Король вскрикнул и отшатнулся, мгновенно подхваченный сильными руками свиты. Пуля не смогла пробить его доспеха, но сделала то, на что стрелок и не рассчитывал. Она сорвала боковые крепления королевской брони, безжалостно оборвав сложные фиксаторы и крепления. Латы Тревирануса перекосились, лицевая пластина доспеха съехала в сторону, обнажая королевское тело. Сквозь лохмотья вышитой парчи можно было разглядеть живот и грудь его величества.
Гензель выругался сквозь зубы.
Его величество был человеком на восемьдесят пять процентов своего фенотипа. Но оставшихся пятнадцати было достаточно для того, чтобы понять всю степень его ненависти к Бланко.
Из его грудной клетки торчали во все стороны насекомоподобные отростки — то ли короткие щупальца, то ли осязательные придатки. Они медленно извивались, сплетаясь друг с другом и мелко подрагивая: целый клубок отвратительных змей телесного цвета. Между ними были видны открывающиеся и вновь смыкающиеся перепонки — белесые глазки на багровой королевской коже. Низ живота укрывала мягкая серая чешуя.
Восьмидесятипятипроцентный человек, вершитель судеб, закричал, оскалив удивительно ровные и красивые, вполне человеческие зубы. Слуги второпях помогали ему надеть обратно золоченые доспехи.
Всего лишь пятнадцать процентов бракованной плоти, но как зримо и явно они выдавали королевскую природу!.. Отчего его величество не убрал эти отвратительные признаки со своего тела? Не доверял геномагам? Боялся испортить и без того скверный генотип? Гензель пожалел, что в мушкете была лишь одна пуля. Быть может, выстрели он еще раз, удалось бы…
— Братец!
Гензель откатился в сторону, отпрянув от щели. Над ним нависал состоящий из лоснящихся мышц великан с головой младенца. Наверно, бракованный экземпляр в королевской гвардии — непропорционально большие суставы его ног были выворочены. Великан улыбнулся счастливой детской улыбкой. В лапах у него было термическое ружье, глядевшее прямо в лицо Гензелю. У ружья не было дула, лишь тонкий и ничуть не зловещий хвостик излучающего контура, но Гензель знал, что это оружие не оставляет раненых. Лишь рассыпающийся в воздухе сухой пепел.
Где-то глубоко под водой акула, лениво наблюдавшая за суетой на поверхности, обнажила в ледяной ухмылке зубы.
Она наконец почувствовала дразнящий и знакомый запах.
Заставив тело выгнуться дугой, Гензель ударил стопой по разбухшему колену великана. И с удовлетворением ощутил, как лопаются внутри прочные кости. Противник, без сомнения, успел бы выстрелить. Пальцу не требуется много времени, чтоб выжать спусковую скобу. Но мозг генетического уродца оказался недостаточно развит, чтобы одновременно целиться и воспринимать хлестнувшую по нервным центрам боль. Боль не помешала бы нанести ответный удар, но ружье в его лапах оказалось слишком сложным инструментом.
Чудовищный младенец издал удивленный возглас, наблюдая за тем, как его нога с хрустом подламывается. Он рухнул с тяжестью многовекового дерева и, не успей Гензель откатиться, был бы размазан по полу. Кинжал сам скользнул в руку, устроившись в ладони уютно и удобно. Мышцы предплечья мгновенно напряглись, готовые полоснуть по мускулистой шее, одним движением вскрыв ее подобно прогнившей трубе, но этого не потребовалось. В падении великан рефлекторно сжал пальцы — и термическое ружье в его руках выстрелило. Его проблемой стало то, что в момент падения ружье было направлено не на Гензеля, а вертикально вниз. И выстрелило оно в пол прямо под незадачливым убийцей.
Лицо Гензеля ощутило резкую волну тепла — словно он на мгновение прижался щекой к свежему кострищу. Когда он вскочил на ноги, все еще сжимая кинжал, королевский слуга уже умирал. Сильнейший заряд термической энергии расплавил пол под ним вместе с пластиковыми и стеклянными обломками и вплавил в образовавшееся мгновенно застывшее месиво кости, мышцы и соединительные ткани чудовища. Тело его теперь было частью пола, оно наполовину растеклось, как если бы фигура была сделана из воска и ее надолго забыли под жарким солнцем, — и теперь объединилось с горизонтальной поверхностью. Человек, заживо вплавленный в пол. Самым удивительным было то, что он все еще оставался в живых. Голова, ставшая единым целым с грудой расплавленного пластика, тщетно пыталась распахнуть перекошенный рот. Румяная кожа младенца превратилась в подобие передержанного в духовке заварного крема, желтела и трескалась прямо на глазах…
Гензель не стал задерживать на нем внимания. Наверняка его выстрел в короля заметил не один уродец. И лучше бы убраться отсюда подобру-поздорову, пока остается хоть тень шанса.
Человечество, Великое и Всеблагое, вытащи из этого переплета двух маленьких смиренных квартеронов!..
— Бежим, Гретель! — крикнул он, подхватывая мушкет. — Бежим, сестрица!
