ее.
Санкт-Петербург – такое место, в котором всегда и любая культура будет развиваться убыстрено. То, что бродит в культуре, что существует в ней – порой как неясное ощущение или эмоция, – раньше всего скажется в Петербурге.
Петербург – русский город, и потому здесь раньше всего взрывается то, что бродит во всей русской культуре. Тут выражается то, что хотели бы сказать словами и делами все россияне. Петербург – социоприродный феномен; построили его люди, почти такие же, как мы. Но построенное сразу начало жить автономной жизнью феномена. Так обретает собственную судьбу статуя, картина или книга. Так начинает жить своим умом сотворенный нами ребенок.
Великий город стал городом русской модернизации – потому что русские в ХVIII–ХIХ вв. этого очень хотели. Об этом говорили и думали, этому хотели посвятить жизнь. Город усиливал желания, помогал облекать неясные мечтания в слова, превращал еле проговоренные намерения в поступки. И потому в нем родились и русский анархизм, и коммунизм, и русский нацизм. Родилась «беспредметная живопись», движения митьков, битников и много еще всякого безумия. В нем всегда рождалось то, чем было беременно массовое сознание. В 1990-е годы Петербург предстал «криминальной столицей» России. Спорить не буду – очень может быть, ведь Петербургу предназначено положение лидера, и уж коли пошла волна криминализации – как же ему остаться в стороне?! Но еще в большей степени Петербург – культурная столица России.
Если когда-нибудь Санкт-Петербург населит другой народ, с другой культурой, – и тогда Санкт-Петербург останется месторазвитием. Какие идеи будут реализовываться в нем, какие стремления овладеют его обитателями – об этом можно только догадываться.
Ведь Санкт-Петербург – явление, находящееся вне контроля человека. Это сущность, не зависящая от наших желаний или нашей воли, лишь в малой степени постигаемая нашим разумом.
Легко заметить не только существование «интеллектуальных» урочищ. Есть небольшие участки застройки, даже отдельные дома, где ярко проявляется «повышенная концентрация» проживающих в нем необычно большого числа выдающихся личностей.
Конечно, в Петербурге за его историю жило такое количество людей необычных, чем-либо выдающихся, талантливых или сыгравших исключительную роль, что исключением из правила является скорее дом в историческом центре Петербурга, в котором не жил никакой известный человек. Конечно, существуют «служебные» дома Академии наук – по улице Профессора Попова, 2 (дом сотрудников Императорского Ботанического сада), Профессора Попова, 5 (здание Электротехнического института), по Дворцовой набережной, 32 (здание, отданное Государственному Эрмитажу, где жили многие его сотрудники). Естественно, в таких ведомственных домах концентрация выдающихся личностей выше.
Но и помимо этого на 8-й и 9-й линиях Васильевского острова есть дома, где на 30–40 квартир приходится несколько мемориальных досок. До 60 мемориальных досок могло бы быть размещено на Толстовском доме, в котором 300 квартир.
И архитектор Толстовского дома33, и многие из его обитателей разного времени широко известны и упоминаются во множестве исследовательских работ, мемуаров и литературных произведений. Сводка, предпринятая в двухтомнике «Толстовский дом»,34– далеко не полна. Собрания научных работ Э. И. Слепяна, собрания сочинений М. А. Булгакова и А. Т. Аверченко говорят сами за себя, имя Н. П. Акимова увековечено в названии театра Комедии, выпущены его теоретические труды35, сборник его живописных работ36.
По-видимому, не только Петербург в целом, но и его отдельные улицы или каким-то образом порождают, или чем-то привлекают ярких людей.
Глава 9. Урочища в урочище
Санкт-Петербург – антропогенное урочище. Но внутри этого громадного города очень хорошо прослеживаются другие урочища – поменьше. Во-первых, «…Старые города имели социальную и этническую дифференциацию отдельных районов.
В одних районах жила по преимуществу аристократия (в дореволюционном Петербурге аристократическим районом был, например, район Сергиевской и Фурштатской), в других – мелкое чиновничество (район Коломны), в третьих – рабочие (Выборгская сторона и другие районы заводов, фабрик, окраины).
Этими же чертами отличались и дачные местности (например, в Сиверской жило богатое купечество; квалифицированные мастеровые проводили лето на даче с дешевым пароходным сообщением – по Неве, а также на Лахте, около Сестрорецкой железной дороги, и пр.). Были кварталы книжных магазинов и букинистов (район Литейного проспекта, где со времен Н. А. Некрасова располагались и редакции журналов), кинематографов (Большой проспект Петроградской стороны) и др.»37.
