Начало Нового времени
Глава третья.Конфессиональная эпоха (1500–1648)
Облик эпохи
Вероятно, ни в один из периодов своей истории Германия не изменялась столь кардинально, как в эпоху от начала Реформации до Вестфальского мира 1648 г. В 1500 г. Священная Римская империя германской нации составляла сердцевину политической карты Европы, и существование этой огромной империи казалось естественным и непоколебимым. Но в 1648 г. Германия превратилась в разменную монету в политической игре других европейских держав.
В 1500 г. на юге и юго-западе страны процветал экономически ведущий регион Европы с густой сетью городов и богатым бюргерским торгово-промышленным сословием. После Тридцатилетней войны (1618–1648) Германия превратилась в пепелище, по которому бродили обезумевшие от горя люди, потерявшие кров и жалкие пожитки. Место городских государств позднего средневековья заняли территориальные княжества, аграрные по своему характеру. Перед Реформацией повсеместно проявлялось духовное стремление преобразовать всю церковную, культурную и политическую сферу. Оно питалось соками средневековой набожности и ожиданием конца света и прежде всего было нацелено на изменение положения дел в католической церкви, на то, чтобы вдохнуть новую жизнь в религиозную веру. После Реформации единство этой церкви было утрачено окончательно. В немецких землях образовалось несколько конфессий, полностью определявших повседневную жизнь местного населения.
В 1500 г. в Германии еще чувствовалось влияние итальянского Ренессанса и гуманизма, особенно в среде южнонемецкого бюргерства, в основном достаточно веротерпимого. Полтора века спустя, после жесточайших религиозных конфликтов, произошло резкое размежевание конфессий, их отграничение друг от друга. Просвещенной гуманности, взаимному уважению и терпимости больше не было места, страну охватило общее и для католиков, и для протестантов «ведовское безумие». К нему приложили руку не только мракобесы в сутанах или экзальтированное и невежественное сельское население, но и ученые университетские юристы, готовившие экспертные заключения для процессов над ведьмами.
И все же следует признать, что в конечном итоге под знаменем Реформации религия и церковь в Германии получили источник новой силы. Динамичность протестантизма была позднее подхвачена и католицизмом, так что обе конфессии одинаково участвовали в изменении условий жизни и принципов поведения людей, внеся каждая свою лепту в процесс модернизации. Государственная раздробленность, окончательно взявшая верх после краха универсалистских имперских претензий Карла V, таила, однако, в себе шансы политического и культурного подъема в будущем. На немецкой земле возник целый ряд культурных и политических центров. Великолепие светских и духовных княжеских резиденций в стиле барокко на католическом юге и юго-западе соседствовало с более скромными протестантскими территориями Средней и Северной Германии, где власть была более нацелена на внутреннюю перестройку церкви и системы образования. На северо-востоке обозначились контуры будущей державы бранденбургских курфюрстов, значительно увеличивших в 1-й пол. XVII в. свои владения. На севере к мощному рывку вперед готовились почти не пострадавшие от войны ганзейские города Гамбург и Бремен.
Копившееся подспудно недовольство церковью выплеснулось в 1517 г. после выступления Мартина Лютера в движение Реформации, которое быстро получило широкое распространение. Его последствия проявились не только в религиозной сфере, но и во всех социальных структурах. В 1522–1523 гг. началось восстание имперского рыцарства, в 1525 г. — Крестьянская война. Это были первые крупные революционные движения в германской истории, в которых слились религиозные и социальные устремления. Оба восстания потерпели неудачу и были жестоко подавлены. Выгоду от этого получили только территориальные князья. После борьбы, которая велась с переменным успехом, по Аугсбургскому религиозному миру 1555 г., они получили право определять религию своих подданных. Протестантское вероисповедание получило равные права с католическим. Тем самым был закреплен религиозный раскол Германии. На императорском престоле в период Реформации восседал Карл V (1519–1556), который по наследству стал властителем крупнейшей в мире империи со времен Карла Великого. Он был слишком увлечен мировой политикой и потому не смог удержаться в Германии у власти. После его отречения от престола произошел раздел мировой империи. На основе германских территориальных и западноевропейских национальных государств сложилась новая система европейских государств.
В период Аугсбургского религиозного мира Германия на четыре пятых была протестантской. Но религиозная борьба еще не закончилась. В последующие десятилетия католическая церковь вновь сумела отвоевать многие области (Контрреформация). Обострилась непримиримость верований. Были созданы религиозные партии — протестантская уния (1608) и католическая лига (1609). Локальный конфликт в Богемии послужил в 1618 г. поводом для начала Тридцатилетней войны, со временем переросшей в общеевропейскую, в которой сталкивались и политические, и конфессиональные противоречия. За время войны обширные германские территории были опустошены и обезлюдели. По Вестфальскому миру 1648 г., Франция и Швеция отторгли от Германии ряд территорий. Условия мира подтвердили выход Швейцарии и Голландии из имперского союза. Имперским сословиям предоставлялись все основные суверенные права в духовных и мирских делах, им позволялось заключать союзы с иностранными партнерами.
На рубеже веков
К началу XVI в. Священная Римская империя была огромной и сравнительно густонаселенной территорией Европы. Здесь проживало почти 16 млн. человек, примерно столько же, сколько во Франции. На западе и юге страны уже чувствовался сравнительный избыток людей, север и восток оставались территориями с более редким населением. Последствия «черной смерти» и долгий период стагнации были преодолены к сер. XVI в., когда по численности населения был достигнут уровень 1340 г. Этот первый значительный прирост населения, продолжавшийся до Тридцатилетней войны, был не слишком бурным, но достаточным для того, чтобы произвести на современников впечатление динамики нового типа. Большинство людей проживало в мелких и мельчайших поселениях, чаще всего насчитывавших не более 2 тыс. человек, хотя многие из них гордо именовались городами. По-настоящему крупные процветавшие города (Аннаберг, Лейпциг, Цвиккау, Аугсбург, Нюрнберг, Регенсбург, Страсбург) располагались прежде всего в средней и юго-западной Германии. На севере значение имели только ганзейские города, среди которых Любек начал утрачивать свое ведущее положение, которое постепенно переходило к Гамбургу. Крупнейшим городом в нач. XVI в. все еще оставался Кёльн с его 30-тысячным населением. Но он уже не входил в число наиболее динамично растущих городов.
Экономически процветающее городское бюргерство, занимавшееся торговлей и ремеслом, достигло определенного благосостояния и уважения. Однако ведущая роль в этот период постепенно начала переходить от вольных городов к территориальным княжеским государствам. Только через два-три века ведущее экономическое положение в Германии вновь стало возвращаться к бюргерству, как это было раньше на рубеже XV–XVI вв. в Средней и Южной Германии. Аугсбург, город, где не случайно на протяжении XVI в. постоянно собирались рейхстаги, вместе с Нюрнбергом наиболее ярко воплощали этот расцвет раннего капитализма и городской культуры на юге страны. Налоговые ведомости Аугсбурга того времени показывают значительное социальное расслоение горожан. Из 30 тыс. его жителей 8,5% относились к высшему патрициату, а 86,5% — к бедным низшим слоям. Между этими полярными группами находился средний слой, который из-за своей малочисленности не мог играть заметной роли в жизни города.
Если для бюргерства 1500 г. столетие подъема торговли и ремесла осталось позади, то с крестьянами дело обстояло иначе. Для них закончился период неблагоприятной экономической ситуации, когда из-за резкого уменьшения населения продукты питания долго не имели достаточного спроса, а потому земли обрабатывались только плодородные и расположенные недалеко от рынков. Прочие были полузаброшены, а находившиеся там деревни хирели и влачили жалкое существование. Многие сельские жители в поисках лучшей доли отправлялись в растущие города. В отличие от горожан, крестьяне большинства немецких государств оставались значительно ограниченными в их личной и экономической свободе. Во время падения спроса на аграрную продукцию феодальные права землевладельцев особой роли не играли. Но на рубеже XV–XVI вв. спрос стал возрастать, производить и продавать продукты становилось прибыльным делом, и между господами и их вассальными крестьянами, а точнее общинами, начались ожесточенные конфликты за право использования пашен, пастбищ, лугов и лесов.
На вершине сословной пирамиды находились князья, которые обладали верховной властью на своих территориях. Ниже стояли графы и маркграфы, подчинявшиеся непосредственно только императорской власти. За ними следовало мелкопоместное рыцарство, вассальное по отношению к императору или князьям. В нач. XVI в. институт рыцарства переживал кризис, потому что его служебная функция становилась все более ненужной. Владеющие крошечными территориями, но снедаемые старой родовой гордостью, рыцари должны были либо отказаться от независимости и пойти в услужение к князьям, либо превратиться в рыцарей-разбойников, подстерегающих на дорогах торговые обозы. Хорошо владевшие оружием и обычно сколачивавшие вокруг себя банды профессиональных солдат, рыцари творили бесчинства и доставляли властям много хлопот[32].
Наряду с упомянутыми высшими сословиями в немецком обществе существовали сельские и городские низшие слои, составлявшие его подавляющее большинство. Кроме них имелись также группы, находившиеся на краю или вообще за пределами сословной системы — «бесчестные» люди, евреи и цыгане. Хотя «доброе» сословное общество третировало их как бы по привычке, согласно традиции, и не проявляло по отношению к ним особой агрессивности, это были маргиналы — парии и изгои. Многие евреи находили выход в переселении на Восток, в земли Польско-Литовского княжества, где их по экономическим соображениям принимали некоторое время вполне благосклонно.
Гуманизм
Предреформационная критика состояния церкви и ее институтов распространялась все шире благодаря началу книгопечатания. Хотя абсолютное большинство населения Германии было тогда неграмотным, духовное оживление было заметно повсюду. О церкви и империи и о необходимых относительно них реформах ожесточенно спорили не только в ученых кругах и административных учреждениях, но и в домах «подлых простолюдинов» и просто на улицах. При этом, несмотря на стремление освободиться от засилья церкви, в основе всех споров лежало, тем не менее, стремление к повышению набожности, которая как раз в это время переживала всплеск. Об этом свидетельствовали участившиеся паломничества, усиление культа церковных реликвий, успех кампаний по продаже индульгенций, возникновение многочисленных религиозных организаций благотворительного характера. Набожность быстро перерастала в страстную критику церкви по мере того, как последняя утрачивала ореол святости и строгой нравственности.
Критика церкви с позиций рационализма осуществлялась со стороны небольшого образованного слоя гуманистов. Представители возникших в Италии во 2-й пол. XIV в. движений гуманизма и Возрождения обратились к античному наследию и выступили против догматичной церковной схоластики. Эти идеи нашли широкий отклик в Германии, где на первый план выступил гуманизм, примечательной чертой которого здесь стало не просто обращение к греко-римскому культурному наследию, но подчеркнуто «национальная» позиция — немецкие гуманисты превыше всего ставили ценности собственного прошлого. Именно в это время была заново открыта и получила широкую популярность «Германия» Тацита.
Яркой страницей немецкого гуманизма явилась критика омирщвления папства и духовенства в целом, корыстолюбия курии и примитивизма схоластики. Высшей точки критика схоластики достигла в творчестве тюбингенского правоведа Иоганна Рейхлина (1455–1522), автора знаменитого памфлета «Глазное зеркало» (1511), основателя немецкой классической филологии и гебраистики, которая привела к новому осмыслению Ветхого Завета. Выступивший против начавшегося уничтожения всех религиозных древнееврейских сочинений Рейхлин был обвинен кёльнскими обскурантистами-доминиканцами в ереси, и ему угрожали судебным разбирательством.
Немецкие гуманисты сразу поняли опасность возникшей ситуации, ведь осуждение Рейхлина могло стать прецедентом и в дальнейшем любого сторонника новых идей можно было бы обвинить в ереси. Они выступили с протестами, опубликованными в сборнике «Письма знаменитых людей» (1514), и сумели воспрепятствовать привлечению Рейхлина к суду. В 1515–1517 гг. появился знаменитый сатирический памфлет «Письма темных людей», анонимными авторами которого были известные гуманисты Ульрих фон Гуттен, Герман фон Буш и Кротус Рубеан. Их острейшая сатира, специально написанная на более понятной простым людям варварской «кухонной» латыни, клеймила лицемерие и притворную добродетель монахов, показывая их как безнравственных, темных и невежественных людей.
Одним из наиболее известных гуманистов был венский поэт-лирик Конрад Цельтис (1459–1508), основатель «Рейнского литературного общества» (в Гейдельберге) и «Дунайского литературного общества» (в Вене), автор многих пьес и од в духе Горация. В любопытнейшей «Книжечке о происхождении, расположении, нравах и обычаях Нюрнберга» (1502) он живо описал разнообразные формы и красочные детали народной жизни. Главной темой его творчества было прославление настоящего и прошлого Германии.
Гуманизм, бесспорно, прокладывал путь Реформации. Но в собственно теологической сфере гуманисты, как правило, оставались на почве старой церкви. Самый выдающийся представитель не только немецкого, но и европейского гуманизма Эразм Роттердамский (1466–1536), издатель почти всех известных тогда античных трудов и сочинений отцов церкви, автор великолепной сатиры «Похвальное слово глупости» (1509), всегда выступал за обновление христианства. Однако он отклонял радикализм лютеровского учения. Христос для Эразма был не столько искупителем грехов человечества, сколько наставником мудрости, святости и прилежания[33].
В Германии гуманизм расцвел прежде всего благодаря заметному улучшению образования (чему он тоже, со своей стороны, всячески способствовал). Это оказалось возможным с развитием с сер. XV в. «немецкого искусства» — книгопечатания. С последней трети этого столетия в городах Германии заметно возросла тяга к образованию. Это касалось как его низшей ступени — городских школ чтения и письма, так и высшей — ученых школ и университетов. По осторожным оценкам, на рубеже XV–XVI вв. в Германии активными читателями были около 400 тыс. чел., или почти 4% всего населения, в основном на более развитом юго-западе страны[34]. Разумеется, на селе, особенно восточнее Эльбы, где городов почти не было, царила почти поголовная неграмотность.
