Но в 1920-е годы уже подавали воду в дома: с 1846 года паровой насос снабжал несколько ближайших домов у Воскресенского моста. Это оказалось экономически невыгодно, но попытки создать водопровод повторяли в 1858 году; к 1863-му центральная часть Петербурга жила с водопроводом. Необходимого опыта еще не было – водопроводные трубы проложили неглубоко, в первые же морозы вода в трубах замерзла. Только в сентябре 1866 года водопровод заработал снова.
В 1891–1893 годах петербургские водопроводы, принадлежавшие акционерным компаниям, были выкуплены городским властями. Водопровод пришел в дома почти всех петербуржцев, и только тогда исчезли водовозы. Еще в фильме «Волга-Волга», вышедшем в 1938 году, есть персонаж – водовоз. Но это водовоз уже не петербургский, а провинциальный, поволжский. Привозная вода была платной, и до конца XIX века в Петербурге действовали 37 водокачек – деревянных или каменных будок, оборудованных ручными насосами. Такую воду нужно было набирать и нести в дом самим, а частные водокачки тоже взимали плату – пусть меньшую, чем водовозы.
Отметим и еще одну деликатную деталь – канализация появилась довольно поздно. Не потому, что Россия отсталая или в Петербурге что-то не так. Канализационные трубы у нас стали прокладывать еще в 1770-е годы по указу Екатерины II. К 1834 году протяженность подземных труб на улицах Петербурга составляла 95 км – вдвое больше, чем в «передовом» Париже. Но в большинстве многоквартирных домов действовала совсем другая система: во дворе делалась выгребная яма, в нее жильцы сливали нечистоты из специальных ночных горшков. Некоторые из этих изделий, предназначенные для дам, изготавливались изящно, даже кокетливо.
Изобретателем унитаза со сливом (ватерклозета) считается британец Стефан Грин. Почти одновременно с ним русский морской инженер Василий Блинов на глазах у публики во время лекции смыл водой полведра конского навоза в унитазе собственной конструкции. Но патента на свое изобретение он не получил. Не патентовать изобретения – это у нас прямо-таки национальная черта!
В Петербурге (как и в Париже и в Лондоне) клозет устраивали, как правило, один на несколько квартир, на черной лестнице. Если он был даже в отдельной квартире, то все равно сливали в унитаз из специального бака черпаком. Бачок для слива устанавливался не везде. В конце XIX века унитазы со сливным бачком или с баком для сливания черпаком имелись только в 49,5 % квартир Петербурга. Но и при действии ватерклозетов долгое время нечистоты попадали в выгребную яму под домом.
Из ям нечистоты вычерпывались специальными ассенизаторами, которые извлекали их специальными черпаками, загружали в бочки и вывозили за город. Зимой было проще: замерзшие нечистоты раскалывались ломиком и замороженными же вывозились. Работали ассенизаторы обычно по ночам. «Ночное золото», иносказательное название нечистот, дало народное название ассенизаторам: «золотари». Только в 1911 году, после очередной эпидемии холеры, правительство приняло закон о создании общей городской канализации.
Загрязняли город и лошади. До массовой автомобилизации в Петербурге в 1745 было 3 тысячи извозчиков, в конце XVIII века около 5 тысяч, в 1838 году – 78 тысяч, в конце XIX века 16–20 тысяч. Кроме пассажирских извозчиков было еще около 25 тысяч грузовых перевозчиков, «ломовиков».
Извозчиков стало намного меньше после 1907 года, с появлением трамваев. Но даже в 1928-м в Петербурге-Ленинграде работало около 5 тысяч извозчиков, и лишь к 1939 их осталось всего 57. Рабочая лошадь с тех пор превратилось в красивое и милое воспоминание, часть эдакого «стиля ретро». А в 1900 году кроме извозчичьих в частном пользовании было еще не менее 40 тысяч лошадей. Конный трамвай, конка, пущенный в 1863 году, тоже требовал огромного количества рабочих лошадей.
Официально скорость движения извозчика ограничивалась 10 верстами в час. «Летящий» частный экипаж (двигавшийся со скоростью не больше 20 – 30 км / час) дружно осуждался всеми классиками как источник опасности для пешеходов.
Конка вызывала у старшего поколения смутные опасения. Согласно семейной легенде, моя прапрабабушка, Капитолина Егоровна, всегда приказывала своему кучеру останавливаться перед рельсами конки и переходила их пешком.
Навоз были обязаны собирать сами владельцы лошадей… но они редко соблюдали этот закон, к огорчению дворников.
Сами по себе новые условия быта могут оцениваться только положительным образом. Но произошедшие изменения сделали совершенно другим бытовой опыт поколений, родившихся в 1970-е годы, чем у их родителей, а часто – даже у их старших братьев и сестер. Произошел не только стремительный рост уровня и качества жизни, но и некоторый культурный разрыв.
Человек, родившийся даже еще в 1940–1950-е годы, жил в доме, который отапливался весело стреляющей, гудящей печкой. Часто он сам носил или помогал носить для нее дрова. От печки шла жаркая волна тепла, дом отапливался этим живым жаром. А растапливать печку было увлекательным занятием. В доме имелось полутемное, немного жуткое место – дровяной подвал, куда и надо было ходить за дровами. Другое непростое место – чердак, где развешивали белье для просушки.
