Век абсолютизма (1648–1789)
Облик эпохи
Разложение старосословных структур в эпоху Реформации предопределило общую для всей Европы потребность в восстановлении государства как органа порядка, а это связывалось прежде всего с личностью монархов. Начинается формирование абсолютистской формы правления. В своем классическом виде она сложилась во Франции при Людовике XIV (1638–1715, король с 1643 г.), которому приписывают знаменитое изречение «Государство — это я», лапидарно и четко определившее сущность абсолютизма, при котором отождествляются государство и его правитель.
Само понятие абсолютизма возникло из формулы римского права, по которой государь отделен от закона и стоит выше его, ибо его власть имеет божественное происхождение. Он может отменять старые законы и вводить новые, поскольку его власть не ограничена никакими иными инстанциями, хотя государь обязан все же соблюдать правовые нормы и не допускать произвола и самодурства. Теоретическую основу под абсолютизм XVI в. подвели французские ученые-государствоведы, введя в государственно-правовую сферу понятие суверенитета, или верховной власти, как неделимой, абсолютной, ничем не ограниченной государственной власти монарха.
Определяющей чертой абсолютистского правления стала «кабинетная система»: монарх опирался на советников, образующих кабинет, независимый от других центральных государственных органов. С его помощью государь проводил самостоятельную внешнюю политику, вмешивался в сферу права, издавал имевшие силу закона «кабинетные ордонансы», объявлял войну и заключал мир. Чтобы иметь возможность в любое время вести свои «кабинетные войны», монархам была необходима постоянная армия, а для управления страной — зависимая от них бюрократия. Все большее число различных сфер жизни становились непосредственно управляемыми государством. На его службе находилась и значительная часть экономики.
Процесс огосударствления с его явно негативными последствиями (мелочная опека подданных, преувеличение функций власти) развертывался параллельно с постепенным размыванием средневековой общественной структуры, основанной на сословном делении. Сословия утрачивают политическое влияние, хотя сословный порядок еще сохраняется. Как и прежде, привилегированными слоями оставались дворянство и духовенство, в то время как зарождавшаяся и экономически крепнувшая буржуазия не имела соответствующего политического ранга. Возникающее из-за этого напряжение абсолютизм, особенно в его просвещенном виде, старался сгладить реформами, направленными на благо государства и общества. Но, разделяя некоторые принципы Просвещения, абсолютизм категорически не мог принять идеи народного суверенитета и общественного договора.
В Германии абсолютизм сформировался на уровне территориальных государств, и потому — в совершенно различной степени зрелости. Его складывание во многом определялось необходимостью преодолеть последствия Тридцатилетней войны. Это было возможно только при усилении государственного управления и его организаторской функции. Императорская власть с 1648 г. ограничивалась чисто формальным верховенством и отдельными правами, зачастую тоже формальными, а не реальными. После Тридцатилетней войны Франция стала сильнейшей европейской державой, а для германских государств — образцом для их внутреннего устройства как в политическом, так и в культурном отношении.
Положение империи на международной арене определялось необходимостью противостоять постоянным угрозам турецкого нашествия с Востока и экспансионистским притязаниям Франции с Запада. Более того, Людовик XIV постоянно стремился путем союзных договоров и денежных субсидий сколотить в Германии оппозицию против императора. Ему удалось привлечь на свою сторону династию Виттельсбахов, правившую в Баварии, Пфальце и Кёльне, а также бранденбургских курфюрстов. Император Леопольд I не смог воспрепятствовать присоединению к Франции Эльзаса со Страсбургом. Однако он добился успеха в отражении турецкого натиска в 1683–1699 гг., а это укрепило Австрию как державу европейского ранга.
Наряду с Габсбургами еще три германские династии приобрели европейскую значимость. Первая из них — Вельфы, с 1235 г. владевшие герцогством Брауншвейг-Люнебург и добившиеся в 1692 г. превращения Люнебурга в курфюршество Ганновер. С 1714 г. эта династия воцарилась в Англии после королевы Анны, последней представительницы дома Стюартов. Второй значительной династией стали Веттингеры, правившие в Саксонии. В 1697 г. курфюрст Фридрих Август I при поддержке императора был избран королем Польши, оказавшейся в личной унии с Саксонией. Особым путем шло возвышение третьей династии, Гогенцоллернов, в Бранденбурге — Пруссии. Основой его явилось прежде всего внутреннее развитие, милитаризация социальной и политической жизни, превратившая это государство в сильнейшее в Северной Германии. При Фридрихе II Великом Пруссия стала державой европейского ранга.
С этого времени начинается австро-прусский дуализм, оттеснивший после Семилетней войны старые габсбургско-бурбонские противоречия на второй план. Австрии и Франции в этой войне противостояли Англия и Пруссия. Пятая держава — Россия — участвовала в конфликте на франко-австрийской стороне. Так сложилась сохранившаяся в целом до Первой мировой войны европейская пентархия, система пяти ведущих держав. Она являлась системой определенного равновесия сил, которая хотя и не гарантировала мир в Европе, но восстанавливала после войн и конфликтов определенный баланс и поддерживала его на протяжении полутора веков.