Религия и церковь
Историю Германии, да и всей Европы XVI в., нельзя понять, не принимая в расчет всеобъемлющего влияния церкви во всех сферах жизни, в том числе и в политической. В центральном звене сословной системы — коллегии курфюрстов — три места из семи (позднее — восьми) занимали архиепископы Майнца, Трира и Кёльна. В княжеской курии духовенство занимало больше половины мест, так как все имперские епископы относились по рангу к князьям, а кроме того, в отличие от графов, рыцарей и простого духовенства, обладали еще и решающим, а не совещательным правом голоса.
Однако католическая церковь до Реформации в любой стране являлась организацией, подчиненной Риму. И немецкое духовенство, какие бы места ни занимали его представители в политической империи, оставался лояльным к римской курии и руководствовался ее интересами, даже в том случае, если они противоречили национальным задачам и целям. Но Рим означал папство! А этот высший институт западного христианства с его — вполне в духе Ренессанса — весьма жизнелюбивыми и охочими до плотских утех папами приближался к апогею того процесса, который наметился еще в средние века, в период борьбы с Оттонами, — процесса омирщвления. Папство представляло собой скорее светскую политическую силу, чем духовный религиозный институт. Оно имело собственное государство, администрацию, отлаженный финансовый механизм и армию искушенных дипломатов — нунциев и легатов, с помощью которых поддерживало политические отношения со всеми государствами западного католического мира. При этом в любом государстве папство имело мощную внутреннюю поддержку в лице послушного Риму национального духовенства.
Особенно отчетливо мирские устремления папства выступали, когда дело касалось получения доходов. В этом случае курия была непреклонной и не шла ни на какие компромиссы или уступки. При звоне монеты она моментально забывала обо всех христианских заповедях.
По мере того как сильная королевская власть в Англии и Франции все успешнее отражала чрезмерные притязания Рима на государственную казну, папство все более алчно вцеплялось в раздробленную Германию, ставшую главным источником его доходов. Распущенность нравов в Риме достигла предела. Церковные должности любого ранга, возможность безнаказанно нарушать христианские предписания, освобождение даже от строжайших церковных запретов, спасение души и возможность избежать геенны огненной за самое ужасное преступление — все можно было купить у римского католицизма. И это откровенное бесстыдство принимало характер неслыханного скандала по мере того, как частные явления становились нормой. Это не прошло бесследно для немецкой национальной церкви. Каждый немецкий епископ, каждый аббат, монастырь и мелкий деревенский священник обязаны были быть усердными агентами папской фискальной паутины. Нет ничего удивительного в том, что мораль немецкого духовенства оставляла желать много лучшего. При этом его духовные и светские права и обязанности переплелись настолько тесно, что было уже непонятно, где заканчиваются одни и начинаются другие.
Мартин Лютер и Реформация
Эпоха, о которой идет речь, принадлежит к самым значительным в немецкой истории. Мартин Лютер, давший толчок Реформации и в значительной мере воплотивший ее, относится к числу тех немцев, которые оставили в истории наиболее глубокий след. 1-я пол. XVI в. стала временем, когда в полной мере выявились долго накапливавшиеся противоречия, которые неумолимо требовали разрешения. В это время происходит первое и по сути последнее мощное выступление народных масс, протест которых вылился в невиданную ни до этого, ни после Крестьянскую войну. Не менее жестоким стало и подавление этой войны. Но в первую очередь это была эпоха августинского монаха Лютера, по сути не только открывшего, по словам Л. Ранке, «истинную религию»[35], но и разжегшего в Германии революцию, которая не ограничилась религиозно-моральными вопросами, а переросла в революцию политическую, которая вышла далеко за пределы Германии.
Лютеровская Реформация до сего времени уже в течение 500 лет вызывает полемику среди историков и мыслителей. Она часто становится яблоком раздора среди теологов, хотя жар споров с течением времени, конечно, заметно остыл. Во многом дискуссии вызваны тем, что Реформация не стала радикальным разрывом истории. Она имела Янусово лицо, обращенное и в прошлое, и в будущее. По замечанию немецкого теолога Хейко Обермана, она «противостояла не только средневековью, но и Новому времени»[36].
Нет сомнения, что Реформация разразилась, когда в Германии начался глубокий общественный кризис. Но нет сомнения и в том, что в тогдашних условиях разрешение его могло происходить только в религиозной форме, потому что религиозно окрашенным был весь духовный мир. Иными словами, «религиозно-церковные вопросы были само собой и вопросами государственного устройства»[37].
Зададимся вопросом: развивались бы события именно так, как это случилось в истории, если бы на месте Лютера оказался другой человек? Очевидно, никто не может утверждать этого с полной уверенностью. Исторический деятель, разумеется, не творит историю по своему усмотрению. Однако он придает ей ту индивидуальность, благодаря которой она перестает быть анонимным и безличным «творчеством масс», хотя в истории есть и то, и другое: и неповторимая деятельность конкретной выдающейся личности, и деятельность масс, которые, однако, также состоят из личностей со своими интересами, мотивами, устремлениями.
Мартин Лютер родился 10 ноября 1483 г. в семье горняка Ханса Лютера. Отец происходил из крестьян, а за счет труда, упорства и бережливости выбился в сравнительно состоятельного горного мастера, ставшего одним из уважаемых горожан Мансфельда, центра меднорудной добычи. Мартин изучал право в Эрфуртском университете, который окончил в 1505 г., и готовился стать юристом. Но потрясение, пережитое им во время страшной грозы, когда его чуть не убила молния, пробудила в юноше желание уйти в августинский Черный монастырь. Там он, по его позднейшему признанию, провел первый год в полной святости и «не убивал никого, кроме самого себя».
Выдающиеся способности Лютера и обширные познания в теологии, философии, литературе, истории облегчили его продвижение наверх. В октябре 1512 г., после службы настоятелем Виттенбергского собора церкви и работы в Виттенбергском университете, он, защитив диссертацию, становится доктором богословия и начинает читать в университете лекции по теологии. Лютер в совершенстве владел латинским языком, неплохо знал древнегреческий и древнееврейский. Однако его неутомимые занятия дают странный результат. Им овладевают мысли о всемогуществе Бога и невозможности для греховного человека заслужить милость Божью. Бог для Лютера — это всеобъемлющая реальность, перед которой ничто другое не имеет значения.
Еще ранее, в 1510 г., большие сомнения внесла в душу Мартина поездка в Рим. В Вечном городе его глубоко поразил контраст между его собственным трагическим ощущением религии и чуть ли не языческой развеселой жизнью папского духовенства. Лютер начал внимательно изучать критические трактаты, направленные в адрес церкви как организации, особенно сочинения францисканца Уильяма Оккама, который отстаивал неограниченные возможности человеческого разума, хотя вместе с тем утверждал, что Бога нельзя постичь рационально.
Лютера посещает озарение, ему раскрывается смысл слов апостола Павла в Послании к римлянам: спасение души можно заслужить одной только верой. Для Лютера это означало, что человек ничего не может достигнуть своими мирскими делами, которые, тем не менее, надо исполнять со всем возможным прилежанием, о какой бы работе ни шла речь. Но если верующий имеет возможность непосредственно общаться с Богом, ему не нужны никакие посредники и церковь, таким образом, становится излишней.
Непосредственным поводом к выступлению Лютера со своими идеями послужила широко распространившаяся торговля индульгенциями. Она в корне противоречила принципам христианской морали, ибо таким образом спасение мог получить даже самый отъявленный грешник и злодей, стоило ему только приобрести свидетельство об отпущении грехов. Торговля индульгенциями стала важным средством обогащения духовенства. Папство во время понтификатов Юлия II и Льва X в 1-й четверти XVI в. постоянно нуждалось в деньгах для роскошной жизни, строительства величественных зданий, войн в Италии, подготовки Крестового похода против турок. Не отставали от пап и епископы с аббатами.
В Германии особую коммерческую сноровку в продаже индульгенций проявлял монах Иоганн Тецель, агент майнцского архиепископа Альбрехта. Тот по уши завяз в долгах, чтобы заполучить архиепископство, делавшее его курфюрстом и канцлером империи. Тетцель принадлежал к ордену доминиканцев, заклятых врагов августинского ордена, в котором состоял Лютер.
Есть основание считать, что Лютер не предполагал и не мог предвидеть, какую бурю поднимет в Германии и Европе его выступление, которое сам он, видимо, рассматривал как чисто внутри церковное дело. Во всяком случае, вначале Лютер надеялся, что его протест произведет впечатление на папу и тот призовет духовенство возвратиться к чистым истокам христианства. Но когда в 1517 г. появились его знаменитые 95 тезисов, по легенде, прибитые 31 октября к дверям Виттенбергской церкви, то сам Лютер был потрясен тем, какой отклик они получили в Германии. Опубликованные на латинском языке тезисы сначала были известны только в церковных и университетских кругах. Но удивительно быстро весть о поступке Лютера, расцвеченная фантастическими подробностями, облетела всю империю. А тезисы, отпечатанные тысячами экземпляров уже на немецком языке, читали и обсуждали во всех уголках Германии. В них было выражено общенациональное стремление к очищению церкви, к реформации. Нюрнбергский поэт и сапожник Ханс Сакс назвал автора «виттенбергским соловьем», чья трель возвестила новое утро мировой истории. В то же время монах Тецель, шумная торгово-религиозная деятельность которого и послужила толчком к выступлению Лютера, прочитав тезисы, заявил, что добьется того, «чтобы через три недели этот еретик взошел бы на костер и в урне проследовал к небу».
Чтобы разъяснить смысл своих тезисов, Лютер в начале 1518 г. выпустил популярное сочинение «Разговор об отпущениях и милости». Это была первая его работа, написанная на немецком языке, и она стала первым бестселлером эпохи Реформации. За два года было продано свыше 60 тыс. экземпляров. Самым радикальным сочинением Лютера стал его полемический трактат «К христианскому дворянству немецкой нации» (1520), где он выдвинул идею правомерности применения светскими правителями силы в отношении папских священников, поскольку те являются слугами не Бога, но Антихриста.
С другой стороны, Лютер был глубоко убежден в том, что божий народ состоит из бедных и слабых, а путем к спасению является христианское смирение. Он высказал мысль о «двух царствах», божьем и дьявольском. В первом, божьем, уже на Земле живут те, кто честно и усердно трудится в рамках своего сословия и своей профессии, кто исполняет предначертанный ему от рождения долг. Если человек богат или обладает властью, значит, к этому была воля Бога, но бедный и слабый не должен стремиться стать богатым и сильным.
Идея божьего предначертания, высказанная Лютером, подкрепляла существовавший сословно-иерархический порядок, служила обоснованием покорности и смирения перед властью. Абсолютную легитимность Лютер признавал лишь за светской властью. Церковная власть, по его мнению, являлась порождением дьявола, поселившегося в блудном Риме, этом новом Вавилоне, пленницей которого стала вся церковь. Но с властью может бороться только власть, поэтому бунт или мятеж — это тоже сатанинские орудия. Немецкий мирянин должен бороться против папской власти, но лишь как «добрый подданный» императора или князя, объявившего войну римским преступникам.
Однако если поставить под сомнение правомерность какой-либо власти, в данном случае власти церкви, то в принципе можно поставить под сомнение правомерность любой власти вообще. То же самое рассуждение напрашивается в отношении богатства. Ведь церковь в Германии накопила несметные ценности и владела почти третью земель в стране, но требование отобрать эти неправедные богатства могло легко перерасти в требование отобрать богатство у всех богатых вообще. Бросая камень в Рим, Лютер представить себе не мог, что за этим последует, иначе он, возможно, не посмел бы этого сделать. Но ни один великий революционер в истории не ведал, что он сотворил и к чему это приведет.
Фронт противников Лютера сформировался удивительно быстро, хотя вначале в Риме не придали особого значения выступлениям Виттенберге ко го смутьяна. Теологи-еретики тогда не были в диковинку, но римская курия еще не знала о неукротимости Лютера и о крайне взрывоопасной социально-духовной ситуации в Германии, иначе не проявила бы поначалу такого благодушия. Процесс против Лютера мог бы стать заурядным осуждением обычного еретика, если бы не мощная реакция на его идеи в Германии и Европе.
Важное значение имел тот факт, что Лютера взял под защиту курфюрст Фридрих Мудрый, набожный, хитрый и осторожный человек, не случайно прозванный «Саксонским Лисом». После 1519 г., когда скончался император Максимилиан, голос каждого курфюрста ценился буквально на вес золота. Ведь его преемнику и внуку Карлу V избрание императором обошлось в 850 тыс. дукатов, одолженных из бездонной кассы Якоба Фуггера. Разумеется, Фридриха не слишком интересовали теологические премудрости, содержавшиеся в выступлениях Лютера. Но этот человек был его подданным, и курфюрст не желал, чтобы кто-то, помимо его самого, решал бы судьбу виттенбергского профессора. Тем более что этот «доктор Мартинус» высказывал вполне здравые, с точки зрения курфюрста, мысли и утверждал, что Рим не имеет права вмешиваться в германские дела.
При избрании императором Карл был вынужден подписать с курфюрстами соглашение, по которому в числе прочего обязался заключать любые союзы только с их согласия, назначать на все имперские должности только немцев и не допускать, чтобы какой бы то ни было иностранный суд выносил приговор его подданным до того, как их допросит немецкий судья. Этот пункт был напрямую связан с делом Лютера. Карл не питал к реформатору ни малейших симпатий, да и не понимал толком сути проблемы. К тому же он по уши увяз в борьбе с мятежной Испанией и своим главным соперником в Европе — французским королем Франциском, которого поддерживало папство.
