«Итог этих изменений – возникновение внешне немотивированных и непредсказуемых поведенческих реакций, механизмом которых можно считать скрытые суммационные очаги возбуждения, сформировавшиеся на уровне подсознания. В итоге это приводит к снижению у человека способности адекватно реагировать на действия окружающих и, как следствие, к формированию психогенного напряжения у населения и прибывающих контингентов».21 Переведем еще раз: у людей, живущих над активными разломами, на подсознательном уровне изменяются реакции на окружающее. Люди напрягаются, реагируют на поведение окружающих неадекватно. Некоторые из них становятся попросту полубезумны, а то и вообще опасны.
Да к тому же еще эти замечательные разломы влияют и на качество родившихся над ними детей! Не пугайтесь – влияют не всегда отрицательно. Часть малышей как раз сильнее сверстников – в том числе и психологически. Другая же часть не только склонна к заболеваниям, рождается с различными отклонениями в развитии и патологиями. Такие ребятишки склонны к антиобщественному поведению, к наркотикам, пьянству.
Здоровье детей напрямую зависит от качества родительских организмов. Сильные особи еще более усиливаются, а слабые «выбраковываются» в результате изменения имунной и гормональной регуляции гомеостаза организмов. В общем, области геологически активных разломов – это места, где ускоряется естественный отбор. Как прямо говорил Вячеслав Александрович Рудник на конференции, посвященной памяти Л. Н. Гумилева, – это зоны естественного отбора.
Называя вещи своими именами, часть людей в таком месте приобретает новые положительные качества, – такие, которые способствуют выживанию. А у других появляются, наоборот, качества, которые все вернее и вернее обрекают их на быстрое исчезновение. Если и не самих этих людей – то уж наверняка их детей и внуков. Существуют весьма разные мнения по поводу того, существуют ли вообще геопатогенные зоны, а если существуют, то какое воздействие оказывают.
Вообще-то выводы о действии таких зон на человека поддержаны серьезным статистическим исследованием: в домах, расположенных над разломами, в два раза повышается заболеваемость ишемической болезнью сердца, в полтора раза – гипертонической болезнью, как результат смертность в этих зонах в 2,3 – 2,5 раза выше, чем за их пределами. Обращаемость взрослых в поликлиники возрастает в 2,3 раза, детская заболеваемость в 2,0 – 2,2 раза, заболеваемость детей лейкозом в 3,5 раза, а таким врожденным пороком, как болезнь Дауна, – в 4 раза.
Рассматривая медико-геоэкологические карты, нельзя пройти и мимо следующего факта. За пределами зон разломов, но на небольшом (100–300 м) удалении от них отмечаются участки жилых массивов из 3–15 домов с населением до 1000–2000 человек, где за 3–4 года не зафиксировано ни одного заболевания раком. На этих же участках практически отсутствует детская смертность, заболевания детей лейкозом и врожденными пороками развития.
Если зоны активных разломов в полосе их влияния, занимающей в Санкт-Петербурге от 30 до 60 % территории, можно с полным основанием рассматривать как «геопатогенные» для человека, то выше рассмотренные участки, на долю которых приходится всего 5–10 % площади, вероятно, и являются благоприятными («благостными») для человека»22.
С точки зрения практической получается так: в Петербурге надо ожидать рождения большого числа гениев, одаренных людей, нестандартных личностей самого разного плана. А одновременно – появления множества уродов, алкоголиков, полусумасшедших и сумасшедших, чудиков и фриков. Но ведь именно это мы и наблюдаем на протяжении всей истории Санкт-Петербурга! Мы видим здесь как появление Менделеева и Гумилева, так и дьячка, лично общавшегося с кикиморой. В наше время это город ученых и художников – но и город наркоманов и психопатов.
При этом четыре разлома проходят по территории Петербурга вовсе не одинаково. С геопатогенной точки зрения территория Петербурга разнородна! По Руднику, вредны для обитания 5 % территории Петербурга. По Мельникову – уже от 30 до 60 %. Но 5–10 % территории составляют зоны «геоселюберогенные, или наиболее благоприятные для создания рекреационных областей и районов, а также для строительства детских лечебных учреждений».
Грубо говоря – кому как повезло; ведь жители Петербурга в своем большинстве и понятия не имеют об этих активных разломах, а уж тем более о том, живут ли они в «ультрагеопатогенной» или в «геоселюберогенной» зоне.
Пойма большой реки – всегда сложное место для поселения. Русло изменчиво – то оно проходит вдоль одного борта долины, то вдоль другого. Старые русла, из которых ушла вода, заносит песком и глиной. Стоя на современной поверхности земли, можно и не заметить, где проходило русло 3 или 5 тыс. лет назад. Но эти захороненные русла совсем не безобидны: над ними развиваются геопатогенные зоны. Число онкологических и сердечных заболеваний там возрастает в десятки раз. Нервно-психические патологии – классическое детище геопатогенных зон.