Почти суверенные территориальные государства по примеру Франции переняли абсолютизм как форму правления. Он давал правителю неограниченную власть и обеспечивал создание жесткого административного управления, ведение упорядоченного финансового хозяйства и формирование регулярной армии. Многие князья были столь честолюбивы, что превратили свои резиденции в центры культуры. Некоторые из них представители «просвещенного абсолютизма» развивали науку и критическое мышление, разумеется, в рамках своих властных интересов. Политика меркантилизма способствовала экономическому укреплению государств с абсолютистской формой правления. Такие государства, как Бавария, Бранденбург (позднее Пруссия), Саксония и Ганновер превратились в самостоятельные центры власти. Австрия, которая отбила нападения турок и завоевала Венгрию, а также часть турецких владений на Балканах, стала великой державой. В XVIII в. у нее появился соперник в лице Пруссии, которая при Фридрихе Великом (1740–1786) превратилась в ведущую военную державу.
Немецкий реформаторский абсолютизм представлял собой разновидность абсолютистского режима вообще, и в основе его лежали некоторые общие принципы правления и теории власти. Чтобы утвердиться на международной арене, немецким абсолютистским режимам было необходимо преодолеть внутреннюю отсталость. Понимая это, немецкие правители и бюрократия стремились не только копировать оправдавшие себя западные новации, но и использовать новые тенденции, наметившиеся в их собственных владениях. Однако в данном случае было бы преувеличением говорить о какой-то единой и целенаправленной внутренней политике. Речь скорее идет о ее первых шагах, при которых решения нащупывались эмпирически и часто повторялись одни и те же ошибки. Тем не менее общие целевые установки имелись.
Так, во всех германских землях активно проводилась демографическая политика, в рамках которой правители поощряли переселение к ним людей из других местностей, заселение пустовавших районов, вербовку за рубежом квалифицированных мастеров — все это делалось с целью увеличить у себя в земле количество работоспособного населения. Аграрная политика была нацелена на расширение домениальных земель. Это позволяло как увеличить фискальные доходы, так и применить новшества в культуре землепользования. К таким мерам относились распашка целины, обвалование морского побережья, осушение болот и речных пойм, планомерная вырубка лесов, которой придавалось особое значение, т. к. древесина была главным источником энергии[62].
В промысловой политике князья стремились ограничить традиционные права цехов и гильдий на автономию и расширить свою власть.
С 1730-х гг. участились попытки регулировать промышленный сектор. Чтобы поддержать собственные государственные мануфактуры, им давались субсидии, льготы на ввоз сырья, зачастую запрещался импорт некоторых товаров, снимались многие цеховые ограничения. Государство часто использовало на своих мануфактурах дешевый труд арестантов и обитателей работных домов и сиротских приютов. Все это означало прямое, хотя обычно и не слишком успешное, стимулирование промышленного развития.
Такую политику особенно активно и настойчиво проводили крупные территориальные немецкие государства, и дело здесь не только в честолюбии князей и высших чиновников или во влиянии камералистских теорий. Такие меры диктовались объективной необходимостью и выражали стремление к возможно более быстрому преодолению или, по крайней мере, уменьшению исторически сложившегося отставания Центральной Европы от Западной, становившегося уже опасным. Не случайно степень государственного вмешательства в экономику на более развитом западе в Германии была значительно больше, чем на отсталом востоке. В то время как рейнские области почти не нуждались в помощи властей, восточнопрусские провинции просто взывали о мощной поддержке государства.
Динамика населения
В 1-й пол. XVIII в. население Германии возросло с 15 до 17 млн. человек. Этот довольно медленный рост часто прерывался голодными неурожайными годами и эпидемиями. Причины медленного роста населения имели различный характер. Средняя продолжительность жизни при высокой смертности была невысокой и составляла чуть более 30 лет. Если, несмотря на большое число мертворожденных младенцев и значительное количество одиноких мужчин и женщин, в сельской местности все же происходил небольшой, но неуклонный прирост населения, то это объясняется относительно высокой рождаемостью. После войны она достигла 30 рождений на тысячу населения. В 1662 г. один итальянский путешественник заметил, что «в этой стране бесчисленное количество детей, но мало мужчин, способных носить оружие»[63]. Проблемой было не рождение, а сохранение детей. Если женщина выходила замуж в возрасте 23–25 лет, то обычно она рожала четырех — шестерых детей, а выживали только двое — трое.
Во многих немецких государствах, как уже говорилось, власти всячески поощряли переселение на свои земли людей из других мест, особенно квалифицированных мастеров своего дела. В нач. XVIII в. в Вюртемберг из Франции перебралось несколько тысяч вальденсов, приверженцев еще средневековой ереси. Во Франконии осело около 150 тыс. лютеран из Австрии, Баварии и Пфальца. В 1725 г. 20% населения Бранденбурга — Пруссии составляли переселенцы.
Но одновременно возросла и эмиграция из самой Германии на юго-восток Европы, в Россию и Северную Америку. Тяжелые условия жизни и религиозные гонения вызвали массовую эмиграцию из Пфальца через Англию в Америку. Только в 1709 г. оттуда выехало более 13 тыс. чел., а к середине века ежегодно выезжало в среднем по 2 тыс. А в американских колониях к этому времени проживало уже более 100 тыс. немцев.
К сер. XVIII в. темпы прироста населения Германии и его географическая мобильность значительно возросли. В 1748 г. в Бранденбург-Пруссии проживало 3,5 млн. чел., в 1770 — уже 4,2 млн., причем прирост, хотя и неравномерный, происходил во всех провинциях. В некоторых сельских местностях Бадена, Вюртемберга и Пфальца появилось даже избыточное население, устремившееся в Восточную Пруссию. Из Швабии поток переселенцев потянулся на Дунай, в Венгрию и Трансильванию, а также в российское Причерноморье, составив соответственно около 100 и 25 тыс. человек.