Сам Карл до этого никогда не вступал на землю Германии и даже не знал немецкого языка. Но это избрание давало ему возможность войти в историю в качестве второго Карла Великого. Как Габсбург и внук Максимилиана, он наследовал семейные австрийские владения, которые передал в 1521–1522 гг. младшему брату Фердинанду, который был женат на Анне Ягеллонке и мог претендовать на Богемию и Венгрию. Как внук Марии Бургундской, Карл получил в наследство Нидерланды и Бургундское графство. Наконец, как внук Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской, он унаследовал Испанию с ее заокеанскими колониями. Эти огромные владения делали Карла сильнейшим европейским монархом, что вызывало беспокойство Франции и папы.
После коронации ни сам Карл, ни папа, который хотел бы видеть на императорском троне более надежного союзника — короля Франции, уже не нуждались в поддержке покровителя Лютера Фридриха Саксонского. Процесс против Лютера стал неизбежным. Но в Германии не восприняли папскую буллу об отлучении Лютера, а сам реформатор ее демонстративно сжег, что было равносильно объявлению войны папе. Дерзкий поступок Лютера всколыхнул всю страну. Повсюду толпы людей врывались в монастыри, громили их, требовали церковной службы на родном языке, сжигали иконы и грабили церковные сокровища. В эти дни всеобщего ликования главными чувствами людей были чувства обретения свободы и причастности к рождению новой эпохи. Однако это оказалось всего лишь иллюзией. Мечта о царстве Божьем на земле быстро угасла под ледяным душем разнузданности темной народной массы и жестоких репрессий со стороны сил старого порядка.
«На этом стою, и не могу иначе»
Встревоженный событиями император Карл V распорядился, чтобы делом Лютера занялся рейхстаг. Лютера вызвали на заседание рейхстага в Вормсе, куда он и прибыл 16 апреля 1521 г., но не один, а в сопровождении охраны из вооруженных рыцарей. На заседании Лютеру был задан коварный вопрос — готов ли он отречься от своих сочинений, если убедится в ошибочности собственных идей? Ответить утвердительно и начать оправдываться означало бы согласиться с правомерностью обвинения в ереси. Лютер стоял не перед папской «антихристовой командой», а перед собранием императора, князей и дворян, которое он признавал неоспоримой юридической инстанцией и отвечать которому стремился по совести, как перед Богом. Лютер был искренне убежден в своей правоте, но в то же время не считал себя носителем божественной истины. И вот, попросив день на размышление, 18 апреля он заявил, что убедить его в ошибочности собственных взглядов могут только «свидетельства Писания и ясные доводы разума», а не мнения папы и соборов, которые тоже могут быть неверными. Его совесть чиста, и пока ему не докажут, что он заблуждается, он не может и не хочет ни от чего отрекаться. «На этом я стою, и не могу иначе», — заявил Лютер. Это была первая протестантская декларация терпимости, но ее глубину не могли понять ни император, ни князья, ни церковники. Карл, ожидавший ученого теологического диспута, воспринял отказ Лютера от участия в спектакле, как заносчивый и хитрый отказ от отречения. В соответствии с охранной грамотой Лютер был выпущен из Вормса, но рейхстаг принял эдикт, объявивший его учение ересью, а сам он подлежал аресту.
На обратном пути в Виттенберг повозку Лютера настигла группа рыцарей, которые схватили его и, осыпая ругательствами, куда-то увезли. Но это было лжепохищение, организованное Фридрихом Мудрым, намекнувшим своим людям, что Лютера следует где-нибудь спрятать, но где именно сам Саксонский Лис знать не пожелал, — для того, чтобы он мог, если бы его об этом спросили, «честно» заявить, что ему неизвестно, где находится его преступный подданный.
Лютера доставили в старый замок Вартбург в Тюрингии, где он скрывался под именем послушника Йорга. Там Лютер перевел на немецкий язык Новый Завет. В отличие от посредственных прежних переводов, его перевод, выполненный на саксонско-майсенском диалекте, стал образцовой нормой немецкого литературного языка. Перевод Лютера сделал Библию доступной для народа.
Тем временем, 8 мая 1521 г., Карл выпустил Вормсский эдикт, ставивший Лютера вне закона, и каждому подданному вменялось в обязанность схватить еретика и выдать его императору. Сочинения Лютера подлежали публичному сожжению. Политическая значимость эдикта была невелика. Практически он действовал лишь во владениях самого Карла и его брата Фердинанда, т. е. в коронных землях Габсбургов, где книги Лютера и других реформаторов были строжайше запрещены. О слабости эдикта свидетельствует тот факт, что на его основе состоялся всего один судебный процесс, причем оба обвиняемых были оправданы. Города в большинстве своем просто игнорировали эдикт. Вообще лютеранство настолько импонировало городскому революционному движению, что британский историк Артур Диккенс определил Реформацию в Германии как «городское событие»[38].
В начале 1522 г. Лютер узнал, что в Виттенберге начались волнения под влиянием проповедей анабаптистов. Они призывали к созданию общества, в котором не будет ни государства, ни частной собственности. Особенную активность проявляли пришельцы из Цвиккау — ремесленник Никлас Шторх, недоучившийся богослов Марк Штюбнер и суконщик Томас Дрексель. Встревоженный обстановкой в Виттенберге Лютер, к восторгу своих сторонников, 8 марта 1522 г. возвратился в город. Уже на следующий день он начал серию из восьми проповедей против плебейского реформаторского движения. Лютер настаивал на том, что истина Откровения представлена только в текстах Писания; если же в качестве таковой выдается услышанный кем-то «божий голос», то результатом становятся фанатизм и идейный разброд. Выступления Лютера имели огромный успех, лидеры анабаптистов быстро покинули Виттенберг. Уже в середине марта советник Иероним Шурф доносил саксонскому курфюрсту, что в городе восстановлен «долгожданный покой и притом без кровопролития».
Рыцарская файда
На Вормсском рейхстаге Лютера активно поддержало имперское рыцарство. Особенно заметными его фигурами были Франц фон Зиккинген (1481–1523), предложивший Лютеру в случае опасности укрыться в его владениях, и главный идеолог рыцарства, выдающийся гуманист Ульрих фон Гуттен (1488–1523). Союз этих двух виднейших имперских рыцарей казался императору и его окружению настолько опасным, что им была предложена выгодная военная служба в обмен за отказ от поддержки Лютера. Таким образом, в центре событий неожиданно оказалась социальная группа, развязавшая спустя три года после Вормсского рейхстага вооруженный конфликт — рыцарскую файлу (частную войну).
Рыцарство в этот период представляло собой мелкое дворянство, не игравшее заметной роли в империи прежде всего потому, что стало утрачивать свою прежнюю воинскую функцию. Место не слишком боеспособных вассальных дружин заняли наемные солдаты, профессиональные военные, поднаторевшие в умении обращаться с новым, огнестрельным, оружием. Рыцарство же, привыкшее к благородной рукопашной схватке, психологически никак не могло приноровиться к тому, что любой мужлан может издалека уложить противника метким выстрелом. Однако рыцари всеми средствами пытались сохранить свою независимость как сословие и для защиты своих общих интересов создавали собственные региональные объединения.
В разных территориальных государствах положение рыцарства было различным. В Баварии правители в 1488–1494 гг. подчинили себе рыцарский союз. Во Франконии, где за власть боролись между собой епископы Вюрцбурга, Бамберга и Эйхштетта, а также ансбахский маркграф, рыцарству удалось отстоять свою независимость. Рейнское рыцарство шло двумя путями: либо становилось придворным дворянством, клиентелой крупных правителей, либо превращалось в рыцарей-разбойников, предводителей вооруженных отрядов, нападавших на всех, кто попадался им по дороге.
В нач. XVI в. положение рыцарства ухудшилось. Крестьяне платили им за пользование землей деньгами, и из-за обесценивания монеты эти платежи неуклонно уменьшались, поскольку с самого начала были зафиксированы в определенной сумме. Развитие раннекапиталистических отношений еще более обострило положение рыцарей, которые все чаще оказывались должниками денежных тузов Аугсбурга или Нюрнберга. В рыцарской жалобе, поданной в 1523 г. императору Карлу V, говорилось, что все имущие сословия стремятся подчинить себе рыцарство, которое, в отличие от этих богатеющих слоев, беднеет и зачастую влачит нищенское существование. Поэтому вначале часть рыцарства приветствовала Крестьянскую войну, направленную против духовенства. Лишь позднее они осознали, что эта война угрожает и им самим. Поначалу же крестьяне и рыцари видели общего врага в крепнувшем территориальном государстве, которое наступало на традиционные свободы мелкого дворянства и сельских общин.
В 20-е гг. рыцарство предпринимало отчаянные попытки сохранить свое прежнее значение как имперское сословие. Дело дошло до рыцарской войны, которую возглавил Франц фон Зиккинген из Пфальца. Он имел сравнительно большие владения и мог бы сделать карьеру при дворе. Но, не поладив с курфюрстом Людвигом V, Зиккинген в 1517 г. перешел на службу к Габсбургам. Там он сблизился с Ульрихом фон Гуттеном и воспринял его идеи низвержения власти папства и поддержки Лютера, а его замки стали убежищем для многих преследуемых реформаторов. В 1522 г. Зиккинген был избран капитаном рейнского рыцарства и создал «Братское объединение» для похода против трирского архиепископа, зарившегося на рыцарские владения. Целью похода было уничтожение трирского духовного княжества и раздел его земель между членами рыцарского союза. Трудно сказать определенно, чему отвечал этот поход более — личным интересам Зиккингена или же интересам всего рыцарского сословия. Во всяком случае, он вполне укладывался в общее русло Реформации, а на знаменах войска Зиккингена был вышит лозунг: «Боже, да исполнится воля Твоя!»
Зиккинген собрал около 10 тыс. человек и выступил против трирского князя-архиепископа, который был заклятым врагом рыцарей-разбойников. Совершенно неожиданно князь проявил себя как очень способный организатор обороны города, когда в конце августа 1522 г. отряды рыцарей появились под стенами Трира. Немецкие князья быстро сообразили, что на этот раз речь идет не об отдельном походе, а о возможной большой войне. На помощь Триру двинулись княжеские войска из Гессена и Пфальца. Рыцарям же не удалось штурмом взять Трир. В конце сентября Зиккинген отступил в свои владения. 10 октября он указом императора был объявлен вне закона. В апреле 1523 г. княжеские войска осадили его родовой замок Ландштуль. При обстреле замка Зиккинген был смертельно ранен. При разгроме мятежников только в Швабии было разрушено и сожжено более 50 рыцарских замков. Ульрих фон Гуттен еще раньше бежал в Швейцарию, где больной и одинокий, в возрасте всего 35 лет, умер в конце августа или начале сентября того же года на берегах Цюрихского озера.
Крестьянская война
Видный американский историк Баррингтон Мур характеризовал Крестьянскую войну как «действительно поворотный пункт немецкой истории» или, во всяком случае, как фундаментальное событие немецкой истории[39]. Предвестниками крестьянского бунта стали восстания 1493–1517 гг., поднятые Союзом башмака. Так что Крестьянская война вспыхнула не внезапно и не неожиданно. И она не была единым движением, а состояла из ряда различных локальных выступлений. Едиными по сути и содержанию были жалобы крестьян и выдвигаемые ими требования.
Крестьянская война началась в июне 1524 г. восстанием в графстве Штюллинг на юго-западе Германии и, как степной пожар, распространилась на север до Гарца, на восток до Тироля и Зальцбурга, на северо-восток до Франконии и Тюрингии. Основными районами активных повстанческих действий были Швабия, Франкония и Тюрингия.
Для лютеровской Реформации это было совершенно чужеродное явление, поскольку учение Лютера ни в коей мере не призывало к улучшению мирской жизни насильственным путем. Сам Лютер отнесся к восставшим крестьянам крайне отрицательно и даже призывал к их истреблению.
Еще в 1520 г. в статье «О свободе христианина» Лютер пытался провести резкое размежевание «прав духа» и «прав плоти». Разум и веру, утверждал он, никто не должен стеснять, и духовному диктатору народ вправе ответить сопротивлением. Однако к «угнетению плоти», т. е. к тяготам материальным христиане обязаны относиться со смирением, как бы оплачивая этим свободу совести и веры.
Для крестьян важна была прежде всего точная фиксация по Писанию их прав и обязанностей по отношению к светским и духовным господам. Там, где Библия, казалось бы, подкрепляла требования крестьян, они ссылались на нее, а тем самым на божественное право, как оно определялось Лютером. В этом отношении Крестьянская война отличалась от многочисленных крестьянских волнений позднего средневековья, участники которых желали только восстановления «старого доброго права».
Повстанческие петиции — иногда решительные, иногда умеренные — поначалу носили местный характер. Однако в начале марта 1525 г. в Меммингене на съезде руководителей шести швабских отрядов был принят документ, который быстро распространился по всей Германии. В программе, известной под названием «Двенадцати статей», крестьянские вожди, во-первых, обобщили локальные повстанческие требования, а во-вторых, попытались обосновать их авторитетом Священного Писания. «Двенадцать статей» были документом умеренным и сдержанным. В его преамбуле говорилось, что составители хотели бы снять с крестьян обвинение в бунтарстве и бесчинствах. Повстанцы рады были бы, если бы господа пошли им навстречу, и все было бы решено мирными средствами.
Всего за два месяца документ разошелся в количестве 25 тыс. экземпляров. В «Статьях» восставшие представляли себя верными последователями Священного Писания, которых нельзя поэтому осуждать как бунтарей. Как и в ряде аналогичных документов из других регионов, речь шла о непомерности и несправедливости различных поборов, о высоких налогах, о посягательствах господ на общинные права на пользование лесом и лугом и на занятие охотой и рыболовством, о праве крестьян избирать себе священника. Анализ «Статей» показывает, что, за исключением статьи об избрании священников и церковной десятине, все они касались аграрных проблем: требований относительно крепостной системы, вопросов охоты, рыболовства, использования лесов и альменды (общинное земельное владение), личных повинностей, судебной системы[40]. Это показывает, что в «Статьях» выражены интересы крестьян-собственников, а не малоземельных или совсем безземельных сельских слоев. Легитимную основу для отпора посягательствам на старые права крестьян они нашли в учении Лютера о божественном праве, сотворившем равными всех людей.
