м в ковер. Мертва?.. Отчаяние черным псом вонзило клыки в сердце и превратило его в лохмотья.
Он ударил Карраба Варраву кинжалом. Снизу вверх, как бьют в переулках, чтобы перечеркнуть его жирное надувшееся тело короткой извилистой молнией шипящей стали. И позволить внутренностям господина директора шлепнуться на роскошный ковер, сделавшись еще одним украшением кабинета.
Улар получился столь слаб и предсказуем, что уклониться от него не составило труда и лишенному ног инвалиду. Карраб Варрава поморщился и шлепнул Гензеля по руке. Боли не было, он даже не почувствовал прикосновения, но кинжал беззвучно выпал из пальцев.
— В нашем мире, где все сущее постоянно меняется, предсказуемость — самая опасная черта, — задумчиво произнес Карраб Варрава. — Ты всегда был подозрителен, милый Гензель. Это тебя и сгубило. Твоя подозрительность была слишком предсказуемой. А ведь я предлагал тебе вина, как старый друг… Впрочем, ты, наверно, уже и так все понял. Яд заключен в газе, которым незаметно пропитывается мой кабинет. А нейтрализующее его вещество как раз и заключено в вине, от которого ты так самонадеянно отказался. Всего один тост мог бы спасти твою жизнь. Есть в этом определенная ирония, верно?..
Гензель попытался сделать шаг к Каррабу Варраве, но в этот раз его подвели ноги. Суставы заржавели, в костях, мгновенно и произвольно смещая центр тяжести, катались ртутные шары. Он чуть не рухнул ничком, едва успев упереться коленом в пол.
Карраб Варрава в задумчивости оторвал безвольно повисшую пиявку от своей щеки, покрутил в пальцах и сдавил. Ее внутренности прыснули во все стороны, как мякоть перезревшего плода. Но крови в ней не было, лишь какая-то студенистая зеленоватая субстанция, от которой он брезгливо вытер ладонь.
— Яд не смертелен, — пояснил он неспешно. — Мне нет интереса убивать вас. Я работник искусства, а не убийца. О, вижу блеск в твоих глазах, милый Гензель. Ну ладно, ты-то все и так понимаешь. Конечно, мне нужно избавиться от вас двоих. Поворачивать ключ в замке может лишь одна рука, ну а лишние уши тут и подавно не нужны. Но вот ведь загвоздка… Не так-то просто прикончить самую известную во всем Гунналанде геноведьму! С этими тварями всегда приходится держать ухо востро. Вдруг у нее в крови хитроумный нейротоксин или еще какая-нибудь штука… Известно, геноведьмы необычайно мстительны и коварны. К тому же ее исчезновение может встревожить многих достаточно уважаемых людей в Вальтербурге. Нет, старику такие проблемы не нужны.
Гензель упал на пол, но боли не почувствовал. Снизу господин Карраб Варрава и подавно выглядел великаном.
— Я решил поступить проще. Отдам я вас с госпожой Гретель какому-нибудь заинтересованному лицу. Вы ведь квартероны, чистенькие, наверняка кому-то в Вальтербурге сгодитесь. А уж для чего — не моего ума дело. Я — честный делец, в чужие дела не лезу. За то меня и ценят, верно?
Карраб Варрава склонился над ним так, что кольца черной бороды непременно защекотали бы Гензелю шею, если бы его тело не потеряло окончательно чувствительности. Директор театра улыбался широко и искренне, в своей манере.
— Так что, полагаю, милый Гензель, наш с тобою договор выполнен и закрыт. Без возможности дальнейшего продления. Но все равно я благодарен тебе. С тобой всегда было приятно иметь дело. Как жаль, что зрители моего театра не увидят твоей улыбки…
Карраб Варрава дернул за шелковый шнур.
— Мистер Дэйрман, наш гость уже появился?
— Сын Карла? Минуту назад, господин Варрава. Пригласить его в кабинет?
— Да, пригласите, мистер Дэйрман. Я обещал ему пару гостинцев, пришло время их забрать.
Гензель из последних сил повернул голову, чтобы разглядеть дверь кабинета, хоть в этом и не было никакого смысла. Его сознание медленно гасло, подобное вертящемуся на поверхности пруда цветочному лепестку. Еще секунда, и он начнет тонуть.
Пол вдруг стал ритмично сотрясаться. Удивительно, как он почувствовал это своим полумертвым телом, да еще и сквозь ковер. Что-то большое шагало в его сторону. Настолько большое, что емкость с пиявками звенела не переставая, а на поверхности воды появились буруны. Что-то большое и, понял Гензель с затихающим ужасом, разумное. Что-то, что шло за ним. И что резко отворило дверь кабинета, так что хрустнули сорванные со своих мест бронзовые петли. И тогда что-то удовлетворенно заворчало, замерев на пороге. Гензель попытался сместить голову еще на полпальца. И увидел.
Удивительным было, как это существо сумело протиснуться в дверной проем: в нем было не меньше трех с половиной метров. И оно было столь тучно и огромно, что даже господин директор театра по сравнению с ним мог бы показаться лишь упитанным карапузом. Не человек, а наполненный колышущимся жиром бурдюк, но чьей-то странной прихоти облаченный в неимоверно грязный и потасканный комбинезон. На бурдюк этот была нахлобучена голова, сама по себе не меньше того чана, где мистер Дэйрман разводил своих пиявок. Поросшая грязно-ржавым рыжим волосом, с отвисающими жирными складками многочисленных подбородков, с маленькими глазками, спрятавшимися в сальной коже, она бессмысленно шевелила челюстью и поглядывала на распростертые тела.
