— Вот как? И геномастер позволял соседской девчонке-квартерону копаться в своих книгах? Вот уж во что я никогда не поверю!
— Он был добрым человеком, госпожа. Он сразу заметил, что у Гретель есть способности к геномагии, и стал ее учить.
— Квартеронку?
Это было сказано со столь естественным презрением, что Гензель ощутил, как пылают щеки. Гретель смолчала. Она всегда молча сносила любые оскорбления, так уж была устроена.
— У нее всего одиннадцать процентов дефектного фенотипа!
— Какая разница? — удивилась женщина. — Ремесло геномастера доступно лишь для касты окторонов и выше. Это значит — максимум шесть процентов оскверненного фенотипа. Твоя сестра не окторон, а значит, она никогда не смогла бы стать геномастером. Более того, всякий, кто передал бы ей запрещенные знания, обрек бы себя на гибель. Неужели ваш сосед этого не понимал?
— Понимал, наверное… Его казнили еще год назад.
— За то, что он учил девчонку геномагии?
— Нет.
— Тогда за что же?
— За шутку над тригинтадуоном.
Женщина задумалась.
— Тригинтадуоны, наверно, в вашем городе важные птицы?
— Сплошь бароны, маркизы и князья, — подтвердил Гензель. — Шутка ли, не больше одного процента испорченного фенотипа…
— Один процент! — Она фыркнула. — Чем меньше человек представляет собой, тем с большими амбициями он требует уважать процент своей человечности, разве это не смешно? К тому же, по правде говоря, далеко не у каждого тригинтадуона отыщется тот самый хваленый процент… Я видела среди них таких типов, которых можно было принять за мулов, — с лишними конечностями, с тремя сердцами, с атрофированными органами… Самое интересное, что некоторые из них и в самом деле по крови были полноценными тригинтадуонами. Один процент — это такая малость, но знали бы вы, как причудливо и где может вылезти этот один процент… Значит, ваш покойный сосед был большим шутником?
— Господин тригинтадуон приказал ему разработать особенную, персональную мутацию для его особы.
— Тригинтадуон по доброй воле пошел на искажение собственного фенотипа? — Женщина покачала головой. — Как низко пали нравы в вашем краю, зверята. Как правило, эти хлыщи так трясутся над своим одним процентом, что запрещают геномастерам даже уничтожать их потовые железы…
— Господин тригинтадуон любил приемы и торжественные парады, — пробормотал Гензель, не зная, как отреагировать на это замечание. — Он попросил господина Холдейна придумать ему новый способ украшения кожи…
— Декорация эпидермиса? Есть такое увлечение среди знати. Между слоями эпителия размещаются биологические красители… Примитивная работа с пигментацией, ничего сложного. По-моему, один из самых дурацких способов изуродовать свое тело. Какой идиот будет носить свою кожу в качестве костюма?.. Ладно, продолжай. Насколько я поняла, несчастный господин Холдейн не очень-то ответственно подошел к выполнению пресветлой воли?
Женщина улыбнулась, и Гензель немного приободрился.
— Он выкинул странную штуку. Говорят, сошел с ума под конец жизни, но на самом деле он просто был большим шутником… Он пообещал тригинтадуону, что соорудит специально для него особый подкожный пигмент. Только вот увидеть его сможет лишь тот, у кого меньше трех процентов искаженного фенотипа. Какие-то там особые вещества, секреции…
Женщина рассмеялась. Смех у нее был красивым, но Гензелю он показался злорадным.
— Кажется, у тебя был интересный наставник, девочка. И, конечно, никакого пигмента на самом деле не было, так?
Гензель нерешительно кивнул. Рассказывая про геномастера Холдейна, он думал лишь о том, как бы не сболтнуть чего лишнего. Здесь, в обществе этой странной женщины, он и сам не знал, что считать лишним.
— Так говорят. Господин тригинтадуон несколько месяцев делал визиты и устраивал приемы для знати. Он был уверен в том, что окружающие тригинтадуоны и седецимионы видят на нем искусный многоцветный костюм из подкожного пигмента…
— А они не видели. Но боялись в этом признаться, чтобы никто не усомнился в чистоте их фенотипа. Ох, как это по-человечески! Но что же сам обладатель роскошного костюма, господин тригинтадуон? Он же не мог не видеть своего отражения в зеркале?..
— Про это я не знаю, — сказал Гензель уклончиво. — Поговаривали, насчет чистоты его крови тоже были сомнения… Может, он и вовсе никаким тригинтадуоном не был… Но если бы он устыдился своей наготы, все прочие бы решили, что…
— …Что он — нечистой крови и недостоин титула. Конечно. Но, видимо, однажды тайна его костюма оказалась раскрыта?
— Да, госпожа. На каком-то приеме один мальчуган из седецимионов вдруг закричал: «Смотрите, а тригинтадуон голый!» Тригинтадуон сделал вид, что ничего не случилось, но покраснел и быстро удалился в свои покои. А на следующий день геномастера Холдейна казнили на площади…
Женщина рассмеялась. Смеялась она легко и приятно, ее смех напоминал журчание звонкого ручейка. Только ручеек этот не освежал, как освежает обыкновенно искренний женский смех.
