«Генерал-вперед»
Со времени великого Евгения искусство унижения полумесяца принадлежало только искусным русским генералам.
I
Суворов, перебиравший у стола свои бумаги, заметки, черновики, письма, радостно улыбался:
«Большая доченька. Тринадцатый год. Уже в белом платье. В старшем классе Смольного. Время-то как летит!»
Еще, кажется, так недавно Наташенька бегала с деревенскими ребятишками босиком. Загибая толстые пальчики, забавно считала по-турецки – сам же учил ее – биринджи, икинджи, ючюнджю…
«Милая моя Суворочка! Письмо твое от 31 числа генваря получил; ты меня так утешила, что я, по обычаю моему, от утехи заплакал. Кто-то тебя, мой друг, учит такому красному слогу? О! ай да, Суворочка, как уже у нас много полевого салата, птиц, жаворонков, стерлядей, воробьев, полевых цветов! Морские волны бьют в берега, как у вас в крепости из пушек. От нас слышно, как в Очакове собачки лают, как петухи поют. Куда бы я, матушка, посмотрел тебя в белом платье! Как-то ты растешь! Как увидимся, не забудь мне рассказать…»
Дальше две строчки были зачеркнуты – видимо, что-то не понравилось. Александр Васильевич всегда писал осторожно, выбирая слова: знал, что императрица читает все его письма, даже к дочери.
Мысли невольно перескочили к жене, к Варюте.
С ней у Александра Васильевича все кончено. О жене Суворов избегал не только говорить, но даже думать. Он нахмурился. Пальцы вновь стали торопливо перелистывать бумаги – листки, исписанные черновиками писем, заметками, отчеты старост, разные письма к нему самому.
Под руку снова попались исчерканные четвертушки – письма к Наташеньке. Все, что было связано с нею, с доченькой, все было дорого, приятно его сердцу. Глянул: писал из-под Кинбурна, о турках:
«Какой же у них по ночам в Очакове вой! Собачки поют волками, коровы охают, кошки блеют, козы ревут. Я сплю на косе: она так далеко в море, в лимане. Как гуляю, слышно, что они говорят; они там около нас, очень много, на таких превеликих лодках – шесты большие, к облакам, полотны на них на версту; видно, как табак курят; песни поют заунывные. На иной лодке их больше, чем у вас во всем Смольном мух, – красненькие, зелененькие, синенькие, серенькие. Ружья у них такие большие, как камера, где ты спишь с сестрицами».
Второй листок был поменьше:
«В Ильин и на другой день мы были в Refectoire[52] с турками. Ай да ох! Как же мы потчевались! Играли, бросали свинцовым большим горохом да железными кеглями, в твою голову величины: у нас были такие длинные булавки да ножницы кривые и прямые – рука не попадайся: тотчас отрежет хоть и голову. Ну, полно с тебя, заврались! Кончилось иллюминациею, фейерверком, – с Festin[53] турки ушли, ой далеко! Богу молиться по-своему, и только – больше нет ничего».
«Это тоже из-под Кинбурна», – подумал он.
Суворов припомнил, с какой радостью прискакал в Кинбурн командовать передовой линией, когда Турция объявила войну, – хитрые англичане снова уговорили горячие турецкие головы ввязаться в войну с Россией: англичанам было выгодно, чтобы не русские, а турки плавали по Черному морю.
Назначение было приятным: Александр Васильевич попал в самый огонь, и к тому же полновластным начальником, – никаких безмозглых Ивашек и взбалмошных Каменских.
Вспомнилось, как в самый Покров турки, под руководством французских офицеров, высаживались на узкой Кинбурнской косе. Как дрались наши молодцы. Как Александра Васильевича сперва чуть не убил спаг, а потом ранило пулей в левую руку навылет.
Крови натекло – полон рукав. Александр Васильевич за день устал, – под ним убили коня, и он все время в бою был пешим. Обессилел, еле держался на ногах. Хорошо, что подоспели казаки. Рыжебородый есаул Кутейников промыл рану соленой морской водой и перевязал своим галстуком. Галстук-то засаленный, грязный, но – Бог милостив – зажило.
И как досталось туркам! Сколько трупов плавало в волнах, валялось на косе!
– Отбил у турок охоту делать вылазки! – повторял Суворов, перебирая бумаги и уничтожая ненужные.
Одну записку порвал в клочья, другую, скомкав, выбросил за окно.
А вот письмо самого Потемкина:
«Не нахожу слов выразить Вам, сколько я убежден в важности Ваших заслуг, сколько я Вас уважаю».
«Еще бы – первую турецкую прикончил у Козлуджи, а вторую так счастливо начал Кинбурном», – усмехнулся Суворов.
«Молю Бога о твоем здоровье так искренно, что охотно хотел бы страдать вместо тебя, лишь бы ты остался здоров».
Суворов скривился:
– Чепуха! Лесть! В этих двух фразах – весь он, Григорий Александрович, – то «вы», то «ты». Семь пятниц на одной неделе! Сегодня – друг, завтра – враг. Лесть да месть дружны!
Это писалось тогда, когда Потемкин командовал только одной армией. А что напишет теперь, когда он командует обеими?
Последнее время Потемкин что-то стал коситься на Суворова, хотя и продолжал называть его в письмах «мой сердечный друг» и говорил, что Суворов для него дороже десяти тысяч человек.
Суворов бросил письмо и в раздражении заходил по комнате. Но не тут-то было, – быстро не побежишь, как прежде: проклятая иголка!
Вот Прохор, дуралей и неряха! Как штопал чулок, так и оставил в нем иголку. Александр Васильевич напоролся на нее пяткой. Иголка сломалась. Большую ее часть нашли, а самое острие глубоко засело. Как ни ковырял ножом полковой лекарь, как ни давил своими протабаченными толстыми пальцами Прошка, как ни злился нетерпеливый Александр Васильевич, – ничего не вышло. Острие иголки ушло куда-то глубоко в пятку, и теперь больно ступить на ногу. Приходится надевать на одну ногу сапог, а на другую – туфлю.
Суворов, прихрамывая, ходил по комнате. Потирал открытую шею и грудь. В одной рубашке, а душно: солнце близилось к закату, но все-таки был июль и все-таки в Молдавии.
Потемкин снова назначил Суворова на самый ответственный участок – начальником передовой 3-й дивизии, стоявшей у Бырлада. Суворов был доволен, что он впереди всей русской армии, но опять, как и раньше, развернуться было невозможно: ему доверили только одну дивизию, да и то самую слабую – в ней едва насчитывалось десять тысяч человек. Что можно сделать с такими силами против всегдашних громадных турецких полчищ? Как с плетью против обуха.
У союзников-австрийцев, которые стояли по ту сторону реки Серет, передовой отряд был более значителен.
Когда Суворов принял дивизию, он известил об этом принца Кобургского, командовавшего австрийским отрядом. Хоть и австрияк и нихтбештимтзагер[54], а все-таки – старший в чине! Принц любезно ответил, что он рад сражаться вместе с генерал-аншефом Сувара.
Суворов подошел к раскрытому настежь окну. Казак-вестовой сидел у крыльца и, напевая, чинил кафтан. По пыльной улице прошел мушкатер в новой форме. Ее недавно ввели во всей русской армии, по настоянию Румянцева, Потемкина и Суворова, вопреки мнению пруссофилов, вроде Репнина и Каменского, дороживших каждой пуговичкой, каждой буклей.