В немецких городах XVIII в. прирост населения при низкой рождаемости происходил в основном за счет сельских переселенцев, приезд которых как новых налогоплательщиков и строителей различных сооружений поощряли власти. Но крупных городов в Германии почти не было. На рубеже XVII–XVIII вв. лишь Вена насчитывала более 100 тыс. жителей. В Гамбурге и Берлине проживало около 60 тыс., в Страсбурге, Данциге и Бреслау — около 40. Лишь столетие спустя население Берлина перевалило за 150 тыс. чел., а Гамбурга — за 100. В то же время крупнейший немецкий город XV в. — Кёльн — насчитывал в 1800 г. всего 40 тыс. жителей.
Сельское хозяйство
В XVIII в. Германия по-прежнему оставалась страной сельского хозяйства. Даже в экономически развитой Саксонии в 1750 г. свыше 60% населения проживало в деревне и занималось земледелием. Аграрный в целом характер имели и маленькие городки, жители которых занимались не только ремеслом или торговлей, но и сельским хозяйством на небольших наделах земли и огородных участках. Правовое и экономическое положение крестьянства в отдельных регионах Германии значительно различалось. В системе крупной земельной собственности крестьяне как ее составная часть занимали различное положение.
Западнее Эльбы преобладало разнообразие форм наследственного арендаторства, при котором крестьяне фактически являлись владельцами земли, но не ее собственниками. В Баварии на исходе XVIII в. 56% всех земельных площадей находилось в руках духовенства, а 34% принадлежало светскому дворянству. Более 90% этих сельскохозяйственных площадей было передано в пользование крестьянам, которые вносили за них арендную плату и несли барщину на той земле, которая оставалась в руках ее непосредственного собственника. Крестьянам была обеспечена и определенная правовая защита, их нельзя было беспричинно сгонять с наследственно арендуемых участков.
В восточных районах Германии положение крестьянства было значительно хуже. Там сложилось крупное поместное хозяйство ост-эльбского юнкерства, ориентированное на экспорт зерновых в Западную и Северную Европу. Незначительная часть крестьян на тех или иных условиях имела участки земли для собственного пользования. Большинство же крестьянства оставалось практически безземельным и работало батраками в дворянских латифундиях.
Поэтому в течение всего XVIII в. крестьянские волнения вспыхивали почти исключительно на востоке — в Саксонии, Пруссии и особенно в Силезии, где положение крестьянства было особенно тяжелым, поскольку социальный гнет усугублялся здесь национальным: основную часть сельских жителей составляли поляки. Однако нигде в Германии не сложилось мощного революционного крестьянского движения — не в последнюю очередь потому, что права и обязанности крестьян и землевладельцев были довольно четко зафиксированы юридически, а возникающие споры и разногласия подлежали судебному разбирательству. Этого права не были лишены даже лично зависимые крестьяне, превращенные в «наследственных подданных» своего местного землевладельца. Поэтому не следует это крепостное состояние путать с российским крепостничеством, при котором крестьяне были бесправной и бессловесной собственностью помещиков, имевших право продавать и покупать их как вещи.
В отдельных регионах Германии аграрное устройство при одинаковой в целом его структуре имело различный характер. Восточнее Эльбы господствовала система крупного поместного землевладения или барщинное хозяйство. Здесь еще в 1-й пол. XV в. была ограничена свобода передвижения крестьян. Благодаря этому, а также притоку переселенцев крупные землевладельцы получили в свое распоряжение необходимую рабочую силу. Здесь возникли огромные латифундии, ориентированные на экспорт зерна, в котором остро нуждались государства северо-западной Европы. С XVI в. все шире применялась практика сгона крестьян с земли и присоединения их участков к господским владениям. Но согнанные с наделов крестьяне не имели права покидать поместье, поскольку считались наследственными подданными своего господина, обязанными трудиться на его земле.
В восточногерманских поместьях, крестьянских дворах и домениальных (государственных) имениях преобладало земледелие. Животноводство играло сравнительно незначительную роль, только на плохих землях, вроде песчаников Мекленбурга, паслись большие отары овец. Крестьяне были опутаны сетью многочисленных платежей и повинностей, это были сезонные барщинные работы, натуральный оброк, денежные платежи и государственные налоги. В целом на все уходило около трети валового дохода крестьянина. Самые большие платежи, значительно превышавшие арендную плату за королевские земли, выпали на долю поместного крестьянства в Восточной Пруссии[64].
Восточногерманское крестьянство не являлось совершенно однородным. В частности, в нем выделялся слой «кульмцев» в Пруссии. Еще со времен Немецкого ордена они были наделены самыми прочными и широкими правами на землю, которая передавалась по наследству и облагалась небольшим налогом в палату королевских доменов. Кульмцы подлежали юрисдикции местных землевладельцев, но не имели никакого отношения к господскому хозяйству и не входили в число поместных крестьян.