Обращает на себя внимание характер региона, охваченного Крестьянской войной. Это были территории с многочисленными городами и высокоразвитым ремеслом. В них существовало право единонаследия крестьянских наделов. Экономически это были самые процветающие области империи, где наиболее сильно сказывались относительное перенаселение, социальные последствия раннего капитализма, конфликт между сельским и промысловым хозяйствами. Поэтому и встает вопрос о причинах Крестьянской войны. Гюнтер Франц, автор монографии, посвященной этому событию, вышедшей еще в 1933 г., многократно переизданной и наиболее богатой в фактическом отношении, отвергал постановку вопроса об экономических причинах, считая, что на него вообще невозможно ответить. Он полагал, что это был конфликт между крестьянским стремлением к автономии и нарождающимся территориальным государством нового типа. В подтверждение Франц приводил многочисленные данные из источников, свидетельствующие о довольно зажиточном состоянии крестьянства на юго-западе Германии[41]. Эту интерпретацию во многом опровергла недавняя работа Петера Бликле, показавшая, что при внешней раздробленности крестьянская война была единым историческим явлением[42].
Уже к осени 1524 г. крестьянские отряды представляли собой внушительную военную силу. В Швабии они превосходили войска противостоящего им княжеского союза и численностью, и инициативой. Стихийного натиска повстанческих отрядов было достаточно для того, чтобы одержать несколько побед. Южногерманские дворяне спасались бегством или сдавались в плен. Их замки не выдерживали крестьянской осады. Многим людям казалось, что не сегодня — завтра по всей Германии учредится «мужицкое царство». Крестьянская война стала массовым движением. Только в Бадене и Вюртемберге число бунтовщиков достигало 100–115 тыс. чел., или от 60 до 70% мужского населения, способного владеть оружием.
По мере развертывания военных действий все более очевидными, однако, становились роковые недостатки революционного движения. Немецкий простолюдин издавна привык почтительно относиться к клятвенным заверениям, жалованным грамотам, третейским судебным решениям. Добившись от князей согласия на рассмотрение своих петиций, крестьянские отряды обычно прекращали активные действия, а после того как господа торжественно заверяли, что признают правомерность соответствующих требований, вообще расходились по деревням. Это легковерие дворяне использовали очень расчетливо. Лицемерные обещания позволяли им сбить огонь мятежа и выиграть время, необходимое для стягивания феодально-княжеского войска.
У восставших не было сколько-нибудь продуманной стратегии и общего плана кампании. Уже собравшись в отряд, развернув знамя и одержав первые победы над врагом, крестьяне в растерянности останавливались. На сходках царила разноголосица. Из отряда в отряд слали гонцов, которые должны были узнать, что же делать дальше. Было принято, что, отслужив в отряде четыре месяца, повстанец возвращается к полевым работам. Отряды представляли только свои местности и были разными по численности. Огнестрельным оружием — особенно пушками — крестьяне практически не владели. Общей кассы почти нигде не существовало; ополченцу не выплачивалось никакого регулярного содержания, и каждый должен был сам добывать себе пропитание.
Крестьяне-повстанцы зачастую апокалипсически переживали происходящее. Они считали, что являются орудием начавшегося «божьего суда над злом» и что их дело исчерпывается ниспровержением существующего греховного порядка. Какой строй утвердится после переворота — об этом повстанец не должен заботиться. Едва мир очистится от скверны, наступит совсем иное время: Христос сойдет на землю и все устроит к общему благу. Ожидание близкого светопреставления ослабляло заботу о будущем. Крестьяне уничтожали водохранилища, жгли награбленные землевладельцами запасы продовольствия, спускали воду из прудов, чтобы выловить рыбу (ничтожная ее часть употреблялась в пищу, остальная пропадала). Весной 1525 г. многие повстанцы, заслужившие отпуск, отказались возвращаться домой пахать землю. Победа народа близка, говорили они, а уж после нее Христос сумеет прокормить борцов за правое дело.
Рядом с апокалипсическим переживанием революционных перемен стояло восприятие их как мистерии. Средневековому народному мышлению была свойственна тяга к карнавалу, к шутовскому переиначиванию существующего порядка. Захватывая города и замки, повстанцы, движимые ненавистью к угнетателям, заставляли их играть в «перемену ролей». Дворян обряжали в рвань, которую носила крестьянская беднота, и заставляли снимать шапки и кланяться при встрече с ней. Священникам приводили ослов и требовали, чтобы они научили их читать требник. Маркитанток одевали знатными госпожами, а графини и баронессы должны были оказывать им придворные почести.
Потерпевшие дворяне, бежавшие из Швабии и Франконии в еще не охваченные восстанием немецкие земли, рассказывали об этих «представлениях», как о настоящих Содоме и Гоморре, а повстанческие отряды называли не иначе как «шайками» или «дикими ордами». Ненависть дворян росла и подкреплялась надеждой на «справедливое, богоугодное возмездие». Оправившись от первой паники, феодальная реакция щедро жертвовала деньги на набор ландскнехтов — наемных пехотинцев из разорившегося дворянства, ремесленников, крестьян и горожан. Под Ульмом формировалось войско трухзеса (стольника) Георга фон Вальдбурга, под Лейпцигом — отряды рейтар, всадников тяжелой кавалерии, которые возглавил давний противник виттенбергского реформатора герцог Георг Саксонский.
Сразу после начала восстания католики громогласно заявили, что оно плод лютеровской реформации. Да и сами крестьянские вожди называли Лютера «своим». Ведь он отказался подчиниться императору и рейхстагу, укрывшись в Вартбурге от объявленной ему опалы. Крестьяне на самом деле ожидали, что не сегодня-завтра «немецкий Геркулес» встанет во главе народного воинства. Они называли реформатора первым в ряду угодных им третейских судей.
Когда сообщения о немецкой крестьянской войне достигли Испании, император Карл V, который сквозь пальцы смотрел на возвращение Лютера в Виттенберг, сразу же послал курфюрсту Фридриху распоряжение о выдаче «еретика Мартинуса». Княжеский двор просил Лютера поскорее выступить с осуждением крестьян и отвести от курфюрста и университета подозрение в сочувствии мятежу. Реформатору указывали на расторопность его католических противников, самый известный из которых, видный теолог Иоганн Экк, уже проклял крестьян-бунтарей и требовал суровой расправы над ними.
22 августа 1524 г. Лютер произнес проповедь против «мятежных сект», которые сеют в народе «дух неповиновения и убийств». Однако вопроса о крестьянском восстании он не касался. Не было крестьянской темы и в его сочинении «О небесных пророках», опубликованном в начале 1525 г. и направленном против радикальных анабаптистов. Прошли февраль и март, а доктор Мартинус все еще воздерживался от осуждения крестьян, хотя еще два года назад твердо обещал занять сторону тех, кто выступает за порядок и спокойствие.
Лютер с самого начала не принял крестьянского восстания, но роль княжеского прислужника его совершенно не прельщала. С другой стороны, он понимал, что выживание его Реформации в Германии могут гарантировать только князья в своих территориальных владениях. Он надеялся, что бедствия мятежа заставят опомниться и крестьян, и их жестокосердных угнетателей. В апреле 1525 г. крестьянская декларация «Двенадцать статей» достигла Виттенберга. В середине месяца Лютер взялся за перо. Он постарался занять позицию судьи, возвышающегося над обеими враждующими партиями, и горькими обвинениями склонить их к гражданскому согласию.
Новое сочинение реформатора называлось «Призыв к миру по поводу Двенадцати статей». Оно начиналось резким и гневным обличением господской алчности, насилия и произвола. С развитием торговли, замечал Лютер, господа совсем обезумели и «в каждом зернышке и соломинке видят гульдены… Начальство отнимает все больше и больше и разбазаривает отобранное добро на наряды, обжорство, пьянство и застройку так, словно это мякина». Вторая часть «Призыва к миру…» написана как суровое увещевание, обращенное к восставшим. С князьями Лютер говорил на языке государственно-политической целесообразности, соответствующем их роли правителей. К крестьянам он обращается на языке, который их руководители сами выбрали при составлении «Двенадцати статей», — на языке христианских заповедей. Это позволяет ему усилить мотив смирения и ненасилия, прозвучавший в преамбуле документа. Сочинение завершается увещеванием, обращенным к обеим сторонам — к властям и крестьянам. Если они и дальше будут столь строптивы в отстаивании своих плотских нужд и прихотей, Бог сурово покарает и тех и других. Его возмездие уже началось, и пора бы образумиться. Лютер советует выбрать наиболее честных людей из числа дворян и горожан, чтобы они решили дело третейским судом.
Лютер не только поспешил отпечатать «Призыв к миру…», но 20 апреля отправился в восставшие районы Тюрингии, чтобы лично обратиться с ним к горожанам и крестьянам. Сначала он проповедовал в Штольберге, а затем в Нордхаузене, Орламюнде и Йене с обычной страстью и энергией. Он говорил, что верит в миролюбие немецкого простолюдина, и умолял своих слушателей не давать «кровожадным пророкам» будить в крестьянине беса. Однако его теперь плохо слушали и прерывали насмешливыми выкриками. Другой «немецкий пророк» властвовал теперь над умами простых людей. Они верили Мюнцеру из Мюльхаузена, и веру эту Лютер встречал всюду, где ему приходилось подниматься на амвон.
Томас Мюнцер родился в 1488 или 1489 г. в Штольберге в семье чеканщика[43]. О его детстве и юношестве почти ничего не известно. В 1507 г. он поступил в Лейпцигский университет, где поначалу занимался медициной, а затем философией и теологией. Позднейшие сочинения Мюнцера обнаруживают его знакомство с гуманистической литературой и сочинениями римских моралистов. По окончании университета Мюнцер выбрал должность священника, которая в то время давала наибольшие возможности для общения с простыми людьми. В 1518 г. Мюнцер слушал в Виттенбергском университете богословские лекции Лютера и воспринимал их с одобрением. Однако он не был учеником Лютера и лишь некоторое время находился под его сильным влиянием.
С самого начала своей пасторской деятельности Мюнцер сочетал легальную церковную проповедь с тайной работой среди беднейших прихожан. В 1512 г. он был изгнан из Галле по обвинению в заговоре; в 1519–1521 гг. подвергался преследованиям в Ютербоге, Орламюнде и Цвиккау за мятежную агитацию среди подмастерьев, поденщиков и бедняков.
В феврале 1524 г. в маленьком городке Альштедте, находящемся вблизи рудников Гарца и мансфельдского графства, Мюнцер организовал «Союз избранных». Поначалу он насчитывал не более 30 членов, но к осени превратился в разветвленную тайную организацию, охватывавшую свыше 500 приверженцев и имеющую ячейки во многих районах Тюрингии. Союз ставил своей целью организацию антифеодальной борьбы и подготовку насильственного ниспровержения княжеской власти. Первым среди немецких реформаторов Мюнцер изгнал из церкви латинский язык: и проповедь, и литургическое песнопение звучали теперь по-немецки. Кроме того, он постановляет, чтобы проповеди читались по тексту не только Нового завета (таково было прежде незыблемое церковное правило), но и всех священных книг. С самими священными текстами Мюнцер обращался весьма произвольно. Он по-своему перекраивал речения пророков, а порой вкладывал в их уста такие слова, каких они вообще не произносили. Мюнцер был искренне убежден, что новый пророк, каковым он себя ощущал, вправе поправлять и дополнять пророков древних.
В августе 1524 г. он покинул Альштадт и осенью был уже во Франконии, в районе повстанческого движения. В это время из-под его пера (или из-под пера кого-то из его сподвижников) вышло так называемое «Статейное письмо». В нем объявлялась анафема феодально-княжеской власти, а конфискация помещичьего имущества трактовалась как реализация права угнетенного народа; автор «Письма» требовал, чтобы любые переговоры с господами шли под неослабевающим крестьянским давлением.
«Статейное письмо» оказало заметное воздействие на тактику наиболее революционных повстанческих отрядов Франконии, но широкого признания в крестьянской массе не получило. В письмах Мюнцера, относящихся к началу 1525 г., все чаще звучит горькое сожаление по поводу забитости и невежества простых людей, которые не желают понять своих собственных интересов, или, как он выражается, «внушений сердца, несомненно, исполненного святого духа».
Во время своего пребывания в Тюрингии Мюнцер интересовался повседневными заботами крестьян — позднее они вспоминали о нем как об «отце Томасе, верном советчике бедных». Лютер разговаривал с тюрингенскими крестьянами как пастор-резонер; он был раздражен их «несговорчивостью и самодовольством». Раздражение это еще более усилилось в Эйслебене, куда он прибыл после своей неудавшейся проповеднической поездки и прощания с курфюрстом Фридрихом, умиравшим в Веймаре. Некто Рюель, советник графа Альбрехта Мансфельдского и свояк Лютера, ознакомил его с сообщениями, поступавшими из Верхней Германии. Составленные верноподданными осведомителями графа, сообщения эти рисовали мрачную картину «крестьянских бесчинств и оргий». Лютер, поверивший им, быстро написал памфлет, где крестьянскому восстанию объявлялась анафема.
Новый памфлет назывался «Против разбойничьих и грабительских шаек крестьян». Реформатор объявил крестьян трижды виновными: во-первых, в нарушении клятвы верности и преданности, некогда данной светским господам; во-вторых, в совершении преступлений — кровопролитных и грабительских действий; в-третьих, — в том, что эти тягчайшие грехи они пытаются прикрыть словами Священного Писания. Эта троякая вина делает восставших достойными смерти; дьявол вселился в крестьян, и обходиться с ними следует как со стаей бесов: «Каждый, кто может, должен рубить их, душить и колоть, тайно и явно, так же, как убивают бешеную собаку».