Мушкатер был в полотняных широких шароварах вместо узких штанов, которые так стесняли и так быстро рвались, что солдат вечно ходил в заплатах. Вместо тесного – ни вздохнуть, ни расправить руки – мундира был просторный кафтан. Коса, пудра и прочая грязь, от которой одни вши, тоже исчезли: солдаты были коротко острижены. А душную, одинаково неудобную и в бою, и на походе треуголку заменила легкая каска.
Суворов вспомнил, как он, защищая свою заветную мысль о необходимости изменить неудобную форму, как-то в споре сказал: «Солдат должен быть таков, чтобы встал – и готов!» Потемкину понравилась эта фраза. Он стал повторять ее, и все забыли, что первый так сказал не он, а Суворов.
Впрочем, в хозяйственных делах – в обмундировании и продовольствии – князь Потемкин действительно сведущ и ловок. Ему быть бы обер-провиантмейстером. Пусть Потемкин занялся бы мундирами, госпиталями и сеном, а Суворову вверил бы солдат.
Суворов уже хотел отойти от окна, но в это время послышался приближающийся топот, – кто-то скакал во всю мочь. Придерживая одной рукой шляпу, к дому мчался на высоком гнедом коне австрийский офицер.
«Гонец от принца Кобургского», – смекнул Суворов.
Австриец подскакал к крыльцу. Коню, видимо, сильно досталось, – пахи ходили у него, как кузнечные мехи, мыло, перемешанное с пылью, покрывало его от ушей до копыт. Австриец, не слезая с коня, торопливо спрашивал у казака, здесь ли живет генерал-аншеф.
Казак встал, отбросив кафтан, улыбался и мотал отрицательно головой, – мол, не понимаю, ваше благородие…
Австрийский офицер беспомощно оглянулся.
– Kommen Sie hier! Пожалуйста сюда! – крикнул, высовываясь в окно, Суворов.
Офицер недоверчиво посмотрел на седого старичка в расстегнутой рубашке, но соскочил с коня, бросил поводья казаку и секунду замешкался, доставая из кармана письмо принца. Он не знал, как следует держать себя с этим необычным стариком: козырять ли ему? Кто это: сам генерал-аншеф или только его повар? Русские генералы все какие-то странные. В штабе рассказывали и смеялись, как князь Потемкин в одном белье принимает посетителей и даже дам. А вдруг это сам генерал Сувара?
И, подбегая к окну, офицер – на всякий случай – чуть дотронулся пальцами до полей шляпы, так, что нельзя было разобрать: козыряет ли он или просто поправляет треуголку. А передавая старику письмо принца, еще раз сказал, подчеркнув:
– Генерал-аншеф Сувара!
«Вот сейчас узнаю, попал я в глупое положение или нет, – подумал офицер. – Сейчас этот старичок станет напяливать ливрею и побежит к генералу. Вот-то будет конфуз!»
Ни пальцы старичка смело ломают сургуч и разворачивают письмо. Старичок читает. Видно, как его глаза быстро пробегают по строчкам.
Суворов прочел письмо. Принц Кобургский просил помощи: отряд турок в тридцать тысяч человек под командой Осман-паши уже двигался к Фокшанам. План турок был прост и ясен: разбить союзников поодиночке – сначала принца, потом Суворова. Выход один: спешить немедленно, спешить принцу на помощь.
– Передайте его высочеству: иду! – выразительно сказал старик и круто повернулся в глубь комнаты. И уже что-то кричал по-русски.
В доме засуетились, забегали. Казак, вытиравший попоной взмыленного офицерского коня, уже подтягивал подпруги.
«Письма, очевидно, не будет. Нужно скакать назад». И офицер поспешил к своему коню.
Не успел он выехать из расположения русских войск, как весь их лагерь пришел в движение.
II
Подпоручик Лосев приехал в 3-ю дивизию в начале мая 1789 года, за неделю до того, как командование над нею принял генерал-аншеф Суворов.
Лосев был из мелкопоместных смоленских дворян, в столицах не живал и о генерал-аншефе Суворове узнал только по пути в Молдавию. На одной из почтовых станций, где-то на Украине, он впервые услыхал эту фамилию. Подпоручик, пожалуй, не обратил бы на нее внимания, если бы не услыхал, что именно Суворову главнокомандующий дал 3-ю дивизию, в которую направлялся Лосев. Говорили, стало быть, о его будущем начальнике, и Лосев невольно прислушался.
Беседовали двое проезжих – какой-то щегольски одетый поручик из штаба князя Потемкина и пехотный премьер-майор в старомодном, еще прусского покроя, запыленном мундире.
Майор подобострастно слушал молодого щеголя, который с важностью рассказывал штабные новости и сплетни – назначения, перемещения, отставки.
– А в третью дивизию светлейший назначил генерал-аншефа Суворова, – рассказывал он.
– Позвольте, ведь третьей дивизией командовал же Эльмпт, достойный, храбрый генерал. Что же, он получил повышение? – спросил майор.
– Нет. Эльмпт отставлен вовсе. Пусть о себе меньше думает! Светлейший не любит Эльмпта за его слишком острый язык, – наклонившись к майору, сказал поручик.
– Ну, Суворов тоже не из тихих. Помните, как стояли долго под Очаковом и он смеялся:
Я на камушке сижу,
На Очаков я гляжу…
– Это еще ничего. Князю Потемкину не понравилось другое, – сказал поручик. – Суворов жаловался императрице, что его в этом году сначала никуда не определили.
– Как так?
– А очень просто. Суворов не был внесен в список генералов действующей армии.
– И что же он сделал? – поднял вверх брови премьер-майор.
– Поехал к императрице и говорит: «Матушка, я – прописной. Мне, говорит, ни одного капральства в команду не дали…» Тогда императрица назначила его в армию графа Румянцева, а теперь Румянцев в отставке. Светлейший дал Суворову самую слабую в армии третью дивизию: в ней всего десять тысяч человек. Пусть-ка Суворов и отличится с ней в Молдавии! – усмехнулся поручик.
Больше Лосев не слышал о Суворове: штабному, франту подали лошадей, и он ускакал дальше, а премьер-майор тотчас же завалился спать.
Лосев мог бы расспросить о генерале Суворове на месте, в Бырладе, но, добравшись до своего Апшеронского полка, он забыл обо всем: службы Лосев еще не знал, и работы у него было много.
И только когда однажды под вечер по лагерю пронеслось: «Суворов приехал», подпоручик Лосев вспомнил о нем.
В этот раз солдаты бежали строиться более резво, чем тогда, когда в полк приезжал временно командовавший дивизией пучеглазый генерал Дерфельден. Полк выстроился чрезвычайно быстро.
Высокий жилистый полковник Шершнев, выйдя за переднюю, штаб-офицерскую линию, все время смотрел в сторону расположения Смоленского пехотного полка, откуда доносилось громкое «ура».
Лосев стоял и невольно слушал, как сзади за ним, в шеренгах, перешептываются солдаты.
– Какой-то он теперь? Я его с Козлуджи не видал. Пятнадцать годов прошло, – говорил один. – Постарел, поди!
«Как будто Воронов говорит», – по голосу узнавал своих солдат подпоручик.
– А ты, думаешь, помолодел? – насмешливо сказал другой.
– «Это наверняка Огнев: он любит поддеть», – догадался Лосев.
– Едет! Едет! – зашелестело по рядам.