В западной Германии, где дворянские землевладельцы обычно не вели собственного хозяйства, а сдавали землю в наследственную аренду и жили за счет ренты и различных сборов, положение крестьян являлось более благоприятным. На северо-западе, где применялось так называемое мейерское право, с кон. XVI в. запрещалось повышение крестьянских оброков и платежей и выселение арендаторов. В XVII в. была введена неделимость арендуемой земли. Это обеспечивало сохранение определенного количества крестьянских хозяйств, но те из крестьянских сыновей, что не имели права на наследство, становились батраками, сезонными рабочими, сельскими кустарями или уходили в поисках счастья в города. Однако социальная стабильность северо-западной Германии не была прочной. После Тридцатилетней войны оброк заметно снизился, но возросло бремя государственных налогов. Крестьянские доходы от продажи продуктов заметно упали, а количество различных натуральных платежей и повинностей увеличилось.
Своими особенностями отличались друг от друга аграрные отношения в западной, юго-западной и Средней Германии, а также в Баварии, где повинности крестьян были наибольшими. Но их объединяло практически наследственное крестьянское землепользование. Хотя платежи и повинности ложились на крестьянство тяжелым бременем, они были точно зафиксированы, и произвольно повышать их запрещалось.
Положение крестьян в значительной степени зависело, разумеется, от размеров их участков, плодородия почвы и умения ее обрабатывать. В большинстве регионов Германии все еще господствовало трехпольное хозяйство, но в XVIII в. продукция сельского хозяйства стала более разнообразной. Вблизи городов стали выращивать больше овощей, бобовых и масличных культур. Во 2-й пол. XVIII в. значительно увеличилось выращивание свеклы и картофеля. Выросло потребление спиртных напитков. В Баварии и восточных землях предпочитали пиво, на севере — крепкий шнапс, на юго-западе — мозельское и рейнское вино. В отдельных местах получила распространение многопольная система, в других — при повышенной удобряемости земли — однопольная, кое-где доминировало луговодство.
Наиболее интенсивно развивалось сельское хозяйство в районе Рейн — Майн, на нижнем Рейне, в отдельных местностях с плодородной почвой в Тюрингии, Саксонии и Силезии. Животноводство оставалось на сравнительно низком уровне, только на хороших пастбищах и вблизи больших городов оно развивалось более успешно. Маленькие же города, как правило, имели свое собственное поголовье скота.
К важнейшим мерам улучшения сельского хозяйства в XVIII в. относилось увеличение используемой земли путем мелиорации, обвалования земли и осушения болот. Самыми значительными были мелиоративные работы в междуречье Одера — Хафеля в Бранденбурге и в придунайских болотах в Баварии. Лучшему использованию земли способствовал также раздел общинных угодий на отдельные участки, причем инициаторами раздела обычно являлись не правители, а сами крестьяне.
Немецкие князья стремились планомерно заселять колонистами пустующие земли, поскольку это увеличивало количество сельских налогоплательщиков. На востоке в XVIII в. увеличились размеры крупных латифундий, в которых повинности постепенно заменялись денежными платежами, и все шире использовался более рентабельный труд поденщиков. Залежные земли все чаще засевались клевером, который значительно улучшал качество корма скота; особенно много стали разводить овец, шерсть которых была необходима для текстильной промышленности.
Площадь обрабатываемых земель возросла с 1648 по 1800 г. на 60%, урожайность — на 20% за счет лучшего возделывания почвы. Однако проблема питания людей оставалась нерешенной, так как рост производства продуктов не поспевал за ростом населения, а цены росли гораздо быстрее заработка. К кон. XVIII в. становилось все яснее, что аграрное общество может развиваться далее только на основе общего улучшения сельского хозяйства, модернизации аграрной системы, повышения материального и культурного уровня жизни деревенского населения. Но пока продолжала существовать феодальная система, смягченная, но неликвидированная реформаторской политикой абсолютизма, существенные перемены были невозможны.
Ремесло и торговля
К 1700 г. обозначился медленный подъем разоренных в годы войны ремесел и торговли. Этому способствовала политика территориальных правителей, заинтересованных в повышении доходов, а значит — в увеличении рабочих рук, расширении производства и возрастании экспорта продукции. При этом главным образом поощрялось не старое цеховое ремесло, а новые промыслы, производившие продукцию для армии, двора и на экспорт. Государство оказывало помощь в создании новых предприятий, освобождало их в первые годы от налогов и предоставляло привилегии при сбыте товаров.
В раннее Новое время промысловое производство в Германии было сконцентрировано в городах, а ремесло организовано в принудительные цехи. Они регулировали весь процесс производства от закупки сырья до количества и качества изготовляемой продукции и цен на нее, определяли число учеников и подмастерьев у каждого цехового мастера, обычно монополизировали и определенные районы сбыта своих изделий. Цель цеховой политики состояла в том, чтобы обеспечить своим членам определенный социальный статус и приличный жизненный уровень и ограничить, если не уничтожить вообще, конкуренцию на локальном рынке. К нач. XVIII в. традиционные городские цехи находились в состоянии стагнации и пытались воспрепятствовать увеличению числа мастеров, помешать рыночной конкуренции и различным техническим новшествам. Место мастера фактически стало наследственным, а цехи окончательно превратились в закрытые корпорации. Волнения среди недовольных таким положением подмастерьев в 1731 г. привели к принятию имперского закона, который запрещал им бастовать, создавать собственные союзы и требовать повышения заработной платы.
