— Мукополисахаридоз Гурлера! А условный стук, сестрица?
Она подняла на него рассеянный взгляд. В руках у нее был компактный контейнер для биологических образцов размером с небольшой дорожный сундук.
— Извини, вылетело из головы.
— Если бы не мои крепкие нервы, у тебя сейчас из головы вылетело бы не только это!
С геноведьмами такое случается. Они способны забыть что-то, даже то, что может стоить им головы. Просто потому что это не включено в сложную цепочку их мыслительного процесса, сложного, как формула искусственного синтеза стволовых клеток.
Гретель была в обычном своем виде — старая рабочая блуза, тугой жилет, несущий на себе так много пятен химических и термических ожогов, что казался окрашенным в причудливую камуфлирующую расцветку. Штаны мужского покроя и высокие кожаные ботфорты на ремнях дополняли непритязательный наряд. Пожалуй, ботфорты она могла и забыть натянуть — Гензель мгновенно понял, что мысли Гретель чем-то поглощены. В такие моменты от нее можно было ожидать чего угодно, не только забывчивости.
А еще она выглядела едва живой. Такой, какой Гензель видел ее лишь несколько раз за всю жизнь, — осунувшейся, вялой, едва шевелящей языком. Любой другой человек в таком состоянии походил бы на жертву чумы, но Гензель знал, что для геноведьм это признак усталости. Смертельной усталости. Пятна под глазами походили даже не на синяки, а на угольные кольца. Губы побледнели, как у утопленницы, почти сравнявшись цветом с кожей лица. Волосы торчали спутанными грязными вихрами.
«Ведьма! — горько подумал Гензель, втягивая ее невесомое тело в комнату за руку и высвобождая из оцепеневших холодных пальцев рукоять контейнера. — Смотреть на тебя больно, самая могущественная ведьма в Вальтербурге. Сама себя в могилу загонишь, растяпа!»
Взглянув в лицо Гретель, которое было бледным и холодным настолько, будто появилось из-под снега по весне, он сразу все понял. Те три дня, что он провел в каморке папаши Арло, охраняя проклятый нарисованный камин, Гретель и не думала набираться сил. Он даже сомневался, вспомнила ли она хоть раз про еду. Разумеется, тут же бросилась в лабораторию, как и полагается одержимой ведьме.
— Чаю, папаша! — крикнул Гензель.
По счастью, пузатый медный чайник еще не успел остыть. Папаша Арло наполнил чаем кружку и почтительно передал Гретель. Она выпила чай за несколько секунд, безотрывно, не отнимая кружки ото рта. И только после этого ее стало можно признать за живого человека. По крайней мере, губы хоть немного порозовели, а взгляд стал осмысленным.
— Что случилось? — спросил он напрямик, все еще придерживая Гретель за спину. — Мы же договаривались, чтобы ты не вздумала сюда являться! Здесь опасно. Сюда в любой момент может пожаловать Бруттино вместе со своим отребьем. К чему мне здесь обуза вроде тебя?
Выговаривая ей с нарочитой сердитостью, Гензель в то же время понимал, что этот нежданный визит — вовсе не прихоть Гретель. Геноведьмы иногда совершают странные и необъяснимые поступки. Но никогда не совершают бессмысленных. Если Гретель явилась в каморку шарманщика, да еще и в столь задумчивом состоянии, было очевидно, что тому есть причина.
Мягкое свечение ее прозрачных глаз для человека непривычного было едва выносимо. Как контакт с совершенно непонятной, но в своей глубине опасной для человека средой. Даже папаша Арло, кашлянув, поспешил отвести взгляд.
— Я знаю, где Бруттино.
Она едва держалась на ногах, Гензель поспешил поддержать ее под руку и усадить на хлипкий стул. Самого Гензеля стул никогда не выдержал бы, но Гретель была так легка, что иногда казалось удивительным, как она не взмывает в воздух при каждом дуновении ветра.
Мушкет сам собой крутанулся в руках. В холодной стали, прежде дремавшей, проснулось что-то злое и решительное. Голодное. И Гензель с удовольствием ощутил его прикосновение. Мушкет звал в бой. Как в старые добрые времена, когда почти любую проблему можно было решить коротким движением указательного пальца. А короткий щелчок курка и хлопок пороха на полке подводили черту любому неразрешимому спору. Мушкет нимало не состарился за последние годы. Он не единожды бывал в починке, кое-где мелькали царапины и сколы, но он не торопился на полку. Гензель иногда ему завидовал.
— Где этот деревянный ублюдок?
— Спокойно, братец. — Она и его обожгла взглядом. — Ты слышал что-то про таверну «Три трилобита»?
Гензель перебрал в памяти все известные ему городские таверны, но ничего похожего не припомнил.
— Кажется, мне там бывать не приходилось. Что-то скверное и вонючее, я угадал?
— Вполне. Захудалая таверна на окраине Вальтербурга. И Бруттино, скорее всего, сейчас там.
У Гензеля мгновенно возникло множество вопросов. Но он знал, что удовлетворять их следует по степени важности.
— Его новые приятели вместе с ним?
— Компанию ему составляют девушка в синем наряде, какой-то уродливый мул, наполовину пес, и еще один молчаливый господин с жабо на шее.
— Это Перо, — быстро сказал Гензель. Руки машинально стали поглаживать мушкет. — Остальные, значит, Антропос и Синяя Мальва, сбежавшие куклы господина Варравы. Они вместе. Что ж, тем лучше.