Издалека, в легком облачке пыли, показалась группа всадников. Впереди них почему-то ехала обыкновенная повозка. Полковник Шершнев, вынув шпагу, скомандовал:
– Смирно! На караул!
Все замерло.
Всадники приближались. Вот уже повозка сейчас поравняется с левым флангом. Вот уже можно отчетливо рассмотреть: за повозкой трусят на лошадях три офицера.
Не успела повозка подъехать к апшеронцам, как по всему полку, от края до края, пронеслось «ура». Музыка заиграла встречу.
Лосев видел, как быстро-быстро машет руками капельмейстер, как полковник Шершнев, четко отбивая шаг, идет навстречу командующему дивизией.
Повозка остановилась. Из нее вылез невысокий сухонький старичок в полотняном кафтане и каске. Одна нога его была в сапоге, вторая – в туфле.
Генерал-аншеф принял от полкового командира рапорт и, хромая, пошел вдоль строя, останавливаясь возле каждой роты.
Иногда он, минуя не только переднюю, штаб-офицерскую линию, но и следующую, обер-офицерскую, подходил вплотную к роте и с кем-то разговаривал. С кем он говорил, Лосев не мог видеть.
«Неужели с младшими офицерами в роте говорит? Может, кто-нибудь не так стоит?» – подтягивался Лосев.
Но вот уже генерал-аншеф миновал притихших музыкантов и яркий куст полковых знамен. Он подошел к правофланговой 1-й роте и заговорил с ней.
Лосев услышал его голос. Голос был негромкий, басовитый, но внятный и совсем не старческий:
– Солдат должен быть здоров, тверд, храбр, справедлив. Обывателя не обижай – он нас поит и кормит. Солдат не разбойник! Бойся богадельни, гошпиталя. Береги здоровье. Кто не бережет людей, офицеру – арест. Ученье – свет, неученье – тьма. Дело мастера боится. И крестьянин: не умеет сохой владеть – хлеб у него не родится. За ученого трех неученых дают. Нам мало трех! Давай нам шесть! Давай нам десять на одного! Всех побьем, повалим, в полон возьмем! Били турок в поле, били у моря, били у реки, побьем и здесь, старики!
Рота ответила: «Ура!» Ее охотно поддержали остальные. Суворов стоял перед полком с непокрытой головой – каску он снял, когда махал, отвечая на дружное приветствие полка.
Когда наконец стихло «ура», Суворов оглядел 1-ю роту.
– А-а, знакомого вижу! – крикнул он.
Лосев даже покраснел, – генерал-аншеф смотрел прямо на него и приветливо улыбался.
«Обознался, я его впервой вижу!» – мелькнуло в голове.
Но генерал-аншеф уже подходил к нему.
Лосев не знал, что делать.
– Ну, как летаешь, Ворон? – спросил генерал-аншеф, останавливаясь в двух шагах от первой шеренги солдат.
«Это он Воронову», – не то с обидой, не то с облегчением подумал Лосев.
– Жив-здоров, ваше высокопревосходительство! – гаркнул сзади Воронов.
– Старого знакомого встретил. Еще с Новой Ладоги помню.
– Точно так. С шестьдесят третьего году. Был под Туртукаем, был у Козлуджи….
– Помилуй Бог! Старый товарищ. Как же, помню. А почему не ефрейтор?
– Разжалован, ваше высокопревосходительство, – так же весело и громко ответил Воронов.
– За что?
– За пьянство! – бодро выкрикнул Воронов.
Генерал-аншеф улыбнулся.
– Произвести в ефрейторы, – обратился он к Шершневу. – Тут у меня не только один. Тут знакомых много, – сказал Суворов, быстрыми глазами оглядывая роту. – Вон, вижу, Огнев, старинный приятель… Лет тридцать друг друга знаем. Здорово, Огонь!
– Здравия желаем, ваше высокопревосходительство! – отозвался Огнев.
– Все мои старые, мои боевые товарищи. Мои друзья! – говорил Суворов.
Он взглянул на Лосева:
– А ты, ваше благородие, давно в полку?
– Восьмой день, ваше высокопревосходительство, – залился краской подпоручик.
– Ну, ничего, послужим, еще послужим! – улыбнулся Суворов, садясь в повозку.
Повозка тронулась: Суворов обернулся назад и махал своей маленькой каской.
Апшеронцы провожали любимого генерала дружным «ура».
– Гляди, Воронов, опять не загуляй с радости. Не пропей еще раз ефрейторство! – пошутил полковой командир.
– Да что вы, ваше высокоблагородие! Да нешто можно суворовский чин пропить! – обиделся Воронов.
III
Принц Кобургский расхаживал по палатке уже без парика и мундира, собираясь спать. Последние ночи он спал плохо: тревожило то, что Осман-паша со своим тридцатитысячным корпусом, хотя и очень осторожно и медленно, но все-таки каждый день неуклонно двигался вперед. Вот и сейчас принцу донесли о том, что Осман-паша уже за Фокшанами.
От Аджуша, где стоял принц, до Фокшан было почти столько же верст, как от Аджуша до Бырлада, откуда шел Суворов.
Принца Кобургского большее всех занимал один вопрос: успеет ли генерал Сувара прийти на помощь австрийцам? Принц уже познакомился с Молдавией. Идти с войсками по этим ужасным дорогам, пересекая горы и овраги, переходя многочисленные ручьи и речки, пусть немноговодные, было тяжело и неудобно. По такой дороге русским можно добраться до Аджуша дня через четыре, не раньше.
Это была одна неутешительная выкладка, которой принц занимался несколько раз в день.
Но была и другая, не менее важная: а сколько же генерал Сувара может взять с собой солдат из своей 3-й дивизии? Ведь ему нужно оставить заслон, чтобы обеспечить себе тыл. У него пять пехотных полков и восемь кавалерийских, стало быть, всего тысяч десять. А оставить нужно не менее пяти тысяч.
Тогда сразу выяснилось главное: количество союзных войск – восемнадцать тысяч австрийцев и пять тысяч русских. Это всего-навсего двадцать три тысячи. А у Осман-паши, по сведениям лазутчиков, тридцать тысяч человек. Но ведь как точно сосчитать эти дикие толпы янычар? Если официально их тридцать тысяч, значит, на самом деле там много больше.
Получалась никуда не годная арифметика.
В такие минуты принц Кобургский невольно вспоминал, что говорилось в Вене об этом генерале Сувара.
При Козлуджи у Абдул-Резака было сорок тысяч человек, а у Сувара, рассказывают, не насчитывалось и десяти. Тот же значительный перевес был у турок и при Туртукае. И в обоих случаях генерал Сувара разбил турок наголову.
«Нет, без русских будет плохо!»
Принц шагнул к кровати, но в это время полог палатки откинулся и в дверях стал любимый адъютант принца майор Траутмансдорф. Всегда спокойный, невозмутимый, он был чем-то взволнован. Или, может быть, быстро бежал, – майор секунду не мог сказать ни слова.
– Что такое? – с тревогой спросил принц.
– Ваша светлость, русские пришли! – выпалил майор.
Принцу показалось, что он ослышался.
– Кто? Кто пришел?
– Генерал Сувара уже здесь.
– Этого быть не может!
– Его полки уже становятся к нашему левому крылу. Вот послушайте!
Майор откинул полог палатки, приглашая принца выйти на воздух. Принц шагнул из палатки.