Ненависть к восставшему народу вспыхнула в Лютере оттого, что он видел перед собой только одну задачу — борьбу с папством. Отвращение к Риму суживало его политическое мышление и мешало трезво смотреть на события. В мае 1525 г. реформатор все еще мечтал об антиримском единстве немецких сословий и считал его принципиально возможным. До конца дней Лютер был искренне убежден в том, что Реформация одержала бы полную победу над папством, если бы все дело не испортил Мюнцер с его восстанием.
За свой памфлет Лютер заплатил утратой национального авторитета. Тем более отталкивающее впечатление произвело его третье антикрестьянское сочинение — «Послание о жестокой книжице против крестьян», написанное в июле 1525 г., в период, когда начались казни восставших. Это была попытка самооправдания; «Послание…» явно свидетельствовало о больной совести Лютера и вместе с тем о стремлении снять с себя вину. Реформатор видел себя виновным в крови казненных повстанцев, но объявлял, что действовал по жестокому божественному внушению. «Послание…» знаменовало резкий перелом в самом темпераменте религиозного бюргерского идеолога. С лета 1525 г. Лютер делается мнительным, населяет мир враждебными демоническими силами, опасается заговоров и интриг, торопится первым нанести удар тем, кого подозревает. Началась тяжелая депрессия, которая продлится целых два года.
Расширение территории Крестьянской войны было блокировано войсками Швабского союза. Этот созданный еще в кон. XV в. союз городов совершил во время Крестьянской войны свою последнюю крупную политическую акцию. Войско союза повело против крестьян жестокую войну и в большинстве областей к началу лета 1525 г. разгромило их. Жертвы были огромны. Если взять только район Верхнего Рейна, то в битве при Леннхайме погибло свыше тысячи повстанцев, под Бёблингеном — две тысячи, столько же — под Кёнигсхофеном, около пятисот пало в районе Гризена. В мае 1525 г. Крестьянская война вступила в свою трагическую фазу. Особенно мрачными были события в Тюрингии.
Мюнцер стремился к тому, чтобы превратить в мощную силу крестьянские отряды под Мюльхаузеном и двинуть их на помощь восставшему Франкенхаузену, в район восставших горняков. Его замысел не получил поддержки. Предводители отрядов поддались агитации Генриха Пфейффера, в недавнем прошлом вожака мюльхаузенского плебса. Он ссылался на свои вещие сны и призывал к походу в богатый монастырями Эйхсфельд. Опасаясь полного разрыва с повстанческой массой, Мюнцер уступил и оказался в положении одного из руководителей не одобряемого им грабительского похода. Дисциплина в отрядах падала. Пфейффер был уличен в казнокрадстве. В конце апреля в Мюльхаузен возвратилось немногим более половины крестьянского войска. Остальные разошлись по домам. Лишь несколько крупных отрядов поддались мюнцеровским увещеваниям.
Между тем на соединение под Франкенхаузеном уже шли войска герцога Георга Саксонского и ландграфа Филиппа Гессенского, к которому по пути присоединились брауншвайгские отряды. 13 мая под Франкенхаузеном против восьми тысяч повстанцев, плохо вооруженных и не имевших военного опыта, выступило 2500 рейтар и пять тысяч солдат регулярной наемной пехоты, ландскнехтов. 14 мая крестьяне еще выстояли против конницы ландграфа, но на следующий день были наголову разгромлены. Почти пять тысяч крестьян, плебеев и франкенхаузенских бюргеров остались лежать на поле сражения, лишь 600 чел. было взято в плен, и среди них Мюнцер.
Наступил час расправы. 27 мая на эшафот, построенный среди бивака, скатилась голова Томаса Мюнцера. В Мюльхаузене лобное место не успевало просыхать от крови: на плаху волокли по любому подозрению. В нач. XVI в. участников «Союза Башмака» наказывали отсечением пальцев: уродовали правую руку, которую крестьянин поднимал вверх, когда давал повстанческую присягу. В 1525–1526 гг. применили иное средство — выкалывание глаз, чтобы крестьянину впредь неповадно было читать лютеровскую Библию и искать в ней свое «божье право».
По различным подсчетам современных историков, в ходе Крестьянской войны погибло от 70 до 75 тыс. чел.[44]. Побежденные крестьяне были обязаны заплатить денежную контрибуцию, в среднем по шесть флоринов с человека. К 1528 г. это принесло Швабскому союзу 230 тыс. флоринов, что превысило все его расходы и выплаты солдатам за отказ от узаконенного за ними обычая грабить захваченный город или деревню. Однако высокая в целом аграрная конъюнктура XVI в. способствовала тому, что в экономическом плане крестьянские хозяйства не были слишком ослаблены войной. Важным политическим следствием войны было то, что отныне в правовые границы были введены противоречия между крестьянами и сельским дворянством, споры которых подлежали теперь рассмотрению в придворном княжеском суде, а в наиболее сложных случаях — в имперском суде.
Проблема монополий
20-е гг. XVI в. были отмечены кризисными явлениями в различных сферах жизни немецкого общества. Особое значение имело при этом развитие раннего капитализма, поскольку он обострил противоречия между интересами различных сословий и вызвал новые многочисленные конфликты в городах и на селе. В кон. 20-х гг. разгорелся так называемый спор о монополиях. Речь шла о правомерности существования крупных банкирских компаний, которые занимались ростовщическими операциями.
Радикальный лютеранский проповедник Якоб Штраус заявил, что деньги не могут приносить никакой выгоды, что 20 гульденов всегда ими и остаются, сколько бы времени ни миновало. Тем самым, он выразил враждебность реформаторов к рождавшемуся капитализму. Еще ранее, в диалоге «Разбойники» Ульрих фон Гуттен писал, что наиболее зловредными являются самые богатые купцы и банкиры, а среди них — обладатели монополии на денежные операции — Фуггеры.
Резко осуждал ростовщичество и Лютер. По его утверждению, ссудный процент и кредит в торговле противоречат библейским заповедям, требующим любить ближнего как самого себя. Лютер стремился возвратить торговлю к исторически уже пройденному этапу. Поэтому Макс Вебер имел все основания писать, что «у Лютера в его многочисленных высказываниях против ростовщичества и против любого взимания процентов… совершенно недвусмысленно проявляется отсталость его представлений с капиталистической точки зрения) о сущности капиталистического приобретательства»[45]. Лютер считал недопустимым, чтобы человек становился настолько богатым, что мог подкупать даже монархов.
Выпады Лютера против раннего капитализма, осуждавшие его с моральной позиции, были вызваны не только широко распространенной враждой к капитализму. Они были и его откликом на неоднократное обсуждение этой проблемы на рейхстагах с 1512 г., когда впервые было принято постановление, осуждавшее монополии. Оно не повлекло за собой практически никаких последствий, потому что само понятие «монополия» было весьма туманным и в целом обозначало все проявления раннего капитализма, которые трактовались исключительно негативно. Даже избранный на деньги Фуггеров Карл V был вынужден накануне пообещать, что он предпримет все меры против крупных торговых компаний, в том числе и Фуггеров.
На рейхстагах 1521 г. в Вормсе и 1522–1524 гг. в Нюрнберге состоялись бурные дискуссии об экономической политике в империи, чтобы либо силой воспрепятствовать дальнейшему развитию капитализма, либо силой оттеснить его на второй план в интересах получателей феодальной ренты. Рейхстаги не приняли никакого определенного решения, а поручили разбираться в этой проблеме комитету экспертов, который принял антимонопольное решение. Защитники крупных компаний, среди которых выделялся юрист Конрад Пейнингер, имели прочное положение не только в Аугсбурге, где всем заправляли Фуггеры. Они утверждали, что антимонопольное заключение экспертов — следствие недоброжелательности и зависти светских князей. А император издал два указа, направленных против торговых домов Аугсбурга и Нюрнберга.
В аргументации противников монополий явно отражается сложное экономическое положение Германии. Требуя роспуска крупных торговых компаний, их противники пытались вернуться назад, когда деятельность купеческих обществ регламентировалась предписаниями властей и церкви. Поскольку требования традиционалистов основывались скорее на эмоциях, а не на разумных доводах, то защитникам крупного капитала не составило большого труда отразить натиск антимонопольного движения. Они доказывали, что стремление торговцев к прибыли полезно не только для них самих, но и для всего общества, получающего больше товаров. Такие взгляды можно не без основания считать «прорывом новой экономической мысли» той эпохи[46]. Позднее эти взгляды получат дальнейшее развитие в концепции знаменитого шотландского экономиста Адама Смита. Они были пропитаны либеральными принципами, по которым общественная гармония устанавливается не только предписаниями, но и автоматически в процессе достижения частных интересов, так как собственная выгода полезна и для выгоды всего общества.
Император Карл, который постоянно нуждался в деньгах, смягчил антимонопольное имперское законодательство, а в 1526 г. подписал охранные грамоты для Вельзеров и Фуггеров. Но конечную победу одержали мелкие бюргерские товаропроизводители. Они вступили в союз с князьями против тех социальных групп, которые ратовали за свободную конкуренцию, общегерманский рынок и единое централизованное государство. Такой исход негативно сказался на всем дальнейшем развитии Германии и крайне затруднил формирование в ней сильной и дееспособной буржуазии.
Возникновение протестантизма
Карл V, который стремился к установлению своей абсолютной власти, требовал введения единых для всей империи вероисповедания и церкви. Он представлял это единство как компромисс между католической церковью и реформационным движением. Но добиться этого не удалось. Не желало идти на уступки папство, князья все шире проводили секуляризацию, захватывая церковные земли и богатства.
Религиозные планы императора по существу являлись политическими, а потому и вызвали столь упорное сопротивление противников усиления центральной власти. Но прямое столкновение было отсрочено турецким нашествием. В 1529 г. огромная армия турок осадила Вену, небольшой гарнизон которой при поддержке всего населения сумел отстоять город. Это значительно повысило авторитет императора. Воодушевленный успехом Карл издал указ, по которому католическая вера стала неприкосновенной в тех местах, где она господствовала. В других районах запрещались всякие религиозные новшества. Большинство участников Шпейерского рейхстага, собравшегося в том же году, подчинилось императорскому указу.
Однако часть самых ревностных приверженцев новой веры заявила, что религиозные вопросы не могут решаться простым большинством голосов, ибо это дело только личной совести каждого. «Протестацию» подписали герцог Саксонский, маркграф Бранденбургский, ландграф Гессенский, ряд более мелких правителей и 19 городов. С этим документом и связано возникновение понятия «протестанты», обозначавшее тех, кто по религиозным мотивам не подчиняется власти императора.
В 1529 г. Карл одержал решительную победу в Италии над французскими войсками и 24 февраля 1530 г. был коронован папой Клементом VII уже как полновластный император. Это развязало ему руки не только на внешнеполитической арене, но и внутри империи, где он перешел к более жесткому курсу. Здесь окончательно сложились две враждующие религиозные партии и стремившаяся к компромиссу центристская группа. На нее и опирался император, который на Аугсбургском рейхстаге 1530 г. занял позицию третейского судьи, чтобы восстановить единство церкви в империи.
Однако папская курия была решительно против основанного на взаимном прощении компромисса. Ее давление на Карла оказалось настолько сильным, что в своих предложениях рейхстагу он фактически заявил о недопустимости отпадения от католицизма. Умеренные протестанты, особенно саксонцы во главе со сподвижником Лютера Филиппом Меланхтоном (1497–1560), были готовы к соглашению, хотя не совсем ясно, до каких пределов они были готовы уступать. 25 июня протестанты обнародовали документ с изложением своей позиции — «Аугсбургское исповедание». Поскольку католики не представили аналогичного документа, Карл поручил католическим теологам написать «Опровержение» лютеранства и приказал зачитать его на рейхстаге от своего имени, но не раздавать текст участникам, чтобы не допустить нового богословского диспута, который мог затянуться до бесконечности.
Таким образом, компромисса достигнуть не удалось. Карлу оставалось только попытаться жесткими средствами провести в жизнь положения Вормсского эдикта, ставившего лютеранство вне закона. Однако война против еретиков оказалась невозможной. Предварительные переговоры показали, что большинство католических князей уклоняется от участия в военной акции, опасаясь, что в случае победы непомерно возрастут амбиции императора. И на этот раз политические расчеты оказались весомее религиозных убеждений.
К нач. 1531 г. в империи резко обозначилось противостояние конфессий. В декабре 1530 г. в тюрингском городе Шмалькальдене протестантские князья договорились о совместных действиях, а в марте следующего года был образован Шмалькальденский военный союз князей и городов. Следует отметить, что консолидацию протестантов ускорило избрание 5 января 1531 г. — еще при жизни Карла V, который остался императором, — римским королем младшего брата Карла, Фердинанда. Создание союза протестантов побудило к сплочению и католическую партию. В 1538 г. возник Нюрнбергский союз, в который наряду с императором Карлом V и римским королем Фердинандом вошли герцоги Баварии, Брауншвайга и Саксонии, архиепископы Майнца и Зальцбурга.
Шмалькальденские смутьяны
В начале 40-х годов большинство немецких государств стали протестантскими. Приверженность новой вере и переход в лютеранство все новых правителей объясняются прежде всего секуляризацией земель католической церкви в пользу князей и их стремлением господствовать над церковью в своих владениях.
Карл V прекрасно понимал, что протестантизм стал средством укрепления мелкодержавного суверенитета немецких князей. Однако император не хотел междоусобной конфессиональной войны, к которой его настойчиво подталкивала римская курия. Восстановление прежнего господства римско-католической церкви в планы Карла не входило. Он намеревался учредить независимую от Рима общегерманскую национальную церковь по французскому образцу. Но для этого необходим был межконфессиональный компромисс, которого пока достичь не удалось.
Император возлагал надежды на Вселенский собор. Но тон на нем задавал папа Павел III, который неожиданно прервал работу собора, чтобы сорвать желательное для Карла V соглашение. Поощряемый папой французский король Франциск I вновь выдвинул притязания на Милан и обещал немецким протестантским князьям поддержать их в борьбе с императором.