— Приветствую вас, сын Карла! — Варрава расщедрился на самую доброжелательную свою улыбку. — Как долетели? Все в порядке?
Огромный толстяк склонил голову и что-то пробормотал, с его пухлых губ звуки летели вперемешку со слюной. Взгляд его был мутен, как захватанное пальцами оконное стекло, почти потерявшее прозрачность. Мутен, тягуч и тяжел.
Гензель чувствовал, что теряет сознание. Подобно крохотному шарику на наклонной плоскости, он соскальзывал, не в силах ни за что зацепиться. И взгляд его выхватывал из темнеющей на глазах картины отдельные, не связанные между собой детали. Исполинское брюхо рыжего толстяка. Гудящие лопасти пропеллера, виднеющиеся из-за его спины и сбрасывающие обороты.
«Лопасти, — сознание отстучало это словно телеграфным ключом — на телеграмме, лишенной получателя. — Пропеллер в спине. Толстяк. Сын Карла. Неужели он летает?»
— Вот ваши, — директор театра любезно указал толстяку, сыну Карла, на лежащие тела. — Честно говоря, вы немного припозднились. Мне пришлось развлекать эту парочку беседами. Неаккуратно с вашей стороны, сын Карла.
Гензель думал, что толстяк опять исторгнет из себя мешанину звуков и слюны, но тот вдруг неожиданно четко произнес немного гнусавым и низким голосом:
— Сохраняйте спокойствие. Дело обыденное.
Он подхватил безвольное тело Гретель так, точно оно весило не больше носового платка, и закинул на свое плечо, прямо на измазанный смазкой и жиром комбинезон. Потом повернулся и протянул свои лоснящиеся пальцы к Гензелю.
Гензель хоть и знал, что не почувствует этого прикосновения, понадеялся, что сознание покинет его прежде, чем он окажется уложенным, подобно заплечному мешку.
Ему повезло впервые за последние три дня. Но удовлетворения от этого он ощутить уже не успел.
Очнулся он от того, что по лицу хлестал ветер. В иной ситуации это было бы даже приятно: в Вальтербург редко забредали ветра, потому воздух в нем всегда был душным, липким, как на чадящей фабрике. Но нынешний ветер не освежал — напротив, заставлял задыхаться. Гензель открыл глаза, еще не понимая, что его окружает. И бьющий в лицо ветер задавил крик, не позволил ему вырваться из горла.
Под ним неслись городские крыши, целые россыпи расчерченных черепичных и соломенных прямоугольников с короткими и кривыми, как мандибулы, выступами печных труб. Гензель видел Вальтербург во многих видах, иногда достаточно неприятных, но с такой стороны наблюдать за городом ему еще не приходилось. Словно кто-то превратил привычный город в головоломку из ломаных незнакомых фигур. И теперь этот город летел под ним.
«Нет, — мгновенно понял Гензель, задохнувшись от неожиданности. — Это я лечу…»
Руки сами впились в то, что оказалось ближе всего, — обычный человеческий рефлекс. И нащупали что-то вроде плотного бурдюка, обтянутого грубой тканью. Это было плечо сына Карла, на котором висел сам Гензель, небрежно перекинутый подобно мешку. От сына Карла отвратительно разило, возможно, именно из-за этого нестерпимого запаха Гензель и пришел в себя.
Кажется, это было сочетание пота и машинной смазки, но сочетание столь резкое, что у Гензеля, несмотря на постоянный приток свежего воздуха, помутилось в голове. Так могла бы пахнуть головка сыра, спрятанная заботливой мышью под половицу и пролежавшая там полгода. Однако Гензель благоразумно не сделал ни малейшей попытки отпрянуть от плеча сына Карла. Прямо над его ухом зло стрекотали лопасти несущего винта, которых он не видел, но которые, без сомнения, легко превратили бы его в мелкую стружку, рассеянную над городом, стоило только оказаться в радиусе их работы.
Сперва Гензель решил, что к спине толстяка приторочен авиационный двигатель с винтом, но быстро убедился, что это не так. Ось винта уходила прямо между лопатками сына Карла, точно копье, вбитое глубоко в тело сильнейшим ударом. Это настолько удивило Гензеля, что он на несколько минут даже не смотрел на проносящиеся под ними крыши.
Ни внешнего двигателя, ни емкостей для топлива. Выходит, этот сын Карла по своей сути мехос, человек с механической начинкой? Но даже если так, откуда он берет топливо? Гензель не сомневался в том, что для подъема такой исполинской массы в воздух и полета требовалась бы уйма топлива в том или ином виде. Но у толстяка, несущего Гензеля и Гретель, не было ни баллонов, ни цистерн, ни иных емкостей. Значило ли это, что винт вращается за счет энергии, вырабатываемой самим телом? Это звучало абсурдно даже для того, кто знаком с геномагией исключительно понаслышке.
Ни одно тело, даже самого последнего мула, не может вырабатывать столько калорий, а значит…
Сына Карла тряхнуло в воздушной яме. Гензель едва не вскрикнул, ощутив, как проваливается тело под ним. Но сын Карла не падал. Он легко набрал прежнюю высоту и уверенно двигался вперед. Куда?.. Этот вопрос показался Гензелю более значительным, чем вопрос о том, где тот берет энергию для полета. И более насущным.