Был тихий и теплый июльский вечер. Австрийский лагерь уже затихал. И в этот привычный шум затихающего, уже наполовину спящего лагеря вошли какие-то новые, посторонние звуки.
– Значит, это правда. Пятьдесят верст в сутки! Это непостижимо, невозможно!
Принц взглянул на майора. На лице адъютанта было такое же восхищение.
– Очень хорошо. Ай да генерал Сувара! Ну, пусть отдыхают!
И принц Кобургский спокойно лег спать.
Суворов встал, как всегда, с солнцем. Он осмотрел берега реки Тротуш, через которую приходилось переправляться. Река была неширока, но с быстрым течением и обрывистыми берегами. Суворов наметил места, в которых нужно наводить мосты, и вернулся к себе в лагерь.
К лагерю то и дело подходили отставшие по пути из Бырлада пехотинцы. Дорога была тяжелая, шли быстро, – даже на привале генерал-аншеф не разрешал разбивать палатки.
Апшеронцы и смоленцы, издавна знакомые с суворовским маршем, почти не имели отсталых. Но в Ростовском не привыкли к таким переходам и по дороге присаживались по двое, по трое отдохнуть. Когда капралы старались поднять отстающих угрозами, Суворов кричал, подъезжая:
– Оставь! Пусть отдыхают. Не бойся – подойдут, не подведут. К бою поспеют. Ступай, ступай! – гнал он капрала. – Голова хвоста не ждет!
И он был прав: отставшие в пути старались изо всех сил нагнать ушедших вперед товарищей. И постепенно подтягивались к своим.
После утренней молитвы и каши Суворов приказал строить мосты через Тротуш.
Дальше Суворову полагалось бы явиться к принцу Кобургскому: начальник австрийского отряда был как-никак старший в чине, но Суворов боялся встречи с ним.
Еще в Семилетнюю войну он хорошо изучил австрийские штабы и австрийских генералов. Суворов помнил их традиционную медлительность и нерешительность и их слепую приверженность линейной тактике, которой он вовсе не признавал. Тем более она была неуместна в войне с турками. Турок надо устрашать, изумлять, не давать им одуматься. Австрийцы всегда были склонны к обороне, к хитрым маневрам, а Суворов признавал только натиск, быструю, неожиданную атаку.
Суворов знал, что стоит ему встретиться с принцем, как у них тотчас же пойдут споры. Принц, конечно же, не согласится с его дерзкой мыслью ударить на численно превосходящего их противника. Принц, чего доброго, начнет представлять резоны, что у союзников меньше войск, чем у турок, и так далее. И пока Суворов будет с ним препираться, Осман-паша нагрянет со своими спагами и янычарами и сомнет спорщиков.
Суворов решил как-либо уклониться от разговоров с принцем. Он знал, что уже с некоторых пор за ним утвердилась в армии и в Петербурге при дворе распространяемая его врагами и завистниками слава «чудака». Офицеры: из штаба графа Румянцева тогда же разнесли по всей армии двустишие Суворова, которым он рапортовал главнокомандующему о взятии Туртукая.
Каменский, обозленный тем, что Суворов у него на глазах разбил Абдул-Резака при Козлуджи, насплетничал – всюду уверял, что Суворов не столько талантлив, сколько счастлив.
Эти же слова говорили и в штабе Потемкина. Нет сомнения, что все эти сплетни докатились и до австрийского гофкригсрата, и, вероятно, принц Кобургский заранее считает Суворова чудаком. Адъютант принца, этот долговязый майор, который позавчера прискакал с письмом к Суворову, небось прежде всего расписал Кобургу, в каком виде он застал генерал-аншефа.
И теперь Суворов решил воспользоваться этой своей необычной славой.
«Пусть считают меня чудаком, кем угодно, но я своего добьюсь: и в этот раз турки будут разбиты!»
…Принц Кобургский проснулся раньше обычного – в девятом часу утра. И первой его мыслью было: что делают русские, сколько их и как себя чувствует после такого утомительного перехода генерал Сувара?
Принц позвонил.
Камердинер, тотчас же вошедший в палатку, ответил на большинство этих вопросов.
Весь австрийский лагерь уже знал, что у русских семь тысяч человек и что они строят три моста через реку Тротуш. Все было не только хорошо, все было превосходно, – этот удивительный генерал Сувара в одни сутки прошел с дивизией такое расстояние, какое австрийская дивизия прошла бы в четыре. И он оставил при тяжелом обозе в Бырладе не пять тысяч, как думал принц, а всего только три. Значит, у союзников уже было двадцать пять тысяч человек.
Одно было странно и непонятно в действиях генерала Сувара: зачем он строит мосты? Неужели он, вопреки основам линейной тактики, хочет покинуть выгодную позицию? Принц Кобургский считал, что если бы на реке Тротуш были мосты, их следовало бы уничтожить, а не строить новые.
Принц Кобургский решил поговорить об этом с генерал-аншефом Сувара, а пока, в прекрасном настроении, начал свой день. Он не спеша умылся, оделся, напился кофе и только тогда отправил майора Траутмансдорфа к генералу Сувара приветствовать его с благополучным прибытием и узнать, когда генерал Сувара пожалует к нему договориться о совместных действиях против турок.
…Суворов уже отобедал – обедал он всегда в восемь часов утра, – когда к его палатке подъехал майор Траутмансдорф.
«Конечно, звать на совет! – догадался Суворов. – Нужно как-либо уклониться от этого».
Суворов думал недолго.
– Прошка, бритву и мыло! Живо! – крикнул он. Ленивый Прошка, который с годами начинал все больше вступать с барином в споры и грубить ему, недовольно буркнул:
– Да вы же давеча брились!
– Не рассуждай! Давай живее! – вспыхнул Суворов.
Пока мешковатый Прошка достал бритву, Суворов сам схватил кисточку и мыло, плеснул в чашку воды и стал густо намыливать себе щеки и подбородок.
– Меньше брей, больше намыливай! – шепнул он Прошке. – Проси! – обернулся Суворов к адъютанту.
Майора Траутмансдорфа уже не смутила одежда русского генерала. Майор передал приветствие генерал-аншефу Сувара от его высочества принца Фридриха-Иосии Кобург-Заальфельда, поздравил с благополучным и столь быстрым прибытием и приглашал приехать к принцу обсудить диспозицию. А сам с любопытством смотрел вокруг.
В палатке стояли простой некрашеный стол да один складной стул, на котором сидел генерал.
У майора Траутмансдорфа и то обстановка была лучше, чем у русского генерала.
Генерал Сувара сидел к входу спиной. Он чуть поворотился к майору – щека и подбородок были густо намылены – и сказал:
– Спасибо! Хорошо!
Кивнул Траутмансдорфу и снова обернулся к толстоносому неопрятному солдату, который не спеша стал намыливать щеки генерала.
Траутмансдорф постоял секунду, а потом звякнул шпорами и, поклонившись худой спине генерала Сувара, покрытой грубым полотенцем, удалился в крайнем недоумении.
Как только он дал шпоры коню, Суворов вскочил с места.
– Фу, австрияк проклятый! Торчит над душой! – рассмеялся он и начал смывать с лица мыльную пену.
Один раз сошло благополучно. Но впереди – весь длинный летний день. Пока солдаты сделают мосты, принц, конечно, еще не раз пришлет своего щеголеватого адъютанта.
«Какой бы предлог придумать еще, чтобы не ехать к Кобургу?»