Война становилась неизбежной, но Карл не хотел превращать ее в Крестовый поход против еретиков, чего добивался папа. Готовясь к схватке, император путем уступок привлек на свою сторону двух бранденбургских маркграфов и добился благожелательного нейтралитета баварского герцога. Но самым важным союзником Карла стал опытный полководец, герцог Мориц Саксонский, владения которого занимали очень выгодное стратегическое положение для военных действий против его родственников, входивших в Шмалькальденский союз.
Поводом для войны послужили события в Брауншвейг-Вольфенбюттеле осенью 1545 г., когда изгнанный своими подданными как католик герцог Хайнц попытался вновь захватить власть. Против него выступили курфюрст Саксонии Иоганн Фридрих и ландграф Филипп Гессенский. Воспользовавшись этим, Карл V объявил им войну, придав ей таким образом характер частного похода против нарушителей порядка в империи.
Шмалькальденцы поначалу имели численный перевес, но «нейтральная» Бавария не позволила им переправиться через Дунай и нанести фланговый удар по императорской армии. А войско герцога Морица в ноябре 1546 г. вторглось в Саксонское курфюршество и почти полностью заняло его. Мятежникам пришлось отступить в Среднюю Германию. Это позволило императору занять ряд южногерманских городов и разгромить герцога Ульриха Вюртембергского.
Весной 1547 г. началась решающая фаза войны. Из-за стратегической ошибки саксонского курфюрста Карл V в сражении при Мюльберге на Эльбе 24 апреля наголову разгромил его войско. Сам Иоганн попал в плен и был вынужден уступить титул курфюрста и все владения герцогу Морицу, который, правда, вернул часть земель сыновьям Иоганна, поскольку император опасался чрезмерного усиления нового саксонского правителя. В мае в плен был взят и ландграф Гессенский. Победа вознесла императора на вершину могущества. Этот коротышка с вечно полуоткрытым ртом был переполнен высокомерия и гордости. Желая унизить герцога Вюртембергского, он заставил его покорно просить снисхождения, стоя на коленях.
Но именно в этот момент резко ухудшились отношения между императором и папой, который, даже не предупредив Карла, перенес Вселенский собор из Тренто на территории империи в принадлежавшую папе Болонью. Это делало невозможным участие в заседаниях собора протестантов, твердо обещанное им Карлом. Теперь и для протестантов, и для католиков политика императора выглядела непоследовательной и уклончивой. На Аугсбургском рейхстаге осенью 1547 г. его облаченные в полное военное снаряжение участники, отчего рейхстаг и был назван «панцирным», отвергли все предложения императора по реформе политического устройства с целью укрепления центральной власти.
Тогда Карл решил самостоятельно осуществить политические перемены и в 1548 г. опубликовал интерним (временное положение), делавший протестантам некоторые уступки в религиозных вопросах. Но одновременно провозглашалось единство общеимперской церкви, на которое протестантские князья согласиться не могли.
Успешное сопротивление интерниму со стороны протестантских территорий и городов (Бремен, Магдебург) на севере страны сплотило оппозицию, и влияние Карла сохранилось лишь в некоторых южногерманских городах. Во главе оппозиции встал Мориц Саксонский, которого поддерживал король Франции Генрих II в обмен за обещание уступить ему пограничные имперские крепости Мец, Туль и Верден. Со своей стороны, Генрих обязался выдавать германским протестантским князьям ежегодную субсидию в 60 тыс. талеров, чтобы те могли отстоять «немецкую свободу».
Лозунгом оппозиции стало восстановление прежних княжеских «свобод и вольностей» и изгнание «испанских прислужников» императора, что привело бы к ликвидации габсбургского владычества в Европе. Однако, хотя в мае 1552 г. войска протестантов разгромили армию императора, который едва не попал в плен и был вынужден бежать из Инсбрука, всеобщего восстания против Карла, на которое надеялся Мориц Саксонский, не произошло. В июле 1552 г. в Пассау было подписано перемирие, провозглашавшее скорое наступление «вечного мира» в империи.
Однако заключение мирного договора затянулось. Недовольный условиями перемирия Карл все еще надеялся осуществить свои честолюбивые планы, тем более что осенью 1552 г. его войска разгромили французов при Меце. Но в самой империи перелома не произошло. Обстановка явно складывалась в пользу немецких территориальных правителей. Перед Карлом замаячила перспектива одновременной войны с сильным протестантским союзом и с турками, которых подстрекали не только Франция, но и папа Павел IV. По его наущению турки совершили кровавый набег на владения императора в Южной Италии[47]. У Карла оставался один выход — политическая капитуляция, в 1556 г. — впервые в немецкой истории — состоялось отречение Карла от императорского престола в пользу брата Фердинанда. Формальная передача власти состоялась лишь в 1558 г., после получения согласия всех курфюрстов. Отречение Карла означало конец габсбургского мирового господства. А укрепившие свои позиции немецкие князья были отныне заинтересованы в сохранении мира между религиозными партиями в рамках конфедеративного устройства Священной Римской империи.
«Чья власть — того и вера»
К 1555 г. в Германии сложились условия, позволявшие в основном урегулировать спорные религиозные проблемы. К такому решению немецких князей подтолкнуло и то, что подбадриваемый императором бранденбургский маркграф, вояка и авантюрист Альбрехт попытался сорвать наметившийся компромисс. Вновь возникла опасность союза между строптивым дворянством, недовольными крестьянами и мятежными князьями. Однако 9 июля 1553 г. близ нижнесаксонского городка Зиверсхаузен войско Альбрехта было разбито Морицем Саксонским, погибшим в этом сражении. Эта короткая война показала, что в империи необходимо создать какой-то механизм для предотвращения в будущем внутренних конфликтов.
Такая непростая задача стояла перед открывшимся в Аугсбурге в феврале 1555 г. рейхстагом, который до этого откладывался, по крайней мере, пять раз. Итогом его работы стало постановление о религиозном мире в империи по принципу (сформулированному гораздо позднее, в нач. XVII в.) «Чья власть — того и вера». Этот принцип означал, что любой правитель, от курфюрста до имперского рыцаря или городского магистрата, сам устанавливает обязательное для местного населения вероисповедание, более того — получает право силой насаждать свою личную веру. При этом имелись в виду только католицизм и лютеранство, все прочие вероисповедания исключались, что превращало принцип «чья власть — того и вера» в карикатуру на принцип свободы совести, выдвинутый Реформацией[48].
Из основного принципа было сделано два примечательных исключения. Католические духовные правители в случае их перехода в лютеранство обязаны были отказаться и от своих владений, оставляя их церкви. Второе исключение касалось имперских городов. Оно было продиктовано стремлением католической партии обеспечить гарантии существования католиков в тех городах, которые были преимущественно протестантскими. Таким образом, за имперскими городами признавалась возможность сосуществования различных конфессий. Для той эпохи это была заслуживающая внимания попытка урегулировать проблему совместной жизни разных вероисповеданий.
Аугсбургский религиозный мир провозгласил право на эмиграцию для тех людей, которые не хотели принимать предписанное властью вероисповедание. Однако католические князья и церковь всегда были склонны рассматривать право на эмиграцию как собственное право изгонять со своих территорий тех лиц иного вероисповедания, которые отказывались его менять. Протестанты же, напротив, трактовали этот принцип именно как право на выезд в государство своей конфессии.
Внешне Аугсбургский религиозный мир казался первым крупным шагом на пути к религиозной толерантности. Но в политическом аспекте стремление императора Карла V силой сломить сопротивление протестантских князей привело к заметному усилению тенденции к политической раздробленности и экономической разобщенности страны, что превратило Реформацию в орудие территориализации империи. В своей централизаторской политике Карл не нашел внутри Германии никакой значительной социальной опоры. В то же время усиливавшиеся партикуляристские стремления князей получали мощную поддержку извне, в первую очередь из Франции. В итоге Германия вступила в полосу трехвекового застоя.
Контрреформация
Во 2-й пол. XVI в. в лоне католицизма началось движение, которое чаще всего называют «Контрреформацией», поскольку оно было направлено против Реформации и имело целью восстановление и укрепление позиций католической церкви и папства. Отныне и речи не могло быть о каких-то уступках протестантизму. Реформация, победившая во многих европейских странах, нанесла римско-католической церкви сокрушительный удар и грозила уничтожить ее власть практически. Часть католического духовенства, особенно низшего, тайно сочувствовала протестантам и даже допускала их к причастию. На этой почве разгорелись многочисленные конфликты клира с епископами, преследовавшими собственные интересы и действовавшими согласно инструкциям из Рима. Инстинкт самосохранения вынуждал папскую церковь принять энергичные контрмеры. Поскольку старые и проверенные временем методы борьбы против ересей более не действовали, некоторые идеологи католической церкви ратовали за обновление всех ее институтов.
Специально для борьбы с еретиками, к которым причислялись и протестанты, в 1534 г. в Париже было создано «Общество Иисуса» (лат. «Societas Jesu»), члены которого получили название иезуитов — полумонашеский-полувоенный орден, ставший самым активным проводником Контрреформации. Его первым «генералом» стал его основатель, испанский дворянин Игнатий Лойола (1491? — 1556). Идеолог Контрреформации, Игнатий Лойола создал учение, которое должно было, по его мнению, стать духовным средством для подавления всех аффектов, мешающих направить силы верующего на благо церкви. Католицизм и мистика были соединены в этом учении в единое целое, а само оно стало основой системы иезуитского воспитания. Орден формировал тип людей, который мог противостоять особой боевитости кальвинизма и обещал большие успехи в возвращении утраченных папством территорий. Иезуиты не были обязаны замыкаться в тесных стенах монастырей и носить рясу. Они могли одеваться в любую светскую одежду, принимать любые обличил и действовать согласно своему девизу «цель оправдывает средства». Глава ордена — генерал — обладал неограниченными полномочиями, а члены ордена были обязаны беспрекословно повиноваться старшему по чину, на которого следовало смотреть как на самого Христа. Лойола учил: «Входите в мир кроткими овцами, действуйте там, как свирепые волки, и, когда вас будут гнать, как собак, умейте подползать, как змеи». Папа Павел III в 1540 г. буллой «Regiminis militantis eccelesiae» утвердил иезуитский орден с перечнем его первых десяти членов-основателей, хотя ряд кардиналов возражали, ссылаясь на то, что орденов имеется уже достаточно, а устройство новых запрещено курией. Через три года было снято ограничение с численности ордена в 60 чел., а затем он получил от папы и ряд новых привилегий.
Иезуиты восстанавливали католицизм как методами убеждения, так и кровавым насилием. В нач. XVII в., когда Контрреформация достигла своего апогея, иезуиты на ре катализированных территориях приступили к самым беспощадным антипротестантским мерам в области культуры. Из университетов и школ Австрии, Баварии, Богемии и других стран были изгнаны протестантские преподаватели и студенты. В широких масштабах проводились конфискация и сожжение еретической литературы, свирепствовала цензура. По отношению к папе иезуиты долгое время занимали независимую позицию сознающей свою силу армии, в которой нуждаются и которую побаиваются. Формально они подчинялись папе, но фактически жестко проводили собственную политику — политику ордена и тех правителей, во владениях которых они действовали. Во 2-й пол. XVIII в. орден был запрещен во Франции и ряде других стран, после чего он был распущен папой. Но в 1814 г. орден иезуитов был восстановлен и существует и поныне.
Для поддержания пошатнувшегося авторитета римско-католической церкви папа Павел III решил созвать Вселенский собор. Время для этого назрело. В Германии усилилось протестантское движение, и император Карл V для борьбы с ним был крайне заинтересован в поддержке папства. Французский король Франциск I также обязался оказать императору помощь и принять участие в соборе. Кроме того, на восточной границе империи появились турки, борьба с которыми требовала людей и денег. Папа предложил для борьбы с протестантами «за чистоту католической религии» 200 тыс. дукатов и 12 500 человек отборного войска. Одновременно он, опираясь на орден иезуитов и новый инквизиционный трибунал, начал наступательную политику в Италии, чтобы усилить могущество Папской области.
Собор, имевший целью упрочить авторитет католицизма «на вечные времена», был созван в 1545 г. в южнотирольском городе Тренто; от лат. Tridentum или нем. Trient этот собор получил название Тридентского или Триентского. На нем выступили две партии: непримиримая папская и компромиссная императорская. Первая требовала немедленно заняться догматическими вопросами и осудить все еретические протестантские учения. Вторая настаивала на том, что собор должен в первую очередь рассмотреть причины распространения еретических учений и деморализации и вырождения духовенства и вообще всей католической церкви. Императорская партия высказывалась за переговоры с протестантами, папская была категорически против этого и заявляла, что папский авторитет стоит выше соборов. При слабости императорской партии Павлу III без труда удалось навязать собору свою программу. Но поскольку Карл V нанес протестантам ряд поражений, он заговорил на соборе языком властелина. Напуганный этим папа отозвал свои войска и в 1547 г. перенес собор из Тренто во вторую столицу Папской области — Болонью. Не желая и опасаясь усиления императора, папа даже убеждал французского короля оказать помощь немецким протестантам. Это доказывает, что политические вопросы стояли для папы выше религиозных. Однако немецкое духовенство не последовало в Болонью. Теперь короткое время существовали два враждующих друг с другом собора. Фактически Тридентский собор не функционировал, а Болонский был распущен в сентябре 1549 г., незадолго до смерти Павла III. Новый папа Юлий III буллой «Cum ad tollenda» 1 мая 1551 г. вновь созвал в Тренто собор, быстро (в 1552 г.) приостановившей свою бесплодную деятельность на целых десять лет — до 1562 г.