— Я пойду за ним! — Папаша Арло в волнении стал надевать плащ. — Сынок мой, Бруттино… Сколько же ему довелось вытерпеть… Пойду немедля!
— Стойте! — Гензель схватил его за костлявое, как у вареной рыбы в похлебке, плечо и легко заставил остановиться. — Никуда вы не пойдете, папаша.
— Это мой сын!
— Сидите здесь и охраняйте свой проклятый клад!
Старик сел с поникшими плечами. На секунду Гензелю даже стало его жаль. А может, лишь на полсекунды. Сейчас у него были другие заботы.
— Гретель, откуда ты узнала, что Бруттино со своей шайкой устроил штаб именно там?
— Из надежных источников.
— Каких?
— Из самых надежных.
Жуткая мысль едва не заставила его схватиться за голову.
— Но ты ведь… Гретель!
— Последние три дня я не выходила из лаборатории. — Она подняла на него глаза с траурной каймой. — Не беспокойся, я не была в этом трактире. Мне нет нужды ходить по городу. Я геноведьма. А это еще что-то значит.
— Тогда как? Как, черт возьми?
— Он меня пригласил.
— Что?..
Возгласа не получилось, лишь изумленный выдох.
— Назначил мне встречу. Сегодняшним же вечером. И назвал адрес.
Гензель помолчал, стараясь вдыхать воздух размеренно и глубоко. Гретель молчала. Человеческие вопросы были тем, что могло выдернуть ее из геномагических грез, в которых парил ее разум, да и то не всегда. В отсутствие вопросов Гретель и подавно не считала нужным о чем-то говорить.
— Иногда мне кажется, что это у меня деревянная голова, — признался Гензель. — Как, черт возьми, он тебя пригласил?
— Послала ему сообщение, — невозмутимо произнесла Гретель, восседая на хлипком стуле. — Ты был прав, братец, улицы представляют собой огромные каналы с информацией. Но пользоваться ими могут и геноведьмы.
— У тебя есть знакомые среди мулов, на улицах? — недоверчиво спросил он. Очень уж не вязался облик Гретель со смрадными переулками Вальтербурга. — Да ты же и из дома не выходишь!
— Не среди мулов. Среди геномастеров. Нас не так уж много, и мы поддерживаем связь. Иногда. Сложно объяснить.
— Да уж, — хмыкнул Гензель, представив себе беседу двух геноведьм за чашкой чая. Наверно, это зрелище не менее захватывающее, чем медленный дрейф пары медуз.
— Бруттино хотел стать настоящим мальчиком, — едва ли Гретель уязвил его смешок. — Об этом говорил Варрава. Бруттино искал геноведьму, которая смогла бы исполнить его желание. Я лишь послала по своим каналам сообщение о том, что готова за это взяться. Дальше он сам нашел меня. Это было на удивление просто, хотя информация и шла несколько дней.
— Но ты же сама говорила, что он не станет тебе доверять и никогда не обратится за помощью! Он знает, что ты хотела его убить! Дважды, если на то пошло!
— Я представилась вымышленным именем, — спокойно произнесла Гретель, глядя на него ясным немигающим взглядом. — Кроме того, у него нет выбора. От него отказались практически все геномастера в городе. Некоторые сразу отказываются от безнадежного дела. Другие напуганы его жестокостью. Он разорвал двух геноведьм до того, как оказался в театре. Поэтому у него не так уж много предложений.
— И твое показалось ему удачным? — иронично осведомился Гензель.
— Конечно. Ведь я обещала ему генозелье, которое превратит его в живого мальчика.
Панаша Арло издал изумленный вскрик, мгновенно оказавшись на ногах.
— Вы… Вы и правда можете это сделать, госпожа Гретель? Можете исполнить его мечту? Я знал, что вы величайшая геноведьма в Гунналанде, но не предполагал…
— Успокойтесь. — Гензелю захотелось силой усадить его на прежнее место. — Это невозможно. Просто обманный трюк. Ни одна сила на свете не может превратить дерево в человека. Верно, Гретель?
Реакция Гретель на этот вопрос ему не понравилась. Слишком уж долго длилась пауза. И пауза эта была какой-то неуютной, он сам не мог предположить отчего. Гретель не умела лгать, это он знал совершенно точно. Умение лгать требует слишком глубокого вовлечения в человеческие чувства, ложь — это то, что должно быть естественным и живым, ее невозможно синтезировать. Поэтому геноведьмы обычно не умеют лгать. Могут не рассказывать всей правды, но и только.
Гретель молчала слишком долго для вопроса, который предполагал короткий ответ. О чем она сейчас думала? Этого Гензель не знал. И полагал, что никогда не узнает.
— Гипотетически это возможно, — наконец сказала Гретель.
Гензель опешил. Папаша Арло завороженно молчал, открыв глаза.
— Гипотетически? Это что означает?
— Только то, что Бруттино в теории может стать человеком. Живым мальчиком.
Гензель ощутил желание потереть виски, как при головной боли. Хотя боли пока не было, лишь глубокое недоумение.
— Перестань, сестрица. Я, конечно, в геномагии разбираюсь не больше, чем ты в молочной пенке, но то, что дерево человеком стать не может, даже я понимаю. Геномагия не творит чудес, не ты ли сама об этом без устали говорила?