Тут, как мне кажется, Д. С. Лихачев смешивает два явления: расселение по сословно-классовому принципу и удивительную концентрацию разных видов интеллектуальной жизни города в каких-то местах.
Еще можно как-то объяснить причины, в силу которых аристократия жила на Фурштатской, а рабочие поближе к фабрикам и заводам. А вот почему немцы выбрали именно Васильевский остров? Может, инородцы стремились как-то отделиться, хотя бы рукавами Невы, может, остров был для немцев чем-то вроде замка с поднятыми на ночь мостами?
Совершенно не настаиваю на верности именно этой догадки – но в любом случае приходится иметь дело с некими иррациональными представлениями людей.
Уже совсем непостижимо: почему, по каким законам возникали в городе районы кинотеатров, кварталы букинистов, проспекты редакций журналов? Какая сила привязывала издателей к Литейному проспекту? Это понять совсем непросто, а быть может – и вовсе невозможно.
А еще внутри Санкт-Петербурга независимо от сословных районов и мест концентрации профессиональной деятельности есть участки, отвечающие одному из понятий урочища.
Встречаются территории, на которых застройка однотипная – и в то же время отличается от окружающей. Если сосновая роща посреди степи может быть названа урочищем, то ведь тогда и застройка пятиэтажными шлакоблочными зданиями с обширными пустырями и заасфальтированными площадками и дорожками на месте соснового брусничного бора на субстрате карельских гранитов – это тоже антропогенное урочище. Особенно если со всех сторон – девятиэтажная застройка, и этот участок выделяется.
Или, допустим, каменные жилые здания середины – конца ХIХ века с дворами и хозяйственными постройками (дровяными сараями, конюшнями), центрированные вокруг брусчатой мостовой на месте смешанных дубово-сосновых лесов с травяным подлеском на маломощных каштановых почвах.
Урочища возникают и там, где застройка возникла примерно в одно время и окружена зданиями других эпох. Причина появления такого острова обычно очень проста, даже прозаична: в этом месте стали селиться люди примерно одного сословия, класса, имущественного состояния. Такие урочища могут быть крайне различны в каждую эпоху и к тому же быстро меняются исторически. Но и природные урочища не вечны; холм, покрытый соснами, луг и бор в излучине реки, леса и луга на одном из островов Невы – все это с ходом времени неизбежно исчезнет, изменится, превратится в другое урочище. В масштабах жизни человека оно почти вечное, но это если мерить одну сущность сроками жизни другой – гораздо более подвижной.
Если же говорить о творениях рук человеческих, то кто сказал, что антропогенное урочище должно быть так же долговечно, как и природное? Совершенно необязательно. Скорее, наоборот: созданное человеком быстрее возникает и быстрее исчезает.
Отдельные небольшие урочища складываются там, где участки городской застройки (пусть разного времени, разного назначения) объединены вокруг какого-то важного элемента городского ландшафта: крупной улицы, площади, аллеи или набережной.
Дворцовая площадь – это урочище, потому что это – сопряженная система фаций городской застройки: мощеной площади, разного типа строений вокруг, арки Генерального штаба, Александрийского столпа, Зимнего дворца. Точно так же и Исаакиевская площадь – нецельная цельность площади, аллеи, газонов, Медного всадника, Исаакиевского собора, Англетера. В качестве городских урочищ можно рассматривать и Невский проспект, и Университетскую набережную, и площадь Восстания.
Между всеми этими урочищами нет четкой грани, переходы между ними проницаемы… Но разве этого нельзя сказать и о природных? Из одинокой сосновой рощи посреди луга мы без особого труда выйдем к холму, на одном склоне которого растут дубы, а на другом – кустарник. Так же с Дворцовой площади мы легко выходим на Невский через арку Генерального штаба. Из урочища в урочище.
Для Санкт-Петербурга очень типичны огромные сооружения и комплексы сооружений – дворцов, храмов, учреждений общественного назначения. Каждый такой комплекс включает здания (часто очень различные) и разным способом организованные участки окружающего пространства – то есть отвечает всем признакам урочища.
Такие «городские урочища общественного назначения» по сути дела уникальны. Это касается и Зимнего, и Петропавловской крепости, и Менделеевской линии, и Меншиковского дворца, и Михайловского замка. К числу таких урочищ относятся и городские парки – и Летний, и Таврический, и Ботанического института, и рекреационный комплекс на Каменном острове.
Аничков дворец – комплекс одностильных, но все же различных зданий, площади двора и парка. Ботанический институт – огромный парк, в котором находятся оранжереи, а также девять зданий, возведенных в разное время, в разном стиле и разного назначения. Все эти сооружения объединены только тем, что все это – Ботанический институт Императорской академии наук, а потом – Академии наук СССР.