Гретель молча разглядывала выстроившуюся напротив королевскую рать. С таким видом, будто все эти существа были лишь театральной декорацией, не представляющей для искушенного зрителя существенного интереса. И Гензелю вдруг показалось, что сестра избегает его взгляда. Как это непохоже на геноведьм — избегать человеческого взгляда…
— Сколько процентов у нее было, сестрица? — тихо спросил он.
Прозрачные глаза коротко взглянули на него. Попытались скользнуть в сторону, но он не дал — захватил их собственным взглядом и притянул к себе.
— Сколько процентов? — Голос дал слабину, зазвенел надтреснутым колоколом.
Предчувствие чего-то важного и вместе с тем ужасного острым ноготком провело по позвоночнику.
Он зря отказался заглянуть в шкаф при свете дня.
Иногда старые шкафы действительно хранят в себе что-то интересное. Нечто большее, чем стеганый плащ и дедушкин шаперон.
Но каждый из нас делает выбор, открывать его или же оставить запертым.
— Гретель!
Геноведьма страдальчески скривилась, словно вопрос Гензеля вызвал у нее физическую боль.
Сестрица…
— Ты не хотел знать.
— Теперь хочу. Сколько?
— Ноль.
Он не понял.
— Что?
— Я говорю — ноль. Ноль процентов, братец.
Ему потребовалось много времени, чтобы осмыслить ее ответ, — тот загромыхал по внутренностям как срикошетившее ядро, круша все на пути.
Ноль процентов. Вздор. Нелепица.
Сердце сделало несколько неверных затухающих ударов.
— Сколько сотых процента?
Гретель покачала головой.
— Ноль десятых, ноль сотых. И ноль тысячных. Принцесса Бланко была человеком.
— Невозможно, — только и смог выдавить он. — Здесь ошибка. Ноля не бывает! Даже у королей, даже у императоров! Ты сама говорила!..
— Ведьма права. — Тревиранус Первый склонил голову и несколько секунд хранил глубокое молчание. — Не бывает. Исключено на теоретическом уровне с вероятностью восемнадцати нулей после запятой. В нашей династии часть порченой крови в лучшие времена не опускалась ниже пяти процентов. А она, уверяю, одна из самых чистых на свете. Насколько мне известно, на протяжении последних семи поколений чистый генетический материал человека не регистрировался. Ни в одном королевстве мира.
— Но как… — Гензель не знал, на кого из них смотреть. — Как тогда…
Король развел руками, звякнули парадные латы:
— Геномагия. Мы привыкли доверять ей, как точной науке, в отличие от черни, которая готова видеть в ней чудо. Мы привыкли верить цифрам. Но оказалось… Оказалось, цифры умеют предавать ничуть не хуже, чем люди. И чудеса иногда все-таки происходят, и даже там, где им совершенно нет места. У меня самого — пятнадцать процентов порченой крови, о чем вам и так должно быть известно. О, я не смущаюсь. Я король, а не статуя на троне. Я управляю миллионами людей, и мой долг — забота о королевстве. Доли порченой крови не имеют для меня такого значения, как для моей помешанной на Человечестве и его чистоте супруги… Знаете, сколько было у моей покойной жены, которая зачала Бланко? Двенадцать с половиной. Почти тринадцать процентов брака в тканях. Ей не хватало двенадцати с половиной процентов для того, чтобы считаться истинным человеком.
Одно яблоко плюс одно яблоко…
Гензель только сейчас ощутил, насколько пересохли губы. Цифры сталкивались друг с другом, отказываясь складываться, порождая лишь оглушительный звон сродни двум встречающимся клинкам.
— Это же… У вас — пятнадцать, у нее — двенадцать… Значит, ваш ребенок…
Король сложил на груди руки, наслаждаясь его смущением.
— А еще говорят, что квартероны сообразительны… Впрочем, здесь есть отчего схватиться за голову. Я сам был потрясен, когда узнал. Придворные геномаги утверждали, что принцесса Бланко унаследует от четырех до двадцати процентов порченой крови. Никак не меньше. Нельзя взять пятнадцать… яблок, сложить их с двенадцатью и получить ноль. Теперь вы понимаете, сударь Гензель? В каком мире мы живем, если нельзя верить даже геномагии? Даже цифрам?..
Гензелю захотелось прижать руку ко лбу, чтобы остудить голову. Лихорадочно мечущиеся мысли заставили выступить на лбу пот. Но мушкета он не опустил — знал, что все это не затянется надолго. Перед тем как все закончится, он все-таки хотел узнать…
— Порченая кровь соединилась с порченой — и породила чистую?
Король аккуратно пригладил ладонью седые волосы.
— Да. Вот такая штука. Нелепо, верно? Но никакой ошибки. Принцесса Бланко была чиста, как свежевыпавший снег. Вероятность — нулевая. Трижды нулевая. Миллион раз нулевая. Это было невозможно. Но это случилось. Два яда, смешавшись, нейтрализовали друг дружку — и породили чистую воду. Два набора генетических мутаций уничтожили друг друга.
Миллион замочков — и миллион ключей.
О Человечество!
Гензель ощущал, как грудь изнутри распирает нервным смехом, но он не дал ему воли.
Принцесса была чиста! Она, боявшаяся чудовища в себе, была самым чистым человеком на свете! Скорее всего, единственным чистым человеком на свете, презирающим себя.