— Не каждый осмелится сыграть такую шутку. А тут еще и обучение квартеронов запретному искусству… Ваш Холдейн, должно быть, много лет ходил по краю. Ну да не мне его судить. Взять в ученики существо с одиннадцатью процентами порченого фенотипа… Впрочем, малышка, кажется, тебе еще повезло, а? — Женщина по-приятельски подмигнула Гретель, и та в ответ несмело улыбнулась. — Насколько я вижу, у тебя почти нет внешних проявлений мутации. Да и внутренних, кажется, не очень много. У меня глаз наметан… Выраженный альбинизм — это неприятно, но не смертельно. Обычная блокада организмом фермента тирозиназы, что приводит к подобному обесцвечиванию. Тебе повезло, девочка. Могла бы родиться с тремя селезенками, например, или с деформированными конечностями… У квартеронов это не редкость. А твой брат, кажется, интересный экспонат.
Гензель напрягся. Внимание странной женщины, обращенное к нему, казалось жгучим, как жесткое излучение. Он бы дорого дал за возможность покинуть общество хозяйки мясного дома, пусть даже для этого пришлось бы вернуться в смертельно опасный Ярнвид. Только у него ничего не было, кроме одежки и плохонького ножа. Явно не та цена, на которую можно договориться в этой ситуации.
— Какие милые зубы! — улыбнулась женщина. — Наверно, в детстве тебя много дразнили, а?
Гензель насупился. Он-то надеялся, что во время разговора открывал рот нешироко и женщина не успела заметить его зубов. Но она была внимательнее, чем он полагал.
— Было, — буркнул он. — Не без этого.
— Можешь приоткрыть рот?
Просьба была мягкой, вежливой, но Гензелю ужасно не хотелось ее выполнять. Что-то в этой женщине заставляло его тело пребывать в состоянии постоянного напряжения.
Рот открыть все же пришлось. Увидев все ряды его зубов, женщина искренне изумилась:
— Потрясающе. А ты удачливый мальчишка, Гензель. Судя по всему, тебе перепал генетический фрагмент какой-то хищной рыбы из отряда хрящевых. Редкий гость в глубине нашего континента.
— Самая настоящая акула. — Гензель впервые в жизни испытал что-то вроде гордости и, понизив тон, добавил: — От деда подарок.
Его собеседница приподняла красивую бровь.
— Ну надо же. Впрочем, я видела подарки куда хуже. Иные спят в течение поколений, просыпаясь лишь у праправнуков и одаряя их самыми жуткими чертами. Чрезмерно увлекаясь геночарами, многие, сами того не зная, завещают своим потомкам птичьи клювы, змеиную кожу и прочее непотребство. Но акула?.. Не скрою, я удивлена.
— Наш дед был на войне, — пояснил Гензель без особого желания.
Деда Гензель не любил, хоть особо и не помнил. Из-за этого старого дурака ему и приходится сносить все следы чужой генетической забавы. И ладно бы следы были как у Гретель, можно и не заметить, а с такими зубищами, как у него…
— Понимаю. Попал под действие генетической бомбы. В прежние времена их охотно пускали в ход. Совершенно забывая о том, что наносят катастрофический удар по собственному генофонду.
— Нет, он сам. Узнал где-то, что у акул живучесть высокая. Раны у них быстро заживают, болезней почти нет, да и вообще… Пошел, значит, к геномастеру и…
— …И внедрил себе генетический материал акулы?
— Угу. Ему хорошо, вернулся живым и до самой смерти не болел. А нам, значит, расхлебывать. Отцу еще повезло, он без ноги родился. Ну а мне…
— А еще он кровь чувствует, — неожиданно сказала Гретель, чтобы поддержать брата. Видимо, в ее глазах это было несомненным достоинством. — С нескольких километров может каплю крови учуять. Это тоже от акулы чутье…
«Да уж, — подумал Гензель мрачно, сердясь на сестру за эту поправку. — Ужасно помогает, когда живешь в городе. Всегда можно находить мясные лавки и свежие трупы».
— Не очень изящно, конечно, — сказала женщина. — В королевских дворцах с такой челюстью постоянным гостем, пожалуй, не станешь. Но бывает наследство и пострашнее, уж поверь мне. Поблагодари судьбу и генокод за то, что тебе, к примеру, не досталась пищеварительная система паука или по десять пальцев на каждой руке… А теперь я задам вам еще один вопрос. Как вы оказались тут, звереныши?
Гензель потупился. На месте женщины он задал бы этот вопрос в первую очередь, но она, видимо, отличалась нешуточным терпением. И понимала, что гости никуда не денутся, пока не ответят на все ее вопросы, сколько бы их ни оказалось.
— Это все из-за Мачехи… Долго рассказывать, — протянул он неохотно.
— Еще одна история? И, полагаю, не очень короткая. — Женщина вздохнула и на миг прикрыла глаза. — Ладно, может, вы и худшие на свете гости, но я-то еще не забыла правил гостеприимства. Добро пожаловать в мой дом. Отдохнете, подкрепитесь, а заодно и расскажете, каким недобрым ветром занесло вас сюда.
Она поманила их пальцем. Гензель нерешительно сделал шаг вперед. Чутье подсказывало ему, что с подобными вещами и подобными людьми связываться нельзя. Он инстинктивно чувствовал в женщине опасность, хоть и не мог определить, какого рода. Может, не поздно еще убежать?.. Схватить Гретель за руку — и припустить вверх по склону, прочь из проклятой ложбины с ее огромным обитателем и странной хозяйкой…