…Принц с нетерпением ждал, когда вернется Траутмансдорф.
Наконец адъютант возвратился. На невозмутимом лице чрезвычайно выдержанного и вместе с тем расторопного, исполнительного майора было написано смущение. В глазах стоял смех.
Брови принца поехали к самому парику.
– Что случилось?
Траутмансдорф, слегка улыбаясь – было невозможно оставаться серьезным, – передал в двух словах о своем посещении генерала Сувара.
– Старик, вероятно, только что встал. Мы помешали. Ведь он сделал за сутки пятьдесят верст! – снисходительно сказал принц Кобургский, оправдывая не вполне любезный прием его посланца русским генералом.
Прошло два часа. Принц собрался уже завтракать и решил пригласить генерала Сувара.
Майор Траутмансдорф с интересом подъезжал к простой, не новой палатке русского генерала. Ему показалось, что, когда он соскакивал с коня, край палатки отогнулся и на него глянул сам генерал.
В этот раз навстречу Траутмансдорфу вышел не чубатый казак и не толстоносый неопрятный генеральский денщик, а офицер.
Не успел Траутмансдорф вымолвить слово, как офицер, учтиво поклонившись, сказал по-немецки:
– Его высокопревосходительство молится!
И тотчас же скрылся в палатке.
Траутмансдорфу не оставалось ничего делать, как уехать. Казак, державший поводья, разумеется, не понимал по-немецки, и с ним говорить было бесполезно.
Когда майор вошел к принцу, его лицо выражало явную растерянность.
– Что такое? – спросил принц.
– Генерал Сувара молится, – ответил, почему-то смутившись, майор и поспешил выйти из палатки.
Принц позавтракал один. Он был в чудном настроении, – он ездил к реке смотреть, как русские строят мосты, и русские солдаты показались ему хорошо одетыми, здоровыми и ничуть не усталыми.
Солнце уже перевалило за полдень, когда принц снова вызвал адъютанта:
– Как вы думаете, сколько у русских может продолжаться молитва?
Майор почтительно улыбнулся, пожал плечами и сказал:
– Право, не знаю, ваше высочество.
– Ведь это ж не в церкви. Вероятно, генерал Сувара уже помолился. Пожалуйста, поезжайте еще раз!
Траутмансдорф поехал в третий раз к той же знакомой, побелевшей от солнца старой палатке. Ехал он без удовольствия.
Когда Траутмансдорф бросил поводья тому же хитрому кареглазому казаку с серебряной серьгой в ухе, навстречу Траутмансдорфу, зевая, поднялся лежавший у палатки денщик. Он сказал безо всякого почтения и субординации:
– Его высокопревосходительство… – только и понял Траутмансдорф, а дальше шло какое-то коротенькое русское слово.
Траутмансдорф беспомощно оглянулся. Кругом – никого, кто мог бы помочь в разговоре.
– Was? Was?[55] – переспросил он, строго насупив брови.
Но генеральский денщик не испугался его строгого вида. Он поднял вверх палец и зашикал, делая большие глаза:
– Тсс!
«Вот я бы тебя поставил под ружье, пьяная каналья!» – со злостью думал майор, глядя на толстый красный нос денщика.
Денщик приложил к щеке ладонь, наклонил голову набок, закрыл свои плутовские глаза и снова повторил это непонятное коротенькое слово: спит!
Майор наконец понял. Ему вдруг стало стыдно своей недогадливости. Он понимающе закивал головой и на цыпочках отошел к коню.
К принцу майор Траутмансдорф вошел с совершенно каменным выражением лица.
– Генерал-аншеф Сувара спит! – сказал они отвел глаза в сторону: в его представлении это было со стороны русского генерала вызовом, издевательством.
Принц только кивнул головой и зашагал по палатке.
Майор вышел.
Принц исходил много верст по своей палатке.
В первые минуты со зла лезли в голову самые нелепые мысли. Послать к туркам парламентеров о перемирии? Но что дальше? Почему все это, спросят.
Поехать лично к Сувара? Но что сказать ему? Человек ведь может устать, – он в сутки прошел пятьдесят верст. И вообще, что знает он об этом русском генерале? Все говорят о нем как о восходящей звезде русской армии, вроде князя Репнина. Говорят, что он глубокий старик и что он со странностями. Все это хорошо. Но еще лучше то, что до сих пор Сувара превосходно бил турок.
– Подождем!
И принц сел обедать. Потом лег отдохнуть, иронически думая:
«Вот теперь пусть же от ко мне приедет!»
Но принц великолепно выспался, его никто не тревожил. Русские уже заканчивали все три моста. Так незаметно пролетел весь день. Принц решил больше не напоминать о себе генералу Сувара, – сам отзовется!
И генерал Сувара отозвался.
Слуги накрывали в роскошной столовой палатке принца к ужину, когда прискакал русский офицер. Он передал принцу конверт.
Принц Кобургский, стоя у палатки, тут же вскрыл его. Кровь ударила ему в лицо – генерал Сувара на довольно хорошем французском языке писал:
«Войска достаточно отдохнули, и мы завтра в три часа утра выступим двумя колоннами: австрийцы в правой, русские в левой, пойдем прямо на неприятеля. Говорят, что неверных только пятьдесят тысяч, а другие пятьдесят дальше. Жаль, что они не вместе, – разом бы их разбили!»
Это была готовая диспозиция.
Генерал Сувара все обдумал без него, сам и предлагает принцу безоговорочно поступить так, как этого хочет Сувара.
Это задело принца. Он вошел с листком диспозиции в палатку, задумчиво прошел раз-другой мимо стола, задевая стулья и не видя слуг, дававших ему дорогу, а потом круто повернулся к выходу, где стоял в ожидании ответа русский офицер.
В этой диспозиции есть вызов, есть чуть ли не оскорбление, но зато в ней чувствуется настоящая убежденность, правота, сила.
Будь что будет!
– Передайте его высокопревосходительству: я согласен. Только я думаю, что надо до последнего момента скрыть от турок присутствие ваших войск. Так будет лучше! – сказал он русскому офицеру.
– Конечно, конечно, ваше высочество! – угодливо поддакнул тот.
Принц стоял, раздумывая: кого бы назначить командиром отряда? Генерала Сплени? Полковника Варко? Нет, пожалуй, лучше всего будет Карачай: он быстр, он подойдет к этому необычайному русскому генералу.
– Прикажите полковнику Карачаю, – обернулся принц к адъютанту, – взять батальон Кауница и батальон Колло, один дивизион[56] гусар Барко и дивизион драгун Левенера и тотчас же явиться в распоряжение генерал-аншефа Сувара!
…Суворов, прихрамывая, ходил возле палатки. Он нетерпеливо поглядывал в сторону австрийското расположения: что-то будет? Согласится с его диспозицией принц Кобургский или нет?
– Disposition zum Angriff![57] – повторил он.
Но вот прискакал адъютант, отвозивший принцу пакет.
– Согласен, ваше высокопревосходительство! – живо ответил адъютант.
– То-то!
Суворов был в восторге от принца:
– Ай да принц! Помилуй Бог! Молодец! Вот тебе и австрияк! Умница, ей-ей-умница!
Суворову понравилось все: и сговорчивость принца, и то, что принц не рассердился на него за отказ встретиться, и то, что Кобургский разумно предложил поставить впереди русских сил австрийский отряд.