Причем границы этих явлений очерчиваются настолько точно, что у жильцов одного подъезда пятиэтажки могут прослеживаться все последствия жизни в геопатогенной зоне, а в соседнем подъезде люди будут жить так же спокойно, как за тысячу километров.
Приходится признать: геопатогенные зоны – это не зловредная выдумка из серии «а у вас аура прохудилась» или «давайте мы вам чакру поправим». Геопатогенными зонами занимаются серьезные ученые с академическими степенями.
Если здесь когда-то было русло большой реки – то и геопатогенная зона большая. Если захоронено русло маленькой речки (Карповки, например) – то и вреда не в пример меньше. А в пойме огромной Невы с ее притоками и притоками притоков… Боюсь, что весь Петербург – сплошная геопатогенная зона. А скорее – сложнейшая вязь геопатогенных зон разного размера. Зон, оказывающих на людей воздействия разные по масштабам, но всегда нехорошие.
Глава 6. Город как урочище
Город – не точка на карте, это пространство, территория. Петербург – это некая целостность, и через эту целостность проходят разного рода границы. Необходимо уметь как-то разделять ее, вычленять в ней разнообразные пространства.
В ландшафтоведении хорошо известны такие «нецельные целостности» – урочища23. Термин этот применяется вообще-то в двух значениях:
1. Как всякий участок земной поверхности, чем-то отличный и выделенный среди остальных. В этом смысле и сосновый бор среди полей, и расчищенное среди леса поле – это урочище. Разумеется, в этом смысле и город – вообще всякий город – может рассматриваться как урочище.
2. Как сопряженная система элементарных ячеек ландшафта – фаций. В ландшафтоведении фация – это участок поверхности земли, характеризующийся полным единством всех компонентов ландшафта: материнской породы, микроклимата, водного режима, почвы, биогеохимических циклов, фауны и флоры. Урочище – сопряженная система таких фаций.
В этом смысле далеко не всякий сосновый лес – непременно урочище. Даже большой массив соснового леса с одним типом травяной растительности, на одном типе почв, одинаково увлажненный на всем протяжении и с одним составом видов животных – это не урочище, а фация.
Вот если в одном, даже небольшом месте (допустим, на склоне холма) соединяются сосновые леса с разным подлеском (брусничные и травяные), состав подпочвы различен, встречаются поляны, а склон холма спускается к речке (то есть форма рельефа, склон холма соединяет много различных фаций) – тогда это урочище.
При любых обстоятельствах любой город – не одна фация. В городе всегда есть районы с застройкой различного типа. Всегда есть улицы и площади; обязательно должны быть здания разного назначения – то есть с разным режимом использования; непременно есть выходы к воде или колодцы, акведуки и т. д.; очень часто в городской черте есть хотя бы небольшие сельскохозяйственные угодья. Городская территория всегда организована сложно и включает много фаций.
Наверное, не все читатели внутренне готовы к применению подобных терминов. Слишком глубоко внедрилось в сознание людей: есть разные отрасли знания, смешивать их нельзя. В каждой науке и отрасли знания – свои термины, свой понятийный аппарат. Применять их можно только в этой отрасли: нельзя говорить о человеке как природном объекте – это «ненаучно». Нельзя говорить о лесах и полях как о текстах, которые надо прочитать. Тем более, глубоко «ненаучно» говорить о разуме природы или о выборе путей развития, который совершает река.
К счастью для всех и для науки, в конце ХХ века сложилась другая наука. Как и полагается в жизни специалистов, одни поносят ее на чем свет, другие отрицают ее существование, но есть и третьи, которые данными такой науки пользуются. Это направление называется не очень просто: постнеклассическая наука… В действительности это не очень важно, но посудите сами – не мог же я не сказать, как она называется и какие страсти кипят вокруг постнеклассической науки24.
А в данный момент для нас главное – ни в XIX-м, ни в первой половине ХХ века наука не могла объяснить, чем удивителен Петербург. Теперь такая наука есть. Уже знаменитый физик Нильс Бор в 20-е годы ХХ века ввел понятие «принцип дополнительности». Чтобы полнее понять любой объект, говорил Бор, нужно одновременно рассматривать его средствами разных научных дисциплин. Нужно увидеть объект изучения с разных сторон и позиций. И чем больше позиций, тем полнее полученное знание25.
А еще есть и «принцип относительности», введенный в науку Альбертом Эйнштейном. Согласно этому принципу объект – то, чем мы его считаем. В начале ХХ века для многих ученых было шоком, что элементарную частицу света допустимо считать и волной, и частицей. Ничто не будет ошибкой: можно считать и частицей, и волной, все в полном порядке