Окостенение старых цехов вело к постепенному перемещению центров промыслового производства в сельскую местность и новые княжеские резиденции. Но, с другой стороны, абсолютистские правители рассматривали цехи как полезный инструмент административного надзора и иногда организовывали по цеховому принципу и сельские промыслы. При ограниченных экономических возможностях того времени ликвидировать цехи и перейти к свободной рыночной конкуренции было невозможно. Тем не менее цеховая организация являлась препятствием меркантилистской экономической политике государства, нацеленной на повышение количества продукции и активный внешнеторговый баланс. Поэтому в интересах территориальных правителей в 1731 г. был принят имперский регламент, в первый раз значительно урезавший традиционные права цехов.
XVIII век принес с собой и новые формы промышленного производства — мануфактуры рассеянного и централизованного типа. В них процесс производства, в отличие от цехового ремесла, основывался на разделении труда. От современной фабрики мануфактура отличалась преобладанием ручного труда над механизированными операциями, если таковые вообще имелись.
Другим новшеством стало широкое перемещение ремесла, прежде всего ткачества, в сельскую местность и превращение прежних самостоятельных сельских ремесленников в рабочих-надомников в рамках так называемой системы ферлага (надомничества), несколько схожей с рассеянной мануфактурой, но все же отличной от нее. Главной фигурой этой системы был не предприниматель, а монопольный торговец-скупщик, который обеспечивал надомников необходимым сырьем, иногда — орудиями труда, и скупал произведенные изделия по заранее определенной и, как правило, минимальной цене[65]. В зародышевой форме ферлаг уже представлял собой отношения капиталистического типа.
Существовало три формы, или стадии надомничества, которые различались по степени зависимости работников от работодателя. На первой стадии работники были обязаны продавать скупщику свои изделия, но сами закупали сырье и имели собственные орудия труда. На второй стадии они получали сырье уже от скупщика. На третьей скупщик предоставлял им как сырье, так и инструменты, либо кредитовал покупку того и другого, оговаривал количество и качество продукции, а также цену, по которой ее в результате приобретет. Центрами ткачества, прежде всего полотняного, стали силезский Бергланд, Гессен, нижний Рейн и Швабия. В Билефельде и Оснабрюке, а затем и в Силезии к концу века было введено обязательное правило выставления изделий напоказ для определения их соответствия стандартам качества. Надомничество стало широко распространяться также в хлопчатобумажном и шелковом ткачестве. Центр первого в XVIII в. переместился из Швабии в Саксонию. Сырье для него доставлялось издалека, с Балкан, стран Леванта и Вест-Индии. В Вестфалии и Средней Германии ткачество шелка и шерсти было сосредоточено преимущественно в городах, на Рейне — в сельской местности.
Из-за частых неурожаев в последней трети XVIII в. значительно выросли цены на аграрную продукцию. Это привело к ухудшению ситуации в промышленном секторе, особенно для поденщиков и подмастерьев, чей заработок значительно отставал от роста цен на продукты питания. Поэтому происходит резкий всплеск городских волнений, а подмастерья начинают создавать организации для защиты своих интересов. Уже во время Французской революции волнения иногда приобретали угрожающий характер. Забастовку портных в Бреслау в 1793 г. пришлось подавлять военной силой, погибло 27 человек.
Подмастерья боролись за повышение заработной платы, за сохранение некоторых традиционных привилегий, а также за облегчение экзамена на звание мастера, сдать который было чрезвычайно сложно из-за нежелания старых мастеров иметь соперников. Цехи все больше превращались в защитника интересов их маленькой верхушки, которой противостояло постоянно возрастающее число подмастерьев и учеников. Таким образом, уже в доиндустриальную эпоху возникает значительный слой фактически наемных рабочих, для которых переход в следующем, XIX в., к индустриальному способу производства уже не представлялся столь сложной задачей, как для самостоятельных ремесленников и кустарей.
В сер. XVIII в. начинается заметный подъем сельского ремесла. В 1780 г. около трети деревенских дворов юго-западной Германии занимались уже преимущественно ремеслами[66]. В регионах с избыточным населением и плохой землей свободные от цеховых пут и работающие на рынок сельские промыслы развивались довольно быстро.
В кон. XVIII в. надомники производили 43,1% всей производственной продукции, уступая лишь немного ремеслу (46,9%). Однако надомники были заняты в основном в текстильном производстве. В металлообработке, бумажном и деревообрабатывающем производстве ферлаг играл незначительную роль. Доля мануфактур в общем промышленном производстве составляла всего 7%. Количество мануфактур, которые с сер. XVII в. стали спорадически появляться в Германии, в следующем столетии заметно возросло
Если давать мануфактуре определение, то таковой считается централизованное, нацеленное на массовую продукцию сравнительно крупное предприятие, в котором преобладает ручной труд при его незначительной механизации и более или менее развитом разделении. Мануфактуры возникли прежде всего в новых видах производства и в таких, где происходило изготовление массовой продукции, например сукна для армии, или предметов роскоши — ковров, фарфора, шелковых тканей.
На первом этапе развития процесса разделения труда вспомогательные операции производили неквалифицированные рабочие, женщины и дети. Нередко на мануфактурах трудились обитатели сиротских приютов, работных домов и тюрем, пойманные бродяги и нищие. Это была дешевая, но очень плохая рабочая сила. Поэтому зачастую мануфактурная продукция имела низкое качество. Первые мануфактуры были недолговечными (большинство из них существовало не более 5–10 лет), поскольку их владельцы не умели подчас верно оценить возможности сбыта, им не хватало капиталов и технических знаний; немало было среди предпринимателей и мошенников и аферистов.