После открытия и завоевания Америки и перехода престола к династии Габсбургов Испания «католических королей» стала центром универсалистской мировой империи, наиболее заинтересованной в сохранении и расширении католической веры, ее основ и идеологических принципов. Но папство беспокоило чрезмерное усиление испано-габсбургской монархии, и оно стремилось нанести ей тайный удар. Пока попытки оттеснить Испанию оказывались неудачными, и папство сосредоточилось на борьбе с «внутренними врагами» в Италии. Страна покрылась густой сетью инквизиционных трибуналов, которые особенно свирепствовали в Венеции, Неаполе и Риме. Следующий папа, Павел IV, в 1559 г. опубликовал первый «Индекс запрещенных книг», который был значительно расширен в 1562 г. на вновь созванном Тридентском соборе (издавался Ватиканом до 1966 г.).
Большую роль на соборе 1562–1563 гг. играли иезуиты, требовавшие усиления борьбы с протестантизмом и гонений на евреев, которым буллой 1559 г. предписывалось носить на одежде особый отличительный знак, проживать в особом городском квартале и немедленно распродать все недвижимое имущество. Под влиянием иезуитов Тридентский собор провозгласил принцип всемогущества папской власти и отказался от идеи реформировать церковь. Все духовные лица и университетские профессора должны были приносить присягу на верность католицизму. Против непокорных действовал суровый меч инквизиции, не только каравший «преступников», но и предупреждавший «преступления». Чтобы обеспечить деятельность папской цензуры, в 1571 г. была создана специальная конгрегация «Индекса запрещенных книг», в своем первоначальном виде просуществовавшая до 1917 г., а затем передавшая полномочия конгрегации святой инквизиции. Индекс все время пополнялся, в нем значились произведения Декарта и Спинозы, Гоббса и Локка, Юма и Гольбаха, Вольтера и Руссо, Ренана и Тэна, Золя и Флобера, Стендаля и Гюго, Лессинга и Мицкевича, Франса и Метерлинка и десятков других выдающихся писателей и мыслителей. Было введено и обязательное доносительство на «вредные и опасные книги», подлежавшие конфискации и сожжению.
Освятив старые церковные догматы, вырвав из своего лона соглашательские элементы, признав высшим авторитетом папу и возродив все прежние традиции, католицизм почувствовал себя готовым к новой борьбе «за веру». Он переменил тактику и, отказавшись от претензий на политическое господство, сосредоточился на завоевании власти духовной. Папа Григорий XIII демонстративно поздравил французского короля Карла IX с истреблением в Варфоломеевскую ночь 5 тыс. гугенотов и обещал свое благословение тому, кто убьет английскую королеву Елизавету I. Потрясающих успехов добилась Контрреформация в Польше при короле Стефане Батории, начавшем поход на Россию, чтобы установить власть католицизма во всей Восточной Европе. В 1578 г. Баторий основал в Вильно иезуитскую коллегию, которая должна была стать оплотом наступления Контрреформации и быстро создала целую сеть учебно-воспитательных заведений. В испанских Нидерландах жертвами Контрреформации пало до 100 тыс. протестантов, но вытравить «лютеранскую заразу» не удалось, поскольку северная часть страны провозгласила под именем Соединенных Нидерландских Штатов свою независимость. В германских государствах принципы Контрреформации активно пропагандировали иезуитские университеты в Ингольштадте, Граце, Вюрцбурге, Диллингене, причем в последнем все преподаватели были испанцами.
Ведовские процессы
Своеобразным и во многом загадочным феноменом германской истории 2-й пол. XVI — нач. XVII в. явилась «ведьмомания», имевшая характер массовой истерии. Прежде историческая наука рассматривала это явление как заблуждение человеческого духа. Теперь оно все чаще интерпретируется как оборотная сторона рационализма, перехода от средневековья к раннему Новому времени.
Церковь и раньше нередко выдвигала против еретиков или инакомыслящих обвинения в связи с дьяволом. К кон. XV в. оформились основные положения демонологии. Они были систематизированы двумя доминиканскими инквизиторами Генрихом Инсистором Кремером (ок. 1430–1505) и Якобом Шпренгером (ок. 1436–1495), деятельность которых по искоренению ересей была одобрена папой Иннокентием VIII в специальной энциклике. Воодушевленные папской похвалой, эти «псы господни» в 1487 г. опубликовали зловещую книгу «Молот ведьм». В 1669 г. она вышла уже 21 изданием и служила инструкцией для судилищ инквизиции.
Правда, «Молот ведьм» не был первым сочинением такого рода. Подобные трактаты появлялись и прежде. Но эта книга получила наибольшую известность и распространение. Не следует также считать, будто «Молот ведьм» послужил катализатором ведьмомании. Напротив, количество ведовских процессов к кон. XV в. сократилось, а в 1-й пол. XVI столетия известны только отдельные случаи преследования ведьм. Это было, вероятно, связано с тем, что в Германии бушевала Реформация, в вихре которой у властей и церкви были задачи поважнее, чем гонения на несчастных колдуний. Количество ведовских процессов стало возрастать лишь с сер. XVI в. и достигло первого пика около 1590 г.
Кого же понимали люди той эпохи под ведьмами и колдунами? Крупнейший исследователь истории ведовских процессов в Германии Йозеф Ханзен писал, что это были «скверные люди, и притом по преимуществу представительницы женского пола, которые заключили договор с дьяволом, чтобы с его помощью применяя разнообразные колдовские средства, причинять всяческий вред жизни, здоровью, имуществу, домашнему скоту, посевам и садам других людей; люди, участвовавшие в ночных шабашах, проходивших под председательством дьявола, который являлся им во плоти и которому они оказывали почитание; Иисуса Христа, церковь и таинства они дерзко отрицали и поносили; люди, которые на свои шабаши и к местам своей вредительской деятельности отправлялись с помощью дьявола по воздуху с большой быстротой, творили меж собой и с дьяволом половое распутство разнуздннейшего толка и образовывали большую еретическую секту; наконец, это люди, которые легко могли превращаться в животных, таких как кошка, волк или мышь, и в таковом обличье являться людям»[49].
Волны охоты на ведьм обычно поднимались в связи с кризисными явлениями — неурожаями и голодом, эпидемиями, ростом цен. Стихийные бедствия и неурожаи традиционно считались результатом злого колдовства. Резко возраставшая в такие времена смертность тоже приписывалась деятельности ведьм, насылавшим на людей порчу.
После первой волны ведьмомании последовали еще две — в нач. 30-х гг. и в сер. XVII в., причем вторая волна была хотя и самой короткой, но и самой жестокой, кроме того, в целом по Германии она прокатилась в течение значительного временного периода. Так, в Баварии пик ведовских процессов приходится на 1590–1591 гг., а затем их количество резко снизилось. В то же время в имперском городе Аугсбурге большинство казней приходится на 80-е гг. XVII в.
Об общем количестве жертв охоты за ведьмами до сих пор идут жаркие дискуссии, хотя понятно, что точные данные собрать невозможно. Во всяком случае, когда в популярной литературе называется миллион, а то и 2–3 миллиона казненных, то это явное преувеличение, которое основано на некорректном обобщении цифр, относящихся к местам самых свирепых преследований. Если в небольших Вюрцбургском и Бамбергском епископствах за 20 лет было сожжено более 2 тыс. человек, то это не означает, что подобное происходило и во всей Германии. По данным новейших исследований, количество казненных по обвинению в ведовстве составило в Германии около 20 тыс. чел.[50].
Но в отдельных местностях охота за ведьмами приобретала чудовищный характер. Так, в Брауншвайге в последнее десятилетие XVI в. ежедневно на костер поднимались 10–12 человек, а из-за множества столбов, к которым привязывали ведьм, площадь казней походила на лес. В 1589 г. в саксонском городке Кведдинбург, где проживало 12 тыс. чел., за один день было сожжено 133 ведьмы. В крохотном швабском княжестве Эльванген в 1612 г. казнили 167 ведьм. В княжестве Нейсе в 1640–1651 гг. к смерти было приговорено свыше тысячи ведьм; их не сжигали на костре, а бросали в специально выстроенную для этого огромную печь. В 1586 г. в десятке деревень вокруг Трира в живых остались всего две женщины, остальные были казнены. Чиновники докладывали властям, что «скоро здесь некого будет любить, некому будет рожать, ибо все женщины сожжены». Рвению инквизиторов порой изумлялись даже римские папы. В 1657 г. любитель вина и развлечений папа Александр VII, который в дружеских беседах с кардиналами отпускал ядовитые шутки об основных догмах католицизма и язвительно высмеивал «непорочное зачатие» Христа, читая отчеты о ведовских процессах в Падерборнском епископстве, был крайне поражен тем, что в них не было ни малейших доказательств вины осужденных.
Процессы над ведьмами носили весьма изощренный характер. Очень часто на следствии обвиняемых бросали в воду. Если женщина тонула, это считалось несомненным подтверждением того, что она виновна в колдовстве. Если же она не тонула, это означало, что она ведьма, которой помогает сам князь тьмы. На территории сегодняшней земли Баден-Вюртемберг с 1561 по 1670 г. было казнено 3224 ведьмы, из них более двух третей — в католических районах. В Баварии же, где в 1400–1800 гг. состоялось более тысячи ведовских процессов, в 81,5% случаев обвиняемые были оправданы или отделались мягкими наказаниями[51]. Постепенно затухавшая охота на ведьм, тем не менее, продолжалась даже в сер. XVIII в. В 1756 г. в баварском Ландсхуте была сожжена 14-летняя девочка за «сожительство с дьяволом». А последнее известное нам публичное сожжение ведьмы произошло в южнобаварском городке Кемптен в 1775 г.
Рассматривая ведовские процессы, можно отметить еще несколько моментов. Эпицентром охоты на ведьм в Германии была ее политически самая раздробленная часть на Юго-Западе, район Рейна — Мозеля, отдельные местности Гессена и Вестфалии, Франкония и саксонские герцогства. Напротив, в крупных территориальных государствах — Бранденбурге, Баварии, Саксонии — это мрачное явление широкого распространения не имело[52]. Можно говорить и о некоторых конфессиональных различиях гонений на ведьм, однако пытаться ставить вопрос о степени жестокости, проявленной в данном случае со стороны того или иного вероисповедания, по справедливому суждению немецкого историка Герда Шверхоффа, «совершенно непродуктивно»[53]. В целом в католических землях преследования были более суровыми. И однако в католической Баварии, скажем, они носили более мягкий характер, по сравнению со свирепой охотой и массовыми сожжениями в протестантском графстве Липпе, настоящем оплоте ведьмомании: уничтожая ведьм как носителей всякого рода суеверий, многие местные реформаторы надеялись таким образом преодолеть кризис церкви и добиться ее нравственного очищения[54]. В кальвинистской Женеве только в 1542 г. было сожжено около 500 ведьм. Впрочем, сам «женевский папа» Кальвин предпочитал, чтобы их не сжигали, а замуровывали живьем или топили в озере.
Очевидным является тот факт, что гонения обрушились прежде всего и главным образом на женщин. Церковь и невежественная масса верующих мужчин всегда считали женщину существом низшим, греховным и опасным. Это было прямым наследием древнееврейского учения о первородном грехе и проклятии Евы. Авторы «Молота ведьм» настойчиво твердили, что женщины далеко превосходят мужчин в суеверии, мстительности, тщеславии, лживости и ненасытной чувственности. Из-за внутреннего своего ничтожества женщина всегда слабее в вере, нежели мужчина, и отрекается от нее гораздо легче. Наконец, утверждали эти мракобесы, как-никак дьявол — это существо мужского пола, творить с которым распутство для женщины — дело вполне естественное.
Тезис о гендерном конфликте в целом достаточно убедителен, поскольку женщины составили более 80% всех жертв судебных процессов. Верно в общем и то, что преследование ведьм — это преследование женщин[55]. Но это только констатация факта, которая сама по себе является лишь исходным пунктом для изучения и объяснения конкретных мотивов и функций ведовских процессов.
Можно попытаться нарисовать портрет типичной ведьмы, как сделала это Ева Лябуви. Обычно это «женщина за пятьдесят, незамужняя или вдовая, но не обязательно живущая замкнуто или уединенно. Она вполне могла быть интегрирована в семейное или деревенское сообщество». Для таких женщин чаще всего характерно нонконформистское поведение, а из-за своей сварливости они концентрировали на себе «повышенный конфликтный потенциал»[56]. К тому же им были присущи действия, которые легко можно было истолковать как ведовство — проклятия, угрозы, плевки.
В целом, ведовские процессы в Германии, да и во всей Европе, дают настолько сложную и разнообразную панораму, что ее невозможно привести к общему знаменателю и объяснить какой-то одной причиной. Свою роль сыграли и социально-экономическая ситуация, и духовный климат, и не только социальная, но и индивидуальная человеческая психология.
Тридцатилетний потоп
К началу XVII в. Священная Римская империя вновь оказалась в трудном положении. Аугсбургский религиозный мир, который в течение полувека поддерживал в ней определенный порядок, в значительной степени расшатался. Он сменился враждебным противостоянием двух конфессиональных группировок — Протестантской (Евангелической) Унии 1608 г. и созданной в 1609 г. Католической Лиги. Полностью утратила свою работоспособность Имперская судебная палата, в 1608 г. была сорвана работа рейхстага, стала очевидной полная недееспособность императора Маттиаса. Перед Габсбургами отчетливо и грозно встала перспектива потери императорской короны вследствие кризиса империи. В августе 1618 г. в Богемии вспыхнуло восстание протестантского дворянства, а через год римским королем и императором был избран Фердинанд II, видевший свою главную цель в защите интересов католической церкви. Он был твердо намерен средствами Контрреформации превратить свои владения в зону сплошного католицизма, что встретило упорное сопротивление протестантов. Однако чешское дворянство категорически отказалось признать его богемским королем и призвало на престол Фридриха Пфальцского. В мятежной Венгрии трон занял убежденный кальвинист, трансильванский князь Габор Бетлен. Эти события стали прологом Тридцатилетней войны — общеевропейского конфликта, главным полем действия которого явилась Германия.