– Как, говоришь, звать полковника? – переспросил Суворов.
– Карачай, ваше высокопревосходительство! – ответил адъютант.
– Карачай не Карачай, – весело приговаривал Суворов, идучи в палатку, – будет туркам карачун!
IV
Подпоручик Лосев никак еще не мог за два с половиною месяца привыкнуть к здешнему странному климату. У них, в Дорогобужском уезде, такое июльское, пусть росистое и туманное, утро все-таки не было бы настолько пронизывающе холодным. Здесь же, пока солнце не встало, не согреет никакой плащ, а чуть оно поднялось – пропадешь от жары.
Еще только рассветало.
Над рекой Путной, незнакомой, чужой, своенравной (вот навели мост – сорвало; это не дорогобужский Днепр), стлался туман. Ни реки, ни стоящих возле нее людей не было видно. Лишь иногда из тумана вдруг появлялись человек или лошадь.
Подпоручику Лосеву, который впервые шел в бой, все казалось, что это уже турки.
Вчера авангард союзников целый день отбивал атаки турецких наездников, и Лосев в первый раз увидал раненых.
Соединенные русско-австрийские силы уже два дня шли на сближение с неприятелем. Шли, как было указано в суворовской диспозиции: русские – слева, австрийцы – справа.
Кавалерийский авангард двигался впереди полков первой линии – гренадер и егерей.
Так подошли к реке Путне и теперь ждали, когда наведут мосты.
Наконец после томительного топтания на одном месте, у берега реки, пехота ступила на мост.
Голые, посиневшие от холода саперы одевались и сушились у костра.
– Вишь, закаленели, бедные!
– Еще бы! Вода теперь холодная: пророк Илья уже льдину бросил, – говорили проходившие пехотинцы.
Пехота тянулась по мосту бесконечной вереницей. Кавалерия нашла брод и переправлялась, минуя мост.
За Путной была все та же холмистая Молдавия, с кустарниками, оврагами и перелесками.
Когда перешли через мост, пехоте велели становиться в боевой порядок.
3-й дивизии боевой порядок был хорошо знаком, – генерал-аншеф Суворов каждое занятие в поле начинал именно с него, приучал быстро становиться в полковые каре.
Дивизия построилась в шесть каре. В первую линию поставили гренадер и егерей. Во вторую – полки Апшеронский, Смоленский и Ростовский. В третьей стала кавалерия. Пушки тарахтели между пехотными каре. В середине каре схоронились музыканты.
Пехота двигалась мимо кавалерии, которая раньше их перешла вброд Путну и теперь приводила себя в порядок.
– Довольно мы шли передом, ведите вы нас! – шутили карабинеры.
– Гляди, саквы свои замочил! – отшучивалась пехота.
Идти приходилось в гору. Впереди виднелись довольно большие холмы, занять которые и было приказано.
Лосев видел, как вперед проехал сам Суворов. Он обратил внимание на то, что у Суворова, кроме казачьей плети, ничего не было – ни шпаги, ни пистолета.
Рядом с Суворовым ехал коренастый смуглолицый полковник Карачай и пучеглазый Дерфельден, командовавший первой линией каре.
Лосев шел в первое свое дело. Он знал, что может не вернуться из него живым, но не имел представления обо всех опасностях и потому ждал боя скорее с любопытством, чем с тягостным томлением. Ему казалось, что он совершенно не боится. Лосев присматривался, искоса поглядывал, как ведут себя его соседи солдаты.
Вот курносый Башилов. Ему, должно быть, уже под тридцать, но на его детски открытом лице можно без труда прочесть все: он явно озабочен.
Рядом с ним шагает черноглазый мушкатер Зыбин. Этот по-всегдашнему оживлен. Он рассказывает что-то веселое. Может, и Зыбин думает о смерти, но, по крайней мере, не показывает виду.
Старики из капральства, Огнев и Воронов, которые служат в армии уже тридцать лет – больше, чем подпоручик Лосев жил на свете, – держатся обычно: Огнев немногословен, а Воронов почти по-стариковски суетлив и чересчур важен. Еще бы: сам Суворов произвел Воронова в ефрейторы.
Лосев глянул на артиллеристов, которые шли справа от них. Но на их лицах он не мог прочесть ничего, – артиллеристы были заняты своими пушками. Лошади с трудом тащили в гору тяжелые пушки, и артиллеристы помогали лошадям.
Взошло солнце. Его лучи ударили сбоку. Лосев посмотрел на восходящее солнце.
«Может быть, в последний раз вижу?» – с грустью подумал подпоручик.
Но тотчас же ему стало стыдно своего малодушия. Он опасливо глянул на соседей – не заметил ли кто-нибудь, что подпоручик Лосев трусит?
Но каждый был занят собой. Хотелось поскорее взойти на холм, хотелось узнать: а что там дальше? Не вылетят ли из-за холма, не ждут ли там турки?
Шли локоть к локтю. В этом тесном, сплоченном строе чувствовалась мощь, крепость.
Шли в ногу, хорошим, ровным шагом. Каждый знал, что здесь не на походе: если трет портянка, жмет ранец – не остановишься, не поправишь. Отстанешь от каре – пропадешь.
Наконец взошли на холм.
Впереди расстилалось ровное поле, а сзади, верстах в двух, стоял лес, ярко-зеленый в лучах восходящего солнца.
По равнине темными массами переносились с места на место турецкие всадники.
– Вот они, голубчики! Гарцуют.
– Ну, сейчас держись, ребята!
В первой линии забили барабаны, заиграла музыка, прикатилось «ура». Этот клич подхватила и вторая линия.
Мороз пробежал по спине у Лосева. Он сжал ружье и шел, боясь только одного – споткнуться о кочку, нарушить стройный ряд.
С холма спускались быстро.
Лосев глянул направо. Австрийцы шли такими же каре. Между русскими и австрийцами двигался отряд Карачая.
Лосев издалека узнал его малиновый ментик.
Не успели пройти и сотни шагов, как пришлось остановиться и приготовиться отбивать атаку: турецкие спаги широкой лавиной хлынули на каре союзников. Они приближались со стремительной, неудержимой быстротой. Турки налетали как ураган, – с воем, с диким, неистовым криком.
Земля дрожала от топота тысяч копыт.
Подпоручик Лосев растерялся. Он вжал голову в плечи и невольно откинулся назад – такой неотвратимой казалась ему гибель. Лосев не мог представить себе, чтобы эту страшную лавину могло что-либо остановить. Но стоявший сзади за ним высокий коренастый мушкатер Огнев шепнул подпоручику ободряюще:
– Не сумлевайтесь, ваше благородие: пронесет!
Музыка перестала играть. Затихло, как перед надвигающейся грозой. Она приближалась, эта грозная многоголосая туча, вспыхивающая клинками шашек и ятаганов. Вот-вот прокатится над головой, грянет, покрывая все, оглушающий гром.
И он ударил.
Русская пехота, подпустив турок поближе, хлестнула по ним картечью и ружейным огнем. На минуту вся передняя линия скрылась в пороховом дыму и в облаках поднятой турецкими всадниками желтой пыли.
Выстрелы смолкли. Только слышались истошные крики турок, лязг их шашек да тяжкий топот конских копыт: враги сошлись и дрались холодным оружием.
Еще миг – и на вторую линию русской пехоты ринулась турецкая кавалерия.
Лосеву на секунду показалось, что турки смяли гренадер и егерей Дерфельдена и что на них обрушилась вся масса спагов. Но когда апшеронцы стойко отбили этот первый наскок, Лосев увидел, что гренадеры и егеря стоят так же, как и прежде. Только перед каре валялись трупы убитых людей и лошадей.
Турецкие спаги кружились вокруг русской пехоты. Они с четырех сторон облепляли каре, стараясь где-либо пробить густую щетину русских штыков.
В этих атаках не было никакого плана. Спаги гарцевали на своих прекрасных конях. Одни безрассудно налетали на каре, другие, опустив поводья, стреляли на всем скаку из пистолетов.
Лосев только смотрел, откуда налетит турок. Он излишне суетился, и его кафтан был мокрехонек от пота.
– Не прозеваем, ваше благородие, увидим! – говорил сзади Огнев.
Лосев понимал, что Огнев хочет сказать другое: «Не суетись зря!», но никак не мог стоять так спокойно, как те, кто был знаком с этими лихими атаками.
Уже солнце висело почти над самой головой, а турки продолжали наседать. Яростные, безудержные атаки турецкой кавалерии стоили им многих жертв. Поле, пригорки – все было усеяно трупами людей и лошадей. Перед 1-й ротой апшеронцев лежало десятка два убитых турок. Лосев старался не смотреть на них. Одна раненая лошадь время от времени все подымала голову и с тяжелым храпом падала вновь, пока наконец не затихла совсем.
Чуть в стороне лежал придавленный убитым конем спаг. У него, видимо, была сломана нога, он кричал, но никак не мог выбраться из-под коня. Вот налетела новая очередная волна спагов, – они мчались не разбирая дороги. Когда и эта волна схлынула, крики раненого умолкли.
Лосев видел раненых и среди своих. Некоторые мушкатеры уже стояли с перевязанными головами. Нескольких солдат, зарубленных турками, уволокли в глубь каре. У старика мушкатера из 1-го капральства спаг перерубил руку – она висела, казалось, лишь на сукне кафтана.
Лосев пока что был невредим.
Турки все-таки не оставляли надежды прорвать эти плотные четырехугольники союзников.
В задний фас каре батальона Хастатова как-то ворвалась толпа спагов. Еще миг – и в эти ворота вольются новые полчища, и все погибнет. Слышно было, как с треском лопнул барабан, – музыканты, стоявшие в середине каре гренадер, видимо, были опрокинуты влетевшими в него турками. Все спаги, которые были поближе к этому каре, сразу устремились туда. Но стоявшие сзади апшеронцы пришли на помощь товарищам, и турки, прорвавшиеся внутрь каре, пали под ударами русских штыков.
И тогда турки так же стремительно отхлынули назад, как неудержимо рвались вперед. Спаги один за другим мчались к лесу. Через несколько минут вся турецкая кавалерия неслась назад, словно убедившись, что все усилия прорвать каре союзников напрасны.
В каре вздохнули свободнее.
– Вот так всегда у них: если попрут вперед – река не река, – ничто не задержит. А выскочил на поле заяц, кинулся в сторону один конь – и все побежали назад. Смехота! – говорил, выезжая из каре, полковник Шершнев.
Союзники наконец смогли двинуться вперед. Люди устали стоять на одном месте и теперь с удовольствием шли, разминая ноги, вытирая рукавами потные лица.
Дойдя до леса, союзники не рискнули пойти через него – Суворов приказал охватить лес с двух сторон.
Каре шли так спокойно, как на ученье.
Из лесу толпами повалили турки. Они бежали по направлению к Фокшанам, до которых оставалось всего семь верст.
Эти последние семь верст оказались наиболее трудными: за лесом тянулись густые заросли терновника. Колючки царапали руки и ноги, рвали одежду. Люди и лошади утомились продираться сквозь цепкие кусты. Только в одном отношении было хорошо: в зарослях почти не беспокоили турки.
Но вот проклятый терновник кончился. Снова вышли на открытое поле. Вдали, верстах в двух, были Фокшаны. Турки ждали неприятеля, сидя за небольшими укреплениями и рвами. Их конница ускакала на фланги, чтобы не мешать огню пушек.
Союзники выровняли свои каре и пошли на штурм Фокшан.
Подпоручик Лосев уже узнал ярость турецких кавалерийских атак, не раз отбивал занесенную над его головою кривую шашку спага, отстреливался, колол штыком, но еще никогда не стоял под ядрами. Теперь Лосева отделяла от этого лишь небольшая черта: в турецком лагере издалека были видны пушки. Еще миг – и турки, конечно, начнут стрелять. Ухо с тревожным нетерпением ждало этого первого выстрела.
И он раздался.
У Лосева словно что-то оборвалось внутри, но вместе с тем ему стало как-то легче: вот, началось, назад не воротишь.
С гуденьем и ревом пронеслось ядро.
– Малость не угодил!
– Ишь, как оно, проклятущее, ударило!
– Вона как ревет! – оглядывались солдаты.
Ядра рвались одно за другим. Подпоручик Лосев поймал себя на том, что под ядрами как-то хочется нагнуть голову, и вдруг сделалось до противного сухо во рту.
– Чего башкой киваешь, ровно конь от овода? Не отмахнешься! – бурчал на молодого солдата ефрейтор Воронов. – Хоть кланяйся, хоть не кланяйся – не помилует! На все Божье веление!
А Лосев тоже невольно наклонял голову и думал: «В меня! В меня!»
– В Смоленский угодило!
– Вон пожалило. В четвертой роте, никак… – зашумели кругом. Все оглянулись.
Но долго рассматривать было некогда – впереди вспыхнуло «ура»: первая линия пехоты уже бежала на окопы, чтобы поскорее выйти из артиллерийского огня, поскорее сблизиться с врагом.
Апшеронцы последовали их примеру.
V
Войска Осман-паши не выдержали дружного натиска союзников и побежали. Несколько сотен янычар, засевших в укрепленном монастыре Святого Самуила, еще пытались защищаться, но их мгновенно выбили и оттуда.
Победа была полная.
Теперь наконец-то Суворов мог спокойно встретиться с принцем Кобургским – за все десять часов боя они не съезжались вместе и еще ни разу вообще не видали друг друга. Суворов ехал к принцу в той же простой канифасной куртке, в которой он был в бою, и в старых ботфортах. На куртке у него висел только один Андреевский орден.
Вместе с Суворовым ехали командиры линий – генерал-поручик Дерфельден и генерал-майор Позняков. Командира второй линии князя Шаховского тяжело ранило в бою. Сзади за генералами трусили адъютанты и ординарцы.
Если бы не тела убитых, не лошадиные трупы, попадавшиеся на каждом шагу, фокшанское поле было бы похоже на ярмарку: всюду стояли сотни повозок с разным добром, белели наметы опустевшего турецкого лагеря, по полю бродили табуны лошадей, верблюдов, ослов, которых турки не успели угнать с собою.
Где-то там, впереди, куда ускакала, преследуя врага, союзная конница, еще слышались одиночные выстрелы, а здесь уже думали о мирном отдыхе: солдаты ставили ружья в козлы, сбрасывали пропотевшие кафтаны, разувались. Артельные старосты сразу же взялись разжигать костры – варить кашу.
Солдаты, принужденные в каре целый день жаться друг к другу, теперь с удовольствием сидели и ходили свободно, поодиночке.
Вон мушкатер несет большую охапку дубовых веток, нарубленных для костра. Вон уже босиком – успел сбросить сапоги – бежит молодой солдат и радостно кричит своим: «Дяденька Максимыч, шестая рота воду нашла!» Вон толпа солдат с хохотом и шутками старается окружить стадо овец, которые испуганно мечутся по полю.
Проехали мимо толпы мушкатеров, внимательно осматривавших захваченные турецкие пушки:
– Из энтих самых пушек он в нас палил!
– Здоровые пушки!
– Глянь, тут у него вся снасть как следует: и пальник, и банник!
Кое-где уже слышались разговоры о бое:
– Он кричит: «аман», «аман», а я думаю: меня, брат, не омманешь, – раз его штыком!
Суворов ехал, зорко глядя кругом.
– Это как будто уже апшеронцы? – спросил он у генералов, указывая на шумную, большую толпу пехотинцев, располагавшихся на отдых.
– Должно быть, они, Александр Васильевич, – ответил Позняков.
– Надо, пожалуй, от второй линии захватить Ивана Кузьмича: пусть-ка хоть с ним принц познакомится! Какой полк, ребятушки? – крикнул, подъезжая к пехоте, Суворов.
– Апшеронский! – ответили из толпы несколько голосов.
Суворов остановил коня.
– Ба, Воронов! Жив, старина! – узнал он ефрейтора. – И Огнев, слава Богу, уцелел, – продолжал он, оглядывая мушкатеров. – Молодцы! – весело говорил Суворов.
– Живы еще, батюшка Александра Васильевич! – ответил Огнев.
– Точно так, живы! – гаркнул Воронов.
– А ну-ка, ребятки, где ваш полковник? Покличьте Ивана Кузьмича!
Воронов обернулся к солдатам и, начальственно вытаращив глаза, приказал:
– Их высокоблагородия к их высокопревосходительству!
Но уже и без ефрейторского приказания неслось от одного к другому:
– Полковника к Суворову!
– Суворов кличет полковника!
– Что, много у вас раненых? – спросил Суворов.
– Человек, почитай, с двадцать, – ответил Огнев.
Воронов недовольно глянул на товарища, – ишь, вперед старшего лезет! Степенно ответил:
– В нашем капральстве, ваше высокопревосходительство, только одного ранило.
– Тяжело?
– Нет, не так чтобы.
– Да он сам вот тут, – прибавил Огнев.
– Зыбин, покажись! – заговорили кругом.
Из толпы шагнул вперед смуглый, как цыган, мушкатер. Рот у него был повязан окровавленным платком.
– В рот угодило? – нахмурился Суворов.
Мушкатер утвердительно кивнул головой.
– Так точно, в рот, – ответил Воронов:
– Он у нас песельник, – улыбнулся Огнев.
– Болтун. Все лопочет. Оттого ртом и поймал ее, – презрительно вставил Воронов.
Черные глаза раненого улыбались.
– Язык-то, зубы – целы? – участливо спросил Дерфельден.
– Целы, ваше высокопревосходительство.
– Только скрозь обе щеки прошла!
– Как иглой прошило! – отвечали солдаты.
– Ну, тогда ничего: скоро заживет. Опять песни петь будешь и с девками целоваться! – пошутил Суворов.
Мушкатеры загоготали.
– А ты, ваше благородие, впервой был в бою? – посмотрел на молодого подпоручика Суворов.
Лосев хоронился за спинами солдат, – он натер ноги, поспешил разуться и теперь стоял босиком.
Мушкатеры расступились.
– Так точно, первый раз, – ответил Лосев.
Красный от смущения, он не знал, куда девать босые ноги.
– Страшно было? – спросил, улыбаясь, Суворов.
Подпоручик замялся.
– Страшновато, – признался он.
– То-то. Война, брат, такое дело – натерпишься! Ну, отдыхайте, ребятушки; сегодня славно постарались! – сказал, отъезжая, Суворов: к нему спешил полковник Шершнев. – Подтянись, Кузьмич, поедем, брат, к принцу – знакомиться с союзниками! – встретил Суворов командира апшеронцев.
– Да я-то, Александр Васильевич, по-немецки ни гу-гу, – виновато улыбнулся Шершнев.
– Ничего. Зато сражаешься ты по-русски. Поедем!
И они поехали к расположению австрийского корпуса.
Австрийские солдаты узнавали своего спасителя генерала Сувара в этом простецки одетом небольшом старичке, который ехал на неказистой лошаденке.
– Гляди, вон поехал генерал Сувара! – говорили они один другому.
И за то, что Суворов не стоял на месте в ожидании врага, как их генералы, а смело шел на него, австрийские солдаты сегодня прозвали Суворова «Генерал-вперед».
– Vivat Suvara! Vivat General Vorwarts! – восторженно кричали они.
Суворов был очень тронут этим. Он махал каской и, приветливо улыбаясь, отвечал:
– Виват Иосиф! Виват Кобург!
Навстречу ему уже спешил сам принц Кобургский, окруженный нарядной, цветистой свитой генералов.
Приблизившись друг к другу, обе группы всадников спешились.
– Ваше высокопревосходительство, я восхищен! – начал было принц, подходя к Суворову, но Суворов не дал ему договорить, – он крепко обнял принца.
Свита обоих полководцев, хотя и более сдержанно, но все же последовала их примеру. Генерал-поручик Дерфельден чуть ткнулся губами в бритую щеку генерала Сплени. Полковник Барко, снисходительно улыбаясь, церемонно поцеловался с генералом Позняковым.
И только простодушный Иван Кузьмич Шершнев искренне заключил в свои мощные объятия какого-то маленького австрийского полковника и, к немалому его удивлению, троекратно, словно на светлое Христово Воскресенье, облобызался с ним.
– Поздравляю с победой, ваше высочество! – сказал Суворов, пожимая руку принца.
– Вас нужно поздравлять, а не меня! Все сделали вы! – широко улыбаясь, говорил принц, с интересом разглядывая генерала Сувара. – Так быстро прийти на помощь. Сделать пятьдесят верст в сутки! Это чудо!
– Римляне двигались еще быстрее, – живо отозвался Суворов. – Вспомните Цезаря!
– Но ваша прекрасная диспозиция, ваша замечательная тактика – идти вперед. Мои солдаты уже зовут вас «Генерал-вперед», – улыбаясь, говорил принц.
– Все сделали они, наши храбрые солдаты! – отвечал Суворов.
– Нет, нет, победа принадлежит вам! – не уступал Кобургский.
Суворов весело улыбался.
– А, вот еще он, мой дорогой полковник Карачай! – радостно встретил он подъезжавшего Карачая.
– Ваше высокопревосходительство, вы слишком снисходительны ко мне, – смутился польщенный Карачай.
Но Суворов, прихрамывая, побежал к нему и горячо обнял.
– Мой храбрый Карачай, подойдите, и я обниму вас! – сказал принц, делая шаг к Карачаю.
Карачай запнулся. Он глянул на белоснежный мундир принца и на свой пыльный ментик и чуть было не извинился: «Видите, какой я грязный!», но спохватился: ведь секунду назад он в таком же виде мог целоваться с генералом Сувара.
Карачай поспешил к принцу. Принц обнял его.
А между тем в стороне, на пригорке, слуги принца Кобургского расстилали большой ковер, ставили приборы, бутылки, закуску, – принц хотел тут же, на поле, отпраздновать столь блистательную победу Суворова.