Даже наблюдать сквозь щель за развернувшимся сражением было страшно, и хладнокровная акула в глубине сознания Гензеля ворчала, сбитая с толку грохотом и одурманенная потоками крови. Грязной крови со всеми мыслимыми признаками генетического вырождения и перемешанной с машинным маслом. Но, лишь оказавшись в самом его центре, Гензель осознал, что разразилось в разрушенной лаборатории. Это нельзя было назвать боем — это была схватка двух лютых волчьих стай, безумная, страшная и кровавая. Здесь больше не было противников, не было противостоящих сторон. Вся лаборатория была наполнена мечущимися в дыму и пламени фигурами, душераздирающими криками умирающих, скрежетом железа и треском разрываемой плоти. Здесь, звеня, жизнь сталкивалась со смертью, и отходы этого столкновения валились кровавыми снопами на пол.
Перед Гензелем, точно из-под земли, вырос монах с картечницей в руках. Лицо у него было человеческим, но взгляд человеческим уже не был — глаза налились безумием, и хоть Гензель находился по другую их сторону, он почувствовал, что глаза эти больше ничего не видят, кроме целей, которые надо уничтожить во имя Человечества. Даже не задумываясь, монах вскинул картечницу.
Мушкет Гензеля прыснул картечью ему в грудь. Ряса на груди разлетелась клочьями в ворохе синеватых искр. Монах поперхнулся и, выронив оружие, прижал руки к поврежденному чреву, где, заикаясь, перестукивали латунные передачи, шкивы и валы. Судя по всему, заряд картечи что-то существенно там испортил, заклинив сложные механизмы. Утробно взвыв, полупарализованный монах попытался схватить Гензеля за шею, но его тело оказалось слишком медлительным. Гензель легко скользнул на полшага в сторону, а спустя половину секунды его кинжал верткой сверкающей змейкой нырнул в бок монаха — туда, где, как показалось Гензелю, человеческой плоти оставалось еще достаточно много. Лезвие, на удивление, вошло почти без сопротивления. Когда оно вынырнуло, испачканное вперемешку кровью и маслянистой черной жидкостью, монах уже был мертв.
Гензель обернулся, ища глазами Гретель. Ее крошечная фигурка в этом огнедышащем чаду стала почти незаметна. Это было ошибкой. Нельзя отвлекаться. Акула никогда не отвлекается, когда чувствует кровь. Но в нем было слишком мало от акулы. И слишком много от человека.
Сильнейший удар отшвырнул его в сторону. Сперва удар показался легким, почти безболезненным, лишь вышиб дыхание из груди. Боль настигла его мгновением позже и скрутила так, что затрещали все кости, а внутренности, кажется, полопались, точно наполненные водой пузыри. Гензель уткнулся лицом в металлическую панель, по скуле текло что-то горячее. И, кажется, на месте не хватало нескольких зубов. Черт с ними, с зубами…
Тело стало весить несколько тонн и работало подобно старому барахлящему, безнадежно заржавевшему станку. Прежде всегда послушное и беспрекословное, оно стало чужим и бесчувственным. Не тело, а мешок требухи, нафаршированной костными осколками. Гензель оторвал его от пола и попытался развернуться. Уже зная, что не успеет.
Бессмысленное упрямство — в человеческой природе…
Удар обрушился на него секундой спустя, еще прежде, чем он сумел восстановить равновесие. Силы, вложенной в него, было достаточно, чтобы расколоть пополам древесный ствол. Гензелю показалось, что его тело и в самом деле раскололось — каждая его кость, вплоть до самых маленьких. Мир задребезжал и вдруг оказался разбит на множество осколков. Мышцы обратились мокрой горячей ватой, бесчувственной и тяжелой. В горле заклокотала солено-горькая, как морская вода, кровь. В этот раз он отчетливо слышал, как лопнули его ребра.
Несколько секунд мира не существовало, была лишь вибрирующая темнота, в которой он, не зная направления, пытался куда-то ползти. Темнота — и очень много боли. Казалось, что его тело прикрутили раскаленными болтами, пропущенными сквозь конечности, к дыбе и теперь пытаются разорвать.
Потом мир возник вновь, но это был уже другой мир, искаженный, болезненно плывущий, норовящий перевернуться с ног на голову. В этом мире Гензель лежал на полу, уткнувшись лицом в текстолитовые осколки оборудования. По лицу ползла кровь. Тело отказывалось подчиняться, оно лежало раздавленным слизняком, изувеченное и почти мертвое.
Рядом что-то взревело, громче, чем крепостные сирены, — и мир вдруг рывком отдалился. Какая-то сила ухватила его за шею и потащила вверх, к потолку, заставляя беспомощно сучить ногами. Жалобно захрустели позвонки, застучала в висках кровь.
Гензель попытался вслепую полоснуть кинжалом и лишь тогда заметил, что кинжала в руке нет.
Поздно.
Его швырнули вниз. Сердце всхлипнуло, когда тело врезалось в пол и прокатилось по нему несколько метров подобно марионетке с перерезанными нитками. Всхлипнуло, но отчего-то не остановилось. Гензель захрипел, пытаясь вдохнуть, но воздуха в легкие попадало не больше, чем крови. Кровь была повсюду — она собиралась извилистыми лужицами на полу, стекала по стойкам, щекотала в носу. Его, Гензеля, кровь.
Акулы тоже не бессмертны.
Акулы умирают молча. Гензель знал об этом, хотя никогда в жизни не видел моря.
Он запрокинул голову, захлебываясь кровью. И из судорожно качающегося мира к нему шагнуло что-то огромное, тяже