— Пустите! — ревел Эвальд. — Мой отец — капитан, он вас велит наказать…
— Рассказывай! — кричал шуцман. — Идемте со мной. Мы уж там поговорим, какие пимфы, какой капитан.
И шуцман потащил воющих мальчишек за уши к дереву, на котором висела записка.
— Это что такое, а? — орал он. — «Рот фронт», а? Коммунистическую агитацию разводить? Красные паршивцы! Вот уж вам достанется!
— Неправда! Это не мы повесили записку. Мы настоящие гитлеровские пимфы. Вон тут под хворостом наша форма…
— Где?
— Тут, тут! — кричал Эвальд. — Сейчас вы увидите. И я скажу своему отцу, как вы с нами обращались. А его отец — директор банка.
Он стал поспешно разгребать ветки. Второй ему помогал, и даже третий присоединился к ним, потому что шуцман перестал кричать. А шуцман потому притих, что ему стало неспокойно: а может, и вправду отец этого мальчишки капитан, а того — директор банка? Тогда ему здорово достанется за грубость…
— Отец сообщит начальнику полиции, как вы нас били! — кричал Эвальд, лихорадочно раскидывая хворост.
— Я вас не бил, — пробурчал шуцман, понизив голос.
— Где же наша форма? — тревожно прошептал сын директора банка.
Но шуцман услыхал его.
— Ну, где же форма? — спросил он погромче, но все еще осторожно: а вдруг из-под веток покажутся костюмчики?
— Сейчас увидите! — кричал Эвальд. — Вот, вы видите, ботинки с чулками…
— Да, но форма, где ваша форма?
— Одну минуточку! — откликнулся Эвальд. Теперь он шарил руками прямо по голой земле.
— Ну, где же она? — снова спросил шуцман, громко и нетерпеливо.
— Сейчас, сейчас… — бормотал Эвальд. — Она же здесь была. Она должна здесь быть…
И — шлеп! — попал рукой во что-то мягкое. Когда он отдернул руку, она была зеленая до локтя, и на его голые ноги стекала жирная краска.
— Ах вы, голодранцы! — снова заорал полицейский. — Так вы обманывать полицию? — И он снова схватил Эвальда и директорского сынка за уши.
— Но, право же, наши костюмы были здесь, господин шуцман!
И все трое сделали последнюю отчаянную попытку найти костюмы там, где их уже не было. При этом они попали в ведерко и опрокинули его, так что у всех по рукам так и потекла жирная зеленая краска.
— У нас украли костюмы! — разревелись они и стали тереть глаза руками.
Теперь у них и лица были зеленые. Толстые красные щеки Эвальда все были в пятнах. У пимфов был вид, совсем как у клоунов в цирке, — да нет, еще смешнее. Они бы рады были убежать, но разве эти неженки могли бегать босиком по камням и колючкам?
— Где вы живете? — спросил шуцман.
Эвальд ответил сквозь слезы.
— Ну-ка, марш! — скомандовал шуцман. — Посмотрим, правду ли ты говоришь. А там потолкуем.
Шуцман сложил записку Лотара и сунул в свой большой блокнот.
— Мы только наденем ботинки и чулки, — попросил Эвальд. — Мы не привыкли босиком, тут очень колко.
— Так вам и надо! Пойдете босиком. По крайней мере не убежите. Марш вперед!
Подарок по дню рождения
Мокрым мальчишкам ничего не оставалось, как взять ботинки с чулками в руки и шагать впереди шуцмана. Так и шли они в одних трусах, подскакивая на каждом камешке, на каждом сучке. Они все время плакали и терли кулаками глаза. Лица у них стали зеленые, зеленая краска стекала на шею, на грудь. Теперь их совсем не узнать было.
По шоссе шло уже много народу. При виде этого шествия все останавливались и начинали смеяться. Даже автомобили и те на секунду задерживались. Ребята со смехом и визгом бежали за зелеными пимфами. С гая собак неслась за ребятами. Вот это было шествие!
Когда они вошли в город, даже из окон высовывались, чтобы на них поглядеть.
Эвальд и его приятели все время хныкали и стыдились даже глаза поднять. Всё же они заметили, что им навстречу шагает отряд пимфов. Там были знакомые мальчики. Эвальд повернулся к шуцману:
— Вот спросите, если не верите, у этих пимфов.
Но спрашивать было не к чему. Пимфы хохотали, горланили, издевались над тройкой еще больше других: они не узнавали своих раскрашенных товарищей.
Теперь уже шуцман окончательно уверился в том, что эти трое мальчишек — лгуны, он уверен был, что это они повесили на дерево листовку. Поэтому, когда они подходили к воротам, он так их толкнул в спины, что они прямо влетели во двор.
Ого-го, что за крики встретили их появление! Двор был полон. Об этом уж постарались Лотар и Фриц со своими друзьями. Они сказали всем ребятам, что ровно в шесть часов начнется большая игра в футбол. Столько ребят еще никогда не собиралось! И когда вся тройка вместе с шуцманом ввалилась во двор, поднялся настоящий гогот. И Генрих, несмотря на свое несчастье, не мог удержаться от веселого смеха. Вольфи на радостях лаял и выделывал всякие штуки.
— Да это же Эвальд! — вдруг воскликнул Фриц, будто только что узнал его.
— Эвальд фон-Паннвиц! — закричали все и стали еще сильней хохотать.