Это было невозможно, но…
Другая мысль хлопнула фейерверком, рассыпавшимся разноцветными искрами.
— Цверги… — прошептал Гензель одними губами. — Вот почему они не разорвали ее! Цверги!
— Мне следовало догадаться насчет цвергов… — Гретель по-прежнему не смотрела ему в глаза. — Я должна была понять. Цверги были выведены как слуги человеческой расы. Универсальный защитный механизм. Они должны были уметь безошибочно распознавать человека.
— Генокод.
— Да. Цверги выполняли волю человека лишь до тех пор, пока чувствовали в нем человека. Пока у него был универсальный ключ — собственный, неискаженный генокод. Как только наш вид начал бесконечную череду мутаций, цверги бежали. Отныне они не считали человека своим хозяином, безошибочно ощущая в нем внутреннюю скверну. Они даже взяли на себя уничтожение дефектных, как подсказывал им инстинкт, образцов. А потом…
— Потом они встретили принцессу Бланко. — Гензель все еще ощущал рвущийся наружу смех, острый, как осколки стекла, распирающие легкие. — И спустя много сотен лет вспомнили свое изначальное предназначение. Нашли человека, которому могут служить. И альвы! Альвы!
— Верно, братец. Теперь мы знаем, в чем заключался их интерес. Не в самой принцессе. Она — лишь объект, сосуд, в котором произошла непредсказуемая и загадочная реакция. Альвы хотели изучить то, чего изучить нельзя. Чудо. Хотели понять, как произошло невозможное.
— Цверги? Альвы? — настороженно спросил Тревиранус, хмурясь. — О чем это вы, судари, говорите?
— Уже не суть важно. Принцесса мертва. Вы погубили единственного настоящего человека, жившего на свете.
— Я уже говорил, что нерелигиозен.
— Значит, зависть? Вы убили собственную дочь из зависти?
— Квартероны любят все упрощать, — поморщился Тревиранус, отступая от гроба с мертвым телом. — Дело было куда серьезней, чем какая-нибудь зависть. Я просто не мог позволить, чтобы моя дочь была носителем неискаженного генокода. Не имел права. Рано или поздно истинное положение вещей просочилось бы наружу. Хоть трижды запрети делать генокарту королевской династии, кто-то рано или поздно это сделает. Конечно, чернь никогда бы не узнала. Но узнали бы прочие… Среди вассалов королевского дома остается много верующих в Человечество. Стали бы они терпеть на троне старика с пятнадцатью процентами порченой крови? Если рядом есть его дочь, олицетворение всего того, чему они возносили молитвы всю жизнь?.. Более того, история ее появления была бы провозглашена чудом. Бланко стала бы символом возрождения. И этот символ немедля окропили бы в крови. Самой черной и презренной, конечно. В королевстве вспыхнул бы бунт. Мне пришлось бы вновь усмирять мятежных баронов, как это приходилось делать моему прадеду. И прежде чем потухли бы погребальные костры, в землю ушли бы тысячи литров крови. Самой разной. Но ведь этой крови вам не жалко, сударь Гензель? Эту кровь вы охотно пролили бы, верно?..
— Дело не в этом, — твердо сказал Гензель. — Вы боялись не войны и не смуты. Вы боялись себя. Всякий раз, когда вы видели лицо Бланко, вы вспоминали о том, что жизнь ей дал ваш искаженный генокод. Прекрасный лебедь родился у уродливой серой утки. Словно в насмешку. Бланко была тем зеркалом, в котором вы были обречены видеть собственное несовершенство.
На лице Тревирануса Первого дернулись мышцы. Наверно, тяжело удерживать полный контроль над своим телом, даже если приучен к этому с рождения. Человеческая плоть — слишком капризный материал. На него никогда нельзя положиться.
Чудовище, понял Гензель.
Вот то самое чудовище, которого боялась Бланко. Все это время оно было не в ней. Но очень близко. Ужасное и отвратительное подобие человека, сокрытое под фальшивой личиной.
Иногда, когда набираешься смелости распахнуть старый шкаф, не думаешь о том, что чудовища во взрослом мире не всегда живут в шкафах. Иногда они выходят из них. Черт возьми, во взрослом мире очень многие чудовища живут там, где им вздумается…
«Сейчас выстрелю, — подумал Гензель, не отрывая взгляда от укрытого благородной сединой царственного чела. — Выстрелю — и будь что будет. Разговор в любом случае уже закончен. Он не станет нас долго терпеть. Просто излил душу… Душу? Он излил гной из своей души, гной, что скапливался там годами. Видимо, иногда это необходимо даже особам королевской крови. А теперь он закончил. Значит, надо стрелять…»
Он погладил пальцем спусковой крючок. Сколько у него шансов разнести вдребезги королевскую голову? Один из ста? Миллионная доля шанса? Чушь, глупости. Нет у него никаких шансов. Но ведь и у принцессы Бланко не было шансов родиться человеком!
Палец слился со спусковым крючком в единое целое, их молекулярные структуры сплелись. Гензель почти чувствовал кислый привкус пороха на губах.
Дайте мне еще секунду, ваше величество!..
Тревиранус Первый вдруг замер. На высоком королевском лбу обозначилась тяжелая беспокойная морщина.