Надежных и полных данных о числе немецких мануфактур в кон. XVIII в. нет. По приблизительным расчетам, централизованных и отделенных от надомничества мануфактур в Бранденбурге — Пруссии было 220, в Саксонии — 170, в Баварии — 150, во Франконии — 40, в Силезии — 30, в Рейнланде и Вестфалии — 30. В 1800 г. существовало примерно 1000 предприятий, треть которых приходится на текстильные. За ними с большим отрывом следовали мануфактуры, производящие фарфор и фаянс, стекло, кожу, оружие, табак, бумагу, проволоку, мебель, обои, ковры, часы, коляски и т. д. Наиболее стабильными были гончарные мануфактуры.
Трудно определить и рентабельность мануфактур. Были среди них процветающие, как, например, мануфактура аугсбургского «хлопкового короля» Иоганна Шюле или франкфуртская табачная мануфактура семьи Болонгаро, принесшая в 1734–1779 гг. 2 млн. талеров чистого дохода. Но большинство мануфактур постоянно балансировало на грани банкротства.
В XVIII в. постепенно ожила внешняя торговля, практически прерванная в годы войны. Ее развитие сдерживала и меркантилистская государственная политика с ее тенденцией к автаркии. Однако потребность в сырье диктовала необходимость выхода на мировой рынок, на котором немецкий текстиль из-за его дешевизны имел неплохую конкурентоспособность. В торговле с Восточной Европой большую роль играл Лейпциг, в заморской — Гамбург, связанный через Эльбу и систему каналов с Одером. Важным центром немецкого экспорта и импорта был Бремен, через который вывозили зерно и полотно, а ввозили табак, сахар, кофе. Через фрисландский порт Эмден велась торговля с Азией. Любек так и не достиг своего былого значения, но через него велась торговля с прибалтийскими странами.
Морской торговлей занимались в основном купеческие компании, оборот которых по сравнению с голландскими оставался низким. Попытка бранденбургского курфюрста Фридриха Вильгельма основать заокеанские фактории осталась эпизодом. Созданная в 1682 г. в Пиллау Бранденбургско-Африканская торговая компания построила на западноафриканском побережье форт Гросфридрихсбург, но уже в 1720 г. была вынуждена продать его голландцам. Потерпели крах и попытки основать фактории в устье Ганга, в Мадрасе и Кантоне. Без сильного военного флота германские государства не могли рассчитывать на колониальные захваты и остались экономически континентальными.
Для внутренней торговли большое значение имели транспорт и пути сообщения, самыми дешевыми из которых были речные. На рубеже веков началось усиленное строительство каналов в Бранденбурге, связавших между собой Эльбу, Одер и Вислу и открывших путь из Богемии и Силезии к Балтике. Но строительству мощеных дорог внимания почти не уделялось. Плохое состояние дорожной сети препятствовало складыванию единого внутреннего рынка. Его формирование затрудняли также хождение различных монет и многочисленные таможенные границы. На Рейне от Страсбурга до голландской границы располагалось свыше 30 таможенных застав, и торговые суда были вынуждены чуть ли не ежечасно приставать к берегу.
Важнейшими торговыми партнерами Германии являлись итальянские государства, Франция и Нидерланды. Империя вывозила в основном сырье — зерно, древесину, пряжу, а импортировала готовые изделия. Из Франции доставляли парчу, ювелирные украшения, шелковые ленты, туалетную воду, гобелены, мебель, посуду, из Нидерландов — колониальные товары, ткани, оружие, металлоизделия. В XVIII в. немецкая торговля развивалась довольно интенсивно. Ее внешнеторговый оборот к 1800 г. достиг 809 млн. марок, или 34 марки на душу населения, хотя многие специалисты по экономической истории считают эти данные заниженными[67]. С другой стороны, немецкая внешняя торговля по-прежнему сохраняла пассивный характер.
Меркантилизм
В экономическом развитии Германии 2-й пол. XVII–XVIII вв. большую роль играла политика правителей. В фискальных интересах власть устанавливала правила и осуществляла контроль в хозяйственной сфере. В связи с этим возникает вопрос — затрудняло ли вмешательство государства развитие частной инициативы? Ответ следует искать в самих фактах. Во всяком случае, заметный слой предпринимателей раньше сложился в тех районах, где меркантилистская политика почти не проводилась — в герцогстве Берг, отчасти в Саксонии, а прежде всего — в крупных торговых и портовых городах с их фактическим самоуправлением.
Меркантилизм был не только практической политикой, но и учением о способах накопления богатств в стране. Его главным принципом было продавать за границу больше и дороже, а покупать оттуда меньше и дешевле. Но в рамках раздробленной империи было невозможно проводить единую экономическую политику. Попытка рейхстага устранить внутригерманские таможенные барьеры и ограничить ввоз товаров, прежде всего из Франции, успеха не имели. Меркантилистская политика была возможна только в рамках отдельных территориальных государств.
Что касается учения меркантилизма, то его немецкий вариант развивался в рамках камералистики. Последняя возникла еще в средневековых университетах и представляла собой комплекс административных и экономических дисциплин с упором на теорию и практику управления государством и государственным (камеральным) имуществом. В 1727 г. прусский король Фридрих Вильгельм I приказал учредить в университетах Галле и Франкфурта-на-Одере первые в Германии кафедры камералистики для подготовки высших государственных чиновников.