Но когда шуцман услышал эту фамилию, он перепугался. Значит, мальчишки не лгали: и вправду отец у одного — капитан, у другого — директор банка. И пока зеленые пимфы в трусиках, плача, полные стыда и злобы, протискивались через толпу детей, шуцман повернулся и исчез со двора.
Тем временем в большой квартире господина капитана фон-Паннвица собрались уже гости. В столовой было накрыто на двадцать персон. Приготовлено было кофе, большущий торт, миндальное печенье и фрукты. Посреди стола стоял большой букет, а из букета торчал фашистский флажок. Гости сидели уже за столом. Было много офицеров. Даже два генерала. Было два директора банков. Три фабриканта. Богатые купцы. Жены их были разряжены в пух и в прах. У дальнего конца стола сидел господин капитан фон-Паннвиц со своей женой. Пуговицы у него блестели, и ордена блестели, и стекла очков тоже блестели.
И вот поднялась госпожа капитанша. Высокая и толстая. Когда она поднялась, стол закачался и вся комната немного закачалась.
— Господа! — сказала она громким мужским голосом. — Мы начинаем празднество… Эвальд, выходи!
Все поглядели на дверь. Но никто не вошел. А было так рассчитано, что Эвальд ждет в боковой комнате, пока его не позовут. Тогда он должен отворить дверь, войти, отдать военный салют и сказать стихотворение. Правда, госпожа фон-Паннвиц еще с полчаса назад искала своего сынка повсюду — и не нашла. Она не сомневалась, что, когда настанет время, Эвальд окажется за дверью, как ему было приказано: он был достаточно приучен к дисциплине… Итак, все поглядели на дверь, но дверь не открывалась.
— Эвальд, входи! — еще громче крикнула госпожа Паннвиц.
Дверь не шелохнулась.
У двери стояла с граммофоном кухарка, фрейлен Минна. Когда Эвальд кончит стихотворение, ей велено было пустить граммофон. Но так как дверь не открылась и во второй раз, фрейлен Минна решительно схватилась за дверную ручку и распахнула дверь.
Раздался страшный крик. Это кричала зычным басом госпожа фон-Паннвиц. Она колотила руками о стол и гремела:
— Э-э-э-вальд!
От удара цветочная ваза с флажком опрокинулась. Из вазы потекла вода. Дамы с визгом повскакали с мест, чтобы не потекло на туалеты. При этом было опрокинуто несколько чашек с кофе.
— Э-э-э-вальд! — закричал и капитан фон-Паннвиц, вскочив из-за стола.
Все гости уже поднялись, в комнате стоял шум и смех.
Что же случилось?
В дверях, раскрытых фрейлен Минной, стоял Эвальд в одних трусиках, сверху донизу измазанный зеленой краской.
Стоял и отчаянно ревел.
Госпожа фон-Паннвиц бросилась к Эвальду через всю толпу гостей. И раздалась такая пощечина, что ее слышно было в открытое окно даже на улице.
Фрейлен Минна со страху дернула граммофон, и раздался фашистский гимн.
В этот миг открылась другая дверь. Дворник принес пакет. Какой-то чужой мальчик передал пакет для Эвальда Паннвица. Господин капитан развернул; там лежал форменный костюм Эвальда. К блузе был приколот листок. На листке было написано: «Рот фронт!»
Генрих строит тайник
Когда Генрих вернулся вечером домой, дверь была заперта. Мать, верно, ушла на работу. Но мальчик знал, где ключ: когда уходили, его клали под маленький половичок у порога.
Генрих вошел в темную комнату, и ему стало страшно. Раньше он часто оставался один — и никогда не боялся. Но теперь отца уже нет… а может быть, и мать не вернется?
Однако Генрих не зажег света. Они всегда экономили электричество. А сейчас довольно еще было света с улицы. Он уселся с Вольфи на скамью и стал дожидаться матери.
Снизу доносились звонки трамваев и гудки автомобилей. По темным стенам бегали огни. Генрих обнял Вольфи за шею.
«Все-таки был замечательный день!» подумал он. Как много всего было! Хильда Штарк приходила к нему. А Фриц дал ему стеклянный шарик.
Генрих вынул из кармана шарик и подержал против света, падавшего из окна. Какой красивый! Теперь он был еще красивей. Там, в шарике, был целый мир. Цветные полоски — это были цветы, и деревья, и реки, бегущие змейками. Генрих покатил шарик по скамье. Вольфи понюхал шарик и взял в рот. Видно было, что шарик и ему очень понравился.
— Смотри, Вольфи, не проглоти. Если он тебе нравится, пускай он будет наш общий. Твой шарик и мой. Только у тебя нет кармана, Вольфи; так пусть он будет у меня. Хорошо?
Генрих продолжал вспоминать… И Лотар к нему пришел. Теперь у него новые друзья. Сегодня он узнал, кто его враги; сегодня же он узнал, и кто его друзья. А славную штуку разыграли они с пимфами! Как они вошли во двор — в трусиках, перемазанные зеленой краской! Генрих не мог удержаться от смеха.
Вдруг он умолк. Сердце у него сильно забилось. Как это он мог забыть такое важное, самое-самое важное! То, что сказал ему Лотар: «Из тюрьмы тоже убегают». Отец убежит, непременно убежит из тюрьмы…
И тут же Генрих представил себе: поздняя ночь, отец тихонько стучится в дверь.
«А если его никто не услышит? Ну нет, у Вольфи отличный слух! Уж он-то услышит и разбудит нас».