снова тихо и пустынно — только созданный Альфонсом массивный мост дугой изгибался над ущельем.
Ветер принес откуда-то запах черемухи. Джерсо глубоко втянул носом воздух, и почему-то подумал о том, что, в сущности, жизнь еще только начинается.