Человек жил в доме, где даже при скверной лампочке в 30 ватт по углам скапливались тени, с неосвещенным коридором, темноватым и часто плохо отапливаемым туалетом. В квартиру поднимались по полутемной же лестнице. В таком доме намного легче было рассказывать и намного страшнее слушать о привидениях и всяких потусторонних вещах, чем в ярко освещенной современной квартире. Тем более, плохо освещался дом «до электричества», где керосиновая лампа бросала красноватый круг света вокруг стола, за которым ужинает семья. Печное отопление было все-таки не таким надежным. Утром по полу полз холодок, спали в теплых ночных рубашках, а утром первым делом топили печь.
Мне в детстве были вполне понятны иллюстрации к «Мойдодыру», где мальчик в ночной рубашке прыгает за свечкой, убегающей в печку. А где теперь свечки и печки? Быт XIX века был понятен из опыта собственной жизни еще в 1950–1960-е годы. Поколения, родившиеся позже, уже не имеют необходимого бытового опыта. Ничего непостижимого в быте недавних предков нет – но приходится уже специально его изучать. Что и составляет этот самый «культурный разрыв».
Во-вторых, мы не всегда представляем себе облик города до технологического и бытового переворота 1960–1970-х. Петербург был городом, который субъективно больше – потому что пешком и даже на извозчике, на конке, двигались по нему куда медленнее, чем в эпоху автобусов и метро. В городе было много людей загадочных профессий – извозчиков, дворников, «золотарей», водовозов. Они часто появлялись по вечерам и ранним утром, а то и приезжали по ночам. Для ребенка из интеллигентной семьи это были «другие», появлявшиеся и исчезавшие по каким-то мало понятным законам, – не в меньшей степени, чем призраки или тролли.
В таинственном городе, окруженном болотами и лесами, были еще полутемные жутковатые подвалы, окруженные набором самых мрачных легенд. В ХХ веке появился целый пласт «ужастиков» про метро, причем петербургские ужастики не страшнее московских, но более реалистичны. У нас не рассказывали ни про крыс-мутантов размером с овчарку, ни про бродящих в подземелье бомжей, превращающихся в чудовищ. Но истории о тайных военных базах и сбежавших из них солдатах, которые с тех пор питаются похищенными офицерами и милиционерами, я слышал лично. И рассказывали их вполне серьезно.
Сейчас мы живем не только в громадной агломерации. Мы не только передвигаемся по агломерации быстрее, чем передвигался прадед и дед по намного меньшему городу. Мы живем в городе светлом, теплом, удобном. Действие и белых ночей начала лета, и «черных дней» ноября-декабря тоже сказывается не так сильно: у нас слишком много источников света. К 1980-м годам начал исчезать, к началу XXI века окончательно исчез город, полутемный на протяжении двух-трех месяцев в году.
IIIВ ПЕТЕРБУРГЕ ЧТО-ТО ПРОДОЛЖАЕТСЯ
Глава 1. Эрмитаж
Сегодня Эрмитаж – это пять зданий, расположенных вдоль набережной Невы, с центром в Зимнем дворце. Это фондохранилище в Старой Деревне, галерея актуального искусства, филиал музея в Казани, выставочный центр «Эрмитаж-Гуггенхайм» в Лас-Вегасе, выставочный комплекс «Эрмитаж Амстердам» в Амстердаме, «Эрмитажные комнаты» в Сомерсет-Хаусе в Лондоне. Коллекция музея насчитывает около 3 млн произведений искусства и памятников мировой культуры. Это один из крупнейших и самых значительных художественных и культурно-исторических музеев не только России, но и мира. Он входит в число 20 самых посещаемых музеев мира.
Эрмитаж сегодня – это 2,5 тыс. сотрудников, от полотеров до известных во всем мире докторов наук. Эрмитаж – пример информационного урочища, прошедшего полный путь от культурного центра феодального общества до центра современной науки.
Само слово «Эрмитаж» восходит к французскому ermitage – место уединения, келья, приют отшельника, затворничество. Так назвали специальный флигель, где императрица Екатерина II в 1764 году поместила купленное ею собрание картин Иоганна Эрнста Гоцковского – 317 (по другим данным «всего» 225) полотен голландскофламандской школы.
Покупки произведений искусства продолжались. В 1769 году в Дрездене приобрели коллекцию графа Брюля – больше 600 картин. В 1772-м – итальянских, французских, фламандских и голландских мастеров XVI–XVIII века у барона Кроза. В 1779-м – коллекцию живописи британского премьер-министра Уолпола. Античные статуи и бюсты, скульптуры работы Микеланджело купили у английского банкира Лайд-Брауна. В посмертной описи имущества Екатерины 1796 года перечислено 3996 картин.
Малому Эрмитажу стало тесно, и в 1771–1787 годах было выстроено здание Большого Эрмитажа. Политику скупки произведений искусства за рубежом продолжали и Александр I, и Николай I. В 1852 году Николай I открыл для посещения публики Императорский Эрмитаж. К 1880 году посещаемость музея достигла 50 000 человек в год. До этого посещать музей могли лишь избранные. Сам Пушкин смог получить пропуск только благодаря рекомендации Жуковского, служившего наставником у сына императора.