Самым крупным представителем камералистики являлся Иоганн Генрих Юсти (1720–1771). Этот сын тюрингского пастора прошел довольно извилистый жизненный путь. С 1750 г. он преподавал риторику и камералистику в венской рыцарской академии «Терезианум», с 1755 г. — политэкономию в Гёттингенском университете. Затем Юсти несколько лет работал колониальным инспектором в Копенгагене, а в 1762 г. был приглашен в Пруссию на должность главного смотрителя горнорудной промышленности. В его произведениях дано систематическое изложение принципов общего внутригосударственного управления.
Во взглядах Юсти соединялись лютеранские и просветительские представления. Он считал, что целью государства является всеобщее благоденствие, во имя достижения которого должны трудиться как государи, так и все их подданные. Государственная администрация путем проведения активной хозяйственной политики должна стремиться к установлению гармонии между благосостоянием отдельного человека и всего общества. Необходимо всячески поощрять рост населения и создание мануфактур, однако торговля по мере возможности должна оставаться вне сферы государственного контроля. В 1761 г. Юсти опубликовал получившее широкую известность сочинение «О крепостничестве и барщине», где ратовал за отмену того и другого в интересах успешного развития сельского хозяйства.
Немецкая камералистика в гораздо большей степени, чем западноевропейский меркантилизм, придавала значение увеличению населения. Это являлось следствием осмысления факта ужасающих людских потерь в Тридцатилетней войне, а также выражением фискальной ориентации экономического учения, в соответствии с которой рост благосостояния признается возможным лишь на основе усердного труда отдельных людей и расширения деятельности государства, в то время как значение внешней торговли отходит на второй план.
Поскольку немецкие государства оставались аграрными, основной интерес камералистов вызывало сельское хозяйство и положение крестьянства. Но как раз в этом вопросе их предложения не выходили за пределы государственных доменов. Более существенных результатов достигли камералисты в отношении промыслового сектора. Так, в некоторых регионах были отменены цеховые ограничения на количество производимой продукции, расширилась система надомничества, создавались новые мануфактуры. В своем политическом завещании 1722 г. прусский король Фридрих Вильгельм I, обращаясь к «любимому преемнику», писал, что «мануфактуры приносят стране благосостояние и процветание», а без них государство будет «мертвой и нищей страной»[68]. Поэтому следует беречь и умножать мануфактуры, а населению дозволять носить одежду только из тканей отечественного производства.
Цели и успехи, издержки и достижения меркантилистской политики зачастую вступали в острое противоречие друг с другом. Единого всеобъемлющего государственного хозяйства не существовало ни в одном немецком государстве. Но эта политика явилась одним из импульсов к модернизации экономики. Наибольшего размаха меркантилистская политика достигла в Бранденбург-Пруссии, где экономический подъем способствовал не только усилению государственной машины, подготовке к войне и социальному дисциплинированию масс, но и созданию предпосылок для перехода к индустриализации XIX в.
Общество и сословия
Немецкое дворянство эпохи абсолютизма, оставаясь все еще феодальным сословием, организованным в ленный союз, не было однородным. Правовые отношения в обществе были довольно сложными: так, например, курфюрст Бранденбурга был ленником императора, а как герцог и позднее — король Пруссии являлся суверенным правителем, поскольку Пруссия не входила в состав империи. Правовые различия между дворянами не зависели от их богатства или силы. Имперское рыцарство чаще всего было беднее, чем многие дворянские роды — ленники территориальных князей. Оно оставалось замкнутой корпорацией, приверженной особому духу своей независимости, обусловленной благородным происхождением.
В самом общем плане немецкое дворянство делилось на старое и новое, и это был вопрос не только престижа, но и привилегий. К рыцарству, имевшему право заседать в ландтагах, мог принадлежать только тот, кто имел занесенное в особый реестр ландтага владение и мог доказать наличие не менее восьми поколений благородных предков. Свежеиспеченные владельцы рыцарских имений такого права не имели. Но вопреки сопротивлению старого дворянства случаи пожалования в дворянство чиновников, офицеров, торговцев, придворных поставщиков, предпринимателей и ученых в XVIII в. стали довольно обычным явлением.
Обладание особыми привилегиями и местной судебной властью обязывало дворян вести особый образ жизни, зачастую разорительный для небогатых из них. Для улучшения образования и воспитания своих детей дворяне стали приглашать домашних учителей и гувернеров, для дворянских сыновей создавались рыцарские академии, католические семьи посылали их в иезуитские гимназии. Дворянские отпрыски все чаще посещали университеты, хотя обычно очень недолго. Постепенно стал формироваться новый тип сравнительно образованного и энергичного дворянина, рачительного сельского хозяина и хорошего государственного чиновника. Поэтому о немецком дворянстве XVIII в. нельзя говорить как о приходящей в упадок паразитической касте. Экономическая необходимость и социальные интересы пробудили в нем значительную энергию, что и стало одной из причин его прочной и долговременной ведущей политической роли во всех германских государствах.
