O. E.), но о том, чтобы, лаская его (прусского короля - O. E.), избавиться препятствий, от него быть могущих… Вы изволите упоминать, что союз в императором есть мое дело, сие произошло от усердия, от оного же проистекал в Киеве и польский союз, в том виде и покупка имения Любомирскаго учинена, дабы сделавшись владельцем, иметь право входить в их дела и в начальство военное. Из приложенного у сего плана Вы изволите усмотреть, каков бы сей союз был. Они бы теперь уже дрались за нас, а это бы было весьма полезно, ибо чем тяжелее наляжем на неприятеля, тем легче до конца достигнем» {480}. «Приложенный план» союза с Польшей, о котором говорит Потемкин, не сохранился. Именно его следует считать первым документом, излагавшим суть возможного договора. Идеи этого плана были развиты Потемкиным в комплексе мартовских документов, о которых речь пойдет ниже.
Первые тяжелые месяцы войны несколько отрезвили императрицу в ее иллюзиях насчет помощи австрийского двора, и, хотя 9 февраля нового 1788 г. Иосиф II, наконец, объявил войну Турции. Именно его нерешительность склонила мнение императрицы в пользу союза с Польшей. Казалось, Потемкин добился, своего. Но светлейший князь уже беспокоился, что выгодное время упущено. Он все время торопил Екатерину. «Не давайте сему делу медлиться, - писал Потемкин 15 февраля, - ибо медленность произведет конфедерации, в которые, не будучи заняты, сунутся многие» {481}. [106] С конца января 1788 г. между Петербургом и Елисаветградом начался обмен документацией, касавшейся будущего русско-польского союза. В тот же день, 15 февраля, князь отправил в столицу собственноручное донесение, которым представлял императрице копии писем крупных турецких чиновников к председателю Постоянного Совета Игнатию Потоцкому и его ответов им. Наиболее видный руководитель магнатской оппозиции королю Станиславу-Августу II продолжал активное противодействие сближению России и Польши и выступал за союз с Пруссией. Его переписка с Турцией не могла не вызвать интереса в русским правительственных кругах как раз в тот момент, когда Екатерина, наконец, согласилась на союз с Польшей.
Из писем Шах-пас-Гирея и Астан-Гирея, родственников последнего крымского хана, нашедших прибежище в Турции, явствовало, что Порта угрожает Речи Посполитой войной, если поляки и далее позволят русским войскам оставаться на зимних квартирах в Польше. «Светлейшая Речь Посполита! Господа генералы! И все вельможи, наши приятели! - писал Шах-пас-Г ирей - Понеже находящиеся в вашем краю российские войски, так близко к нашим границам подступили, что мы немалой от того терпим вред… Тем самым делаете вы неприятелю нашему очевидную помощь… Император наш (султан), видя в таком случае российскую армию в вашим границам, принужден будет выслать против оной свое войско, а что от того край сей придет в разорение, всяк может удостовериться» {482}. Потоцкий сообщал турецким корреспондентам, что он переправил их письма королю, и они будут прочтены в Постоянном Совете {483}. Угроза складывания в Польше антирусской конфедерации, о которой предупреждал Потемкин, становилась вполне реальной.
Единственным способом привлечь Польшу на свою сторону, светлейший князь, как и раньше, считал обещание земельных приобретений. «Им надобно обещать из турецких земель, дабы тем интересовать всю нацию, - уговаривал Потемкин императрицу в письме 5 февраля, - а без того нельзя. Когда изволите опробовать бригады новые их народного войска, то та, которая гетману Браницкому будет, прикажите присоединить к моей армии. Какие прекрасные люди и можно сказать наездники! Напрасно не благоволите мне дать начальства, если не над всей конницею народной, то бы хотя одну бригаду. Я столько же поляк, как и они» {484}. В этих неожиданно прорвавшихся словах Потемкин, видимо, устав от постоянных упреков императрицы в адрес поляков, впервые подчеркивал перед ней свою родственную близость со шляхтой.
Согласно проекту союзного договора, который постепенно начал осуществляться еще до его официального подписания, польская сторона обязывалась сформировать на средства России три бригады т. н. «народовой кавалерии». Одну из этих бригад должен был возглавить гетман Браницкий, женатый на племяннице Потемкина. Светлейший князь имел на Браницкого большое влияние и мог ему доверять. «Я бы много добра сделал, - продолжал Григорий Александрович в том же письме. - Пулавской с пятьюстами шляхетства уже готов на Волыни и, по одному моему слову, будет тотчас здесь. Они, ласкаясь получить государству приобретение, и питаясь духом рыцарства, все бы с нами пошли. При том, прошу, матушка, Вас не препятствуйте нашим ехать волонтерами… тоже и полякам. Сим все в войне интересоваться будут, и тут иногда оказываются люди способностей редких, пусть здесь лучше ломают себе головы, нежели бьют баклуши в резиденциях и делаются ни к чему не годными» {485}.