Тридцатилетнюю войну обычно делят на четыре этапа — чешско-пфальцский (1618–1623), датско-нижнесаксонский (1624–1629), шведский (1630–1635) и франко-шведский (1635–1648). Уже отсюда видно, что это был не внутригерманский, а европейский конфликт. Суть его состояла в борьбе за гегемонию на континенте, и в этой борьбе совпали три компонента — конфессиональная конфронтация между католиками и протестантами, борьба за власть внутри германской империи и конфликт между главными европейскими державами. Населению Германии война нанесла страшный урон, в разных местностях оно сократилось на 30–50%, а кое-где потери доходили до трех четвертей жителей. Конечно, это еще не означает, что все они погибли. Часть уцелевших покидала родные места и уходила в более спокойные районы. Но в целом население Германии сократилось примерно с 16 млн. чел. в 1620 г. до 10 млн. в 1650 г.[57]. Хотя видный немецкий историк Х.-У. Велер полагает, что это явное преувеличение и в 1650 г. в Германии проживали те же 15–16 млн. человек, поскольку рождаемость в те годы была очень высокой[58].
Избрание богемским королем вождя Протестантской Унии и зятя английского короля Якова I Фридриха Пфальцского означало открытый вызов Католической Лиге. Богемия являлась крупнейшей и процветавшей территорией империи; установление в ней власти протестантского короля означало бы такой удар по католицизму, от которого тот, вероятно, не смог бы оправиться.
Лига собрала армию под командованием опытного полководца Иоганна Тилли (1559–1632), религиозного фанатика и человека беспредельной жестокости. Маленький и тощий, с огромными торчащими усами и острым подбородком, Тилли всем своим обликом и неизменным испанским камзолом напоминал усмирителя Фландрии герцога Альбу и ничуть не уступал ему в свирепости. Его армия летом 1620 г. вошла в Австрию и первым же ударом привела к повиновению бунтующее протестантское дворянство. Затем она вторглась в Чехию и двинулась на Прагу. У Белой горы путь ей преградило протестантское войско во главе с князем Анхальтским. Туманным утром 8 ноября 1620 г. колонны Тилли двинулись на позиции протестантов, быстро смяли их и обратили в беспорядочное бегство. Поражение совершенно деморализовало протестантов. Павший духом король Фридрих бежал в Брауншвайг, не получив поддержки протестантских князей Германии. Дело в том, что Фридрих был кальвинистом, а представителей этого вероисповедания лютеране — каковыми являлось абсолютное большинство протестантских правителей в Германии — ненавидели едва ли не больше, чем католиков. Лютеране зачастую утверждали, что «лучше паписты, чем кальвинисты». Злосчастный богемский король был лишен всех владений и звания курфюрста, которое император передал вождю Католической Лиги Максимилиану Баварскому. Теперь в избирательной коллегии империи было пять католиков и только два протестанта — курфюрсты Бранденбурга и Саксонии.
Для Чехии разгром при Белой горе означал страшную национальную катастрофу. Руководители восстания были казнены, конфискации подверглось большинство владений протестантского чешско-моравского дворянства, которое как социальный слой было почти полностью уничтожено. По указанию императора вернувшиеся в страну иезуиты развернули широкую насильственную рекатолизацию чешского народа, национальная культура которого была задушена на два столетия.
После этого театр войны переместился на север, где армия Тилли одержала ряд новых побед над протестантскими князьями. Казалось, что война заканчивается триумфом Габсбургов. Но это встревожило протестантские страны — Нидерланды, Англию, Данию и Швецию, тем более что на берегах Рейна появилась 25-тысячная испанская армия генерала Спинолы.
Первым из иностранных монархов в войну весной 1625 г. вступил честолюбивый щеголь, датский король Христиан IV, под верховной властью которого находился ряд северных немецких территорий между Эльбой и Рейном. Император оказался в трудном положении. Помощь войск Лиги стоила дорого, ее вожди не проявляли заинтересованности в укреплении императорской власти, а Максимилиан Баварский уже получил все, чего добивался. Фердинанду не оставалось ничего другого, кроме создания армии, подчиненной только ему. Задачу взял на себя чешский дворянин, блестящий полководец и организатор Альбрехт Валленштейн (1583–1634), перешедший в католичество и разбогатевший за счет конфискации земель у мятежников. Он быстро навербовал наемную армию и перевел ее на своеобразное самоснабжение путем конфискаций и грабежей. Валленштейн представлял собой яркий тип авантюриста, не слишком обремененного нормами морали и религии. Если верить Фридриху Шиллеру, Валленштейн за семь лет поборами и грабежами выкачал из Германии 60 млрд. талеров. Но, может быть, для чеха Вальдштейна (такова была его настоящая фамилия) немецкие земли были чужими и ненавистными?
30-тысячная армия Валленштейна сразу (25 апреля 1626 г.) нанесла протестантским войскам крупное поражение близ Дессау на Эльбе и предотвратила их соединение с мятежным князем Габором Бетленом, запросившим после этого мира. Тем временем Тилли остановил продвижение датчан в Тюрингию и 27 августа 1626 г. нанес им сокрушительное поражение в битве при Люттере. Датчане потеряли более 4 тыс. убитыми, 60 знамен и всю артиллерию. Вынужденный просить мира Христиан обязался не оказывать немецким протестантам никакой поддержки и отказался от всех территориальных притязаний в Германии.
Воодушевленный успехами император по наущению иезуитов в 1629 г. издал указ о реституции, по которому все католические владения, захваченные протестантами после договора 1552 г. в Пассау, возвращались католической церкви. Предстояло вернуть два архиепископства, 12 епископств и множество аббатств. Это затрагивало интересы почти всех протестантских правителей, наносило им сокрушительный удар и толкало на ожесточенное сопротивление. Валленштейн и даже Тилли, понимая это, возражали против реституции и считали ее совершенно несвоевременной[59].
Победы Валленштейна вызвали опасения некоторых католических князей, считавших его усиление чрезмерным. Они убедили императора, слабохарактерного во всем, кроме религиозных вопросов, распустить основную часть армии и отправить своего полководца в отставку, утверждая, что теперь достаточно и одного Тилли. В случае отказа они угрожали не признать сына Фердинанда наследником императорской короны и заключить союз с Францией, которая уже выделяла им субсидии, не желая излишнего усиления австро-испанского дома Габсбургов.
Франция подстрекала к вмешательству в войну еще одного защитника протестантской веры — шведского короля Густава II Адольфа (1594–1632), которого настойчиво призывали на помощь и немецкие протестантские князья. Этот незаурядный человек был высокообразован, знал шесть языков и обладал замечательной храбростью, подавая в этом пример своим солдатам, разделяя к тому же с ними все тяготы походов. Шведская армия состояла из свободных крестьянских парней и отличалась совершенно необычной для того времени дисциплиной. В ней не было ни прислуги для офицеров, ни сопровождавших армию — как тогда было принято — женщин легкого поведения, а за порядком следили военные капелланы. Свою задачу Густав Адольф видел в том, чтобы укрепиться на южном и восточном побережье Балтийского моря и превратить его во внутреннее шведское озеро.
Эти расчеты, подкрепленные французским золотом, привели к тому, что 4 июля 1630 г. шведы высадились в Померании, захватили Штеттин и Франкфурт-на-Одере. 17 сентября 1631 г. шведская армия, усиленная немецкими отрядами, нанесла имперским войскам Тилли страшное поражение севернее Лейпцига, у деревни Брайтенфельде. На поле битвы пало более 5 тыс. имперских солдат, 7 тыс. оказалось в плену, сам Тилли получил три ранения и спасся только чудом. Императорская власть в Северной Германии была сокрушена, а шведы двинулись на Баварию.
Густав Адольф, который уже видел себя германским императором, вел себя соответствующим образом — принимал присягу на верность от городов и правителей, требовал от населения продовольствия и солдат, раздавал земли своим сторонникам. Разгромив 15 апреля 1632 г. имперско-баварскую армию на реке Лех (в этом сражении был смертельно ранен Тилли), шведы 16 мая 1632 г. заняли Мюнхен. Уже опасаясь столь мощного соседа, руководитель французской политики кардинал Ришелье приказал занимать немецкие крепости на левобережье Рейна, чтобы предотвратить их захват шведами. Император Фердинанд в панике вернул Валленштейна, который вытребовал себе полную свободу действий, право вести любые переговоры и по своему усмотрению конфисковывать владения и имущество на завоеванных территориях. Его новая армия двинулась в Саксонию, чтобы отрезать шведов от морского побережья. 16 ноября 1632 г. произошло решающее сражение близ городка Лютцен. Оно закончилось неопределенным результатом, но шведская армия потеряла своего короля, убитого в самом начале боя. Лишь после сражения его тело, истоптанное копытами лошадей, было найдено возле огромного валуна, называемого и поныне Шведским камнем.
Но для Швеции еще не все было потеряно, так как именно в это время обострились отношения Валленштейна с императором, начавшим подозревать его в стремлении стать королем Богемии. В январе 1634 г. армия Валленштейна была распущена, а сам он 25 февраля в чешской крепости Эгер (нынешний город Хеб) был убит перешедшими на сторону императора собственными офицерами. Честолюбие вознесло этого человека на вершину славы, честолюбие его же и погубило. Возглавивший теперь имперские войска наследный принц Фердинанд развернул широкое наступление и в сентябре 1634 г. соединился с испанцами под Нёрдлингеном, прикрывавшим главную базу и житницу шведского воинства — Швабию. 6 сентября здесь разыгралось решающее сражение, в котором против 25 тыс. шведов выступило 40 тыс. имперцев и испанцев. Шведская армия, уже четыре года оторванная от родины и уставшая, потерпела сокрушительное поражение, потеряв только убитыми 10 тыс. человек, 5 тыс. попало в плен.
Казалось, чаша весов окончательно склоняется на сторону Габсбургов, но теперь пробил час Франции, перед которой замаячил призрак австро-испанского окружения. В мае 1635 г. французские армий двинулись в Нидерланды, на Рейн и в Южную Германию. По всей немецкой земле опять заполыхал пожар войны. Шведы сражались с имперцами в Баварии, Силезии и Моравии, а попутно отобрали у единоверной Дании часть Шлезвига. Французы громили испанцев в Эльзасе и Нидерландах, хотя огрызавшиеся солдаты дона Хуана Австрийского временами наносили им ощутимые ответные удары, почти полностью уничтожив фландрскую армию.
На четвертом этапе войны разорение Германии достигло предельных размеров. По всей стране бесконечно маршировали военные отряды и бродили банды дезертиров и мародеров, отнимавшие у жителей последние жалкие остатки имущества. С горечью писал об этом в драме «Валленштейн» Шиллер:
Растоптаны ремесла и торговля,
А солдатня бесчинствует везде.
В огне пылают городские кровли
И нет конца бессмысленной войне[60].
Одичавшие люди прятались в землянках и норах, ели мышей и крыс, корни и траву, было множество случаев людоедства. В разрушенной стране уже не оставалось ресурсов для содержания армий, на глазах таявших от голода, болезней и дезертирства. Давно испарились первоначальный религиозный фанатизм и идеология «священной войны», а на первый план уверенно выступили политические вопросы гегемонии на европейском континенте[61].
Истощенные войной стороны приступили к поискам мира. В декабре 1644 г. в вестфальском городе Мюнстер начались переговоры между империей и Францией, первоначально вялые и бесплодные, а на следующий год в Оснабрюке встретились представители императора и Швеции.
Вестфальский мир
После долгих и трудных переговоров 24 октября 1648 г. в Мюнстере и Оснабрюке были подписаны мирные соглашения. После общеевропейской войны этот мир также носил общеевропейский характер. Для всех территорий Священной Римской империи, кроме личных владений императора и баварского курфюрста, восстанавливалось положение на 1624 г., т. е. подданные могли исповедовать любую религию независимо от веры своего правителя. Но в самой Австрии, Богемии и Баварии фактически была узаконена рекатолизация населения.
Швеция получила важные территории в Северной Германии — Переднюю Померанию, остров Рюген на Балтике, порты Висмар и Штеттин, бременское епископство. Это делало шведских монархов теперь и имперскими князьями. Официальную полную независимость получили практически уже давно отделившиеся от империи Нидерланды и Швейцария. Почти весь Эльзас и часть Лотарингии отошли к Франции, вышедшей таким образом на берега Рейна. Территориальные изменения произошли и внутри империи. Саксония получила область Лаузица, входившую прежде в Богемию, бранденбургский курфюрст — Нижнюю Померанию, а Бавария — Верхний Пфальц. Наибольшие потери понесла имперская католическая церковь, владения которой уменьшились почти вдвое.
Ослабление империи и власти кайзеров было давней целью Франции. Теперь она добилась своего: император, признав полную суверенность всех немецких территориальных правителей, согласился тем самым и с их правом заключать по своему усмотрению любые союзы, хотя и оговаривалось, что они не должны направляться против императора. Отныне он не мог принимать важных решений без согласия рейхстага. Но любопытно, что в качестве правителя Австрии император мог проводить любую политику. Закрепленная Вестфальским миром политическая раздробленность Германии нашла символическое выражение в статье, согласно которой никакие религиозные вопросы не могли решаться в рейхстаге простым большинством голосов. Если они возникали, то католики и протестанты вначале обсуждали их отдельно, а то или иное решение относительно них вступало в силу только при условии, что оно было одинаковым и у тех и у других. Кальвинизм был признан третьим официальным вероисповеданием, прочие, а также секты таковыми не считались. Гарантами мира становились Франция и Швеция, к которым могли обращаться имперские сословия и правители, если полагали, что какие-то их права нарушены. Все это означало, что Священная Римская империя превращалась из субъекта в объект европейской политики, а само это государство — в призрачный фантом на карте Центральной Европы. В исторической памяти народов, переживших Тридцатилетнюю войну, она осталась самым кошмарным бедствием, апокалипсисом, который только может представить себе воображение человека.