Важную роль в обществе традиционно играло духовное сословие. Социальный облик католического и протестантского духовенства во многом был различным из-за специфики положения и функций в обществе. Католические священники в силу предписанного им целибата (безбрачия) в какой-то мере стояли вне общества. Они владели обширной церковной собственностью, не подлежавшей продаже или наследованию. Протестантское же духовенство, как правило, семейное и небогатое, напротив, было прочно включено в социальную жизнь общества. Католический высший клир почти без исключений происходил из дворянства и далеко отстоял от низшего духовенства, чаще всего крестьянского по происхождению, бедного и необразованного. В протестантском духовенстве не было таких резких различий, но, разумеется, положение деревенского пастора разительно отличалось от положения придворного проповедника или главного пастора крупной городской церкви. Важным было и то обстоятельство, что протестантское духовенство являлось как бы самовоспроизводящимся слоем, должность пастора становилась семейной традицией. На селе пасторы, являясь обычно единственными образованными людьми, исполняли кроме церковных и различные административные обязанности, что приближало их к положению государственных чиновников. Высшие евангелические священники обычно женились на дворянках. Но пожалование им самим дворянского звания не было принято. Протестантское духовенство с правом можно считать профессиональным слоем, причем социально весьма динамичным. Примечательно, что почти все крупные немецкие философы, писатели, ученые и юристы XVIII в. происходили из пасторских семей.
Подавляющую часть (75–80%) населения Германии и в XVIII в. составляло крестьянство. После Тридцатилетней войны его социальное положение заметно ухудшилось. Например, свободные крестьяне Восточной Пруссии потеряли право заседать в ландтаге, а введение наследственного подданства поместных и домениальных крестьян фактически превратило их в крепостных. Напротив, в это же время в Вюртемберге крестьянские общины расширили свое участие при выборах в ландтаг. Почти во всех германских государствах сохранилось деревенское самоуправление.
Немецкое крестьянство XVIII в. в целом делилось на три основные группы. К первой принадлежали зажиточные крестьяне, хозяйство которых оценивалось в сумму более 10 тыс. талеров. Вторую группу составляли крестьяне с такими доходами, которые позволяли им вести собственное хозяйство и обеспечивали сносное существование. Крестьяне третьей группы не могли прожить за счет только сельского труда и были вынуждены заниматься побочными промыслами. В общей массе третья группа составляла примерно три четверти всего крестьянства.
Кроме собственно крестьян в немецкой деревне имелись и многочисленные безземельные слои, называемые по-разному в различных районах страны (косситы, бринки, инсты, бобыли, лачужники, огородники и т. д.). Эти группы, численность которых неуклонно росла, не принадлежали к сельской общине, поэтому статистика не включала их в категорию крестьян. Между тем в прусской Силезии в 1767 г. только 24,2% сельского населения составляли крестьяне, 47,8% являлись огородниками, а 28% — лачужниками. Примерно таким же было соотношение и в старогерманских землях. Таким образом, в XVIII в. социальная структура немецкой деревни значительно изменилась. Владельцы дворов и земельных наделов повсеместно стали меньшинством сельского населения, но именно они составляли верхушку крестьянской общины и задавали в ней тон.
Социальная структура немецких городов XVIII в. отличалась большой дифференциацией, на которую указывают подробные налоговые классификации жителей. Так, в 1731 г. во Франкфурте-на-Майне все население было поделено на пять категорий, которые обязаны были даже носить различную одежду. В столичных резиденциях социальный облик определяли двор, бюрократия и военные. Они не входили в городскую общину и не могли быть членами магистратов, но их присутствие ощутимо сказывалось на экономической жизни городов. Так, в Брауншвейге в 1758 г., кроме низших слоев (36% всего населения), из оставшихся 28% были военными, 17% были заняты при дворе, в администрации, церкви и культуре, 49% были ремесленниками, а 6% торговцами.
Мелкое городское бюргерство состояло преимущественно из цеховых мастеров и их семей. Не только мастера различались по степени благосостояния, но и сами цехи имели различный престиж и соответственное влияние. К мелкому бюргерству принадлежали и розничные торговцы, также обычно организованные по цеховому принципу. Трудно провести отчетливую границу между этими слоями. К ним в XVIII в. принадлежали и обедневшие ремесленники, и разбогатевшие «фабриканты», полуграмотные торговцы и образованные учителя. Характерной чертой мелкого бюргерства была набожность, а цеховые обычаи определяли нормы поведения. Большое значение придавалось предписанным по рангу одежде и обращению, воспитанию детского послушания и подчеркнутому отмежеванию от неимущих слоев.
В социальной структуре немецких государств имелись и различные особые и маргинальные группы. Но это не означает, что их члены были непременно бедны и социально унижены. Напротив, в некоторых случаях такие группы обладали даже привилегированным статусом. К ним принадлежали переселившиеся в Германию гугеноты, «богемские братья» из Чехии. Безусловно, неинтегрированными оставались евреи, несмотря на их заметную роль в обществе. В крупных городах они селились в особых кварталах — гетто, в других местах их проживание в строго ограниченном количестве разрешалось княжеской охранной грамотой. Они не могли владеть землей, входить в цехи и местные общины. При таких ограничениях им оставались только торговля и ссудные операции. С другой стороны, их особый статус вызывал у окружающих антипатию или откровенную враждебность. Социальная изоляция и ограниченность сферы деятельности формировали у евреев своеобразный тип мыслей и поведения.
Наиболее благоприятным было положение верхнего богатого еврейского слоя. Так, торговля Гамбурга с Испанией и Португалией полностью находилась в руках сефардов, евреев — выходцев с Пиренