Почти весь центр Санкт-Петербурга – уникальное и очень емкое городское урочище.
Очень важная особенность Петербурга: ядро городской застройки, состоящее из уникальных городских урочищ, находится на самом «шпиле» стыка ландшафтных сред, на самой точке пересечения природных границ.
Город растет; появляются районы с другой, более современной архитектурой, строятся дачные поселки, входят в городскую среду города-сателлиты. Но разрастание петербургской городской агломерации приводит не с сокращению, а только к усилению мозаичности. Во-первых, потому, что расширение города абсолютно в любую сторону, куда бы он ни рос, не разрушает изначально заданного уровня мозаичности, не делает ландшафт менее емким и уникальным, пока сохраняется центр. Если же возникают новые урочища и фации, мозаичность города в целом только растет. Во-вторых, петербургская агломерация реально может разрастаться только в географическом контуре, границы которого заданы городами-спутниками. Они изначально, согласно державному замыслу, составили единую с самим Петербургом систему сопряженных городов.
Движение города вдоль южного побережья Финского залива идет в направлении Петергофа. Разрастание на юго-запад или юг, на более высокие и удаленные от моря, более «крепкие» места, может вестись только в сторону Ропши и комплекса Царского Села, Павловска и Гатчины. На восток, в сторону Ладоги, не выходя из поймы Невы, – в сторону Петрокрепости.
Даже если осушить мелководье Финского залива и строить на обнажившемся дне или специально сделанных насыпях, это только приблизит зону городской застройки к Кронштадту. К северу от Петербурга нет таких исторических городов-сателлитов, «метящих» границы агломерации. Но и там, как бы дополняя планы XVIII века, появилось множество дач – в том числе дач известнейших людей, законной славы Петербурга. И получается – разрастаясь по Карельскому перешейку, Петербург будет приближаться к Пенатам Репина…
Петербург обречен расти в тех же, давно заданных, географических рамках. Именно в них появляются все более разнообразные антропогенные ландшафты.
Этот вывод исключительно важен для судеб санкт-петербургского городского урочища. Получается, что при любом теоретически возможном росте города в любом из направлений не только уровень мозаичности по крайней мере сохранится, а скорее всего и возрастет. Так же точно сохранится и емкость, и уникальность исторически сложившегося ландшафта.
Глава 8. Месторазвитие
Не всем людям так уж нравится обитать в емком урочище, где постоянно что-то происходит, двигается, развивается. Это неудобно, потому что заставляет все время напрягаться, думать, совершать какие-то действия, – гораздо чаще и больше, чем хотелось бы многим.
В однородном ландшафте (или в наборе похожих друг на друга) жить спокойнее. На человека тогда оказываются более однонаправленные, а потому и более понятные воздействия. Такие влияние легче «просчитать». Нужно затрачивать меньше внимания, меньше усилий на понимание происходящего вокруг, совершать менее разнообразные поступки.
Для жизни в однородном ландшафте даже количество информации, которой должен владеть человек, меньше, а язык, отражающий реальность, проще. Живя в просто устроенном городке посреди леса или на берегу степной речки приходится учитывать один тип рельефа, один климат, один набор животных и растений. Еще хорошо, если городок населяют люди одного народа, – тогда и различия между народами принимать во внимание не нужно.
Чем мозаичнее ландшафт – тем больше факторов приходится учитывать. Чем более емкий ландшафт – тем интенсивнее, напряженнее в нем жизнь. Правда, тем больше и возможностей. Сказывается хорошо знакомый биологам «эффект краевых границ» – возможность использовать свойства разных территорий. «Использовать» для человека не обязательно значит «кормиться»; это может значить и возможность познавать, развиваться.
Поселившись в Петербурге, человек обречен жить одновременно во множестве разных ландшафтов. Тут соединяется множество мест, в каждом из которых человек чувствует себя по-разному. Разные фации и тем более уникальные урочища влияют на него каждое по-своему. В Петербурге живет немало людей, для которых основным местообитанием становится один из уголков города или определенный набор «своих» мест; а в других они стараются не бывать – им если и неплохо в этих местах, то ничто в них и не влечет.
Вне Петербурга эти группы людей никогда бы не встретились: одни обитали бы на побережье моря, другие же и близко не подошли бы к нему; одни чувствуют прилив энергии при одном виде прозрачного озера, валунов на берегу, сосен… другие терпеть не могут запаха смолы. В Петербурге же все они волей-неволей оказываются в сопряженных пространственных структурах. Человек, постоянно живущий на Аптекарском острове и купивший дачу в Парголово, имеет соседа по лестничной площадке, у которого дача – на Сосновом озере и который ни за что не поедет в Парголово. А соседом по даче у него оказывается обитатель Выборгской стороны или Васильевского острова. В каждом из этих случаев речь идет о выборе «своего» индивидуального набора антропогенных урочищ для обитания данной семьи. Само многообразие и возможность выбора из этого многообразия, теоретически доступного всем, воспитывает.
Жизнь в мозаичном ландшафте сводит вместе тех, кто в однородном никогда бы не встретился. Речь не только о совместном бытии людей разных народов. Но и о том, что в однородном ландшафте люди подбираются психологически, духовно адаптированные именно к данной однородности – и уже поэтому более похожие друг на друга. В мозаичном ландшафте население многообразнее – и потому жизнь в нем требует большей терпимости, большего принятия иного, непохожего человека. Если угодно – большей пластичности.
К тому же выбирать можно не только место жительства и профессию, но и свое «интеллектуальное урочище». Таких научных, гуманитарных, медицинских, научно-технических урочищ в Петербурге необычайное множество – изолированных и сопряженных. Описанное В. Н. Топоровым «литературное» и «богемно-интеллектуальное» урочище Аптекарского острова, говоря мягко, – не единственное. Обитание в таких «интеллектуальных урочищах» тоже можно выбирать.
Мозаичный ландшафт отбирает людей с определенными психофизиологическими характеристиками – наиболее способных к тому, чтобы учиться многому, замечать многое и различное, не бояться нового.
Из числа людей, которым будет предоставлена равная возможность поселиться в Санкт-Петербурге, выделятся более активные, более расположенные к многообразию впечатлений, к динамичной жизни, к интенсивной деятельности, к учению, к узнаванию нового, приобретению опыта. Чем глубже новый петербуржец будет обладать этими качествами – тем лучше ему покажется на новом месте. Тем больше потенциальных возможностей обитания он сумеет использовать. Тем больше причин будет у него гордиться Петербургом и самим собой, противопоставлять «цивилизованную» петербургскую жизнь «скучной», «однообразной», «грубой» жизни в других местах – в том числе в тех, откуда вышла его семья или откуда приехал он сам.
Петербург сам по себе, в силу заданных свойств городского ландшафта, формирует «заданные» качества своего населения. Сначала он отбирает людей, которые хотят и могут жить в этом ландшафте. А потом качества, уже генетически заданные этими людьми своим детям, поддерживаются и усиливаются – всем строем петербургской жизни, даже его площадями и переулками. Желания царей, сановников или «гениальных строителей светлого будущего» здесь ни при чем. То есть начальственные лица могут хотеть решительно чего угодно, предпринимать какие угодно усилия в любом направлении. Но действует ландшафт точно так же, как любой природный фактор: его невозможно организовать, им невозможно управлять.
Теперь становится понятно, что же происходит с российской культурой, создавшей Санкт-Петербург и начавшей в нем развиваться. Этот город – место в ареале русской культуры, где собираются активные люди. Для многих из них самореализация, участие в творчестве – не забава, а органическая потребность. Жить без творчества они просто не могут. Естественно, именно в таком месте будут возникать новые образцы культуры, разрешаться поставленные в ней вопросы. Здесь появятся те, кто будет всю жизнь что-то исследовать, изобретать, писать, выдумывать.
В ареале любой культуры есть места, в которых она только функционирует; и есть такие, в которых она развивается. Например, в городе Луга или Старая Русса особых культурных взлетов не зафиксировано. Самара или Нижний Новгород уже являются местами развития культуры. Собственно, для таких мест давно придумано специальное слово: «месторазвитие». Его впервые употребил П. Н. Савицкий29и широко использовал П. Н. Милюков как синоним «местообитание»30. Л. Н. Гумилев применял термин в несколько ином значении – как место с «контрастными ландшафтами», в котором только и может происходить рождение новых этносов31.
Гумилев вовсе не считал месторазвитием всю территорию России. Он конкретизировал термин Савицкого и Милюкова и придал ему несколько иное значение. По его мнению, в месторазвитиях рождались этносы – особые природные сущности, не имеющие никакого отношения к общественной жизни32.
Я применяю термин месторазвитие в ином смысле. Я не уверен, что в Петербурге рождается новый этнос, но вот рождение в нем новых форм культуры доказуемо, хорошо известно и, в общем-то, довольно очевидно. Для меня месторазвитие – это емкий ландшафт, возникший на границах различных сущностей. Это участок поверхности Земли, на котором время течет убыстренно. Это место, в котором ускоренно идет развитие и неживой, и живой, и мыслящей природы. То есть история геологических объектов, биологических сущностей, и история людей в месторазвитии протекает быстр