Среди сторонников участия Польши на стороне России в войне с Турцией на условиях территориальных приобретений для Речи Посполитой был хорошо известный в России Антон Пулавский, брат руководителей Барской конфедерации Ксаверия и Казимежа Пулавских. После разгрома конфедерации войсками Суворова Антон попал в плен и был сослан в Казань. Во время пугачевского восстания бывший конфедерат сражался на стороне русских правительственных войск и заслужил высокую оценку П. С. Потемкина, И. И. Ми-хельсона и П. И. Панина. Желание Пулавского вступить в русскую службу с чином капитана не встретило симпатии Екатерины П. С чином гусарского прапорщика и тысячей червонцев, выданных из казны, он был отправлен обратно в Польшу {486}. Теперь с отрядом в 500 человек Пулавский готов был примкнуть к войскам Потемкина. Терять подобные возможности, по мнению светлейшего князя, не стоило.
В это же время Потемкин начинает использовать пересылку документов по тракту, идущему через Польшу, для дезинформации противника, явно рассчитывая на перехват. «Ежели Вы услышите об огромности нашего флота, в Архипелаг посылаемого, сию ведомость я пустил к полякам, в Молдавию и к туркам в Венецию», - сообщал он императрице. После гибели черноморской эскадры в сентября 1787 г. на Балтике готовились военные корабли, которые должны были повторить архипелажскую экспедицию А. Г. Орлова 1770 г. Потемкин заинтересован был в том, [107] чтобы турки думали, будто к их берегам движутся серьезные силы. Сведения о значительности сил русского флота должны были повлиять и на Варшаву, подталкивая польский кабинет к союзу.
«У меня изготовлен штат войскам всем польским, как им быть, ежели с ними кончится трактат о их числе и о сравнении степеней с нашими. Еще в Киеве мной начатое» {487}, - сообщал князь в приложении к предыдущему письму. Из этого замечания мы узнаем, что часть документов для будущего договора была подготовлена Потемкиным еще ко времени Каневского свидания императрицы и Станислава-Августа, но эти бумаги не сохранились, так же как и первый вариант плана союзного договора.
26 февраля Екатерина, наконец, сообщила о согласии обещать Польше приобретения за счет Турции, в случае заключения договора, однако ее отношение к альянсу с Варшавой оставалось как и перед войной довольно скептическим. «Выгоды им обещаны будут. Если сим привяжем поляков, и они нам будут верны, то сие будет первым примером в истории постоянства их», - замечала она. Уже четверть века участвуя во внутренних делах польской политики, Екатерина вынесла из своего обширного опыта твердое убеждение, что близкий контакт представителей русского и польского дворянства вреден для ее державы. Те олигархические претензии на власть, которые в России предъявляла только высшая аристократическая «фронда», в Польше, казалось, были неотъемлемой частью общих для всей шляхты настроений. Поэтому императрица стремилась уклониться от возможной службы поляков в составе русской армии. «Поляков принимать в армию подлежит рассмотрению личному, - писала она князю, - ибо ветреность, индисциплина… и дух мятежа у них царствует; оный же вводить к нам ни ты, ни я, и никто, имея рассудок, желать не может» {488}.
Потемкин держался прямо противоположного мнения. Он старался подчеркнуть пользу службы поляков в русских войсках и упрекал Екатерину в несправедливой оценке их нравственных качеств. По его словам, плохи были не поляки, а законы, действующие у них. «В рассуждении дисциплины, то матушка будьте уверены, что я вам говорю истину, - писал Потемкин 14 марта. - У них в учрежденных войсках оная наблюдается даже до педантства. Персонально же из них выдаются люди отличной храбрости, и не мало было знаменитых в других службах… в гусарах мелкие офицеры лучшие из поляков, во Франции их принимают с охотою. Пусть они ветрены и вздорны в их государственном обращении, но сему причина конституция сей земли, что для нас лучше, нежели бы какая другая. Ежели удастся их нам связать взаимной выгодою с собою, то… они не так полезут, как союзники наши теперешние, которые щиплют перед собою деревенишки турецкие, и те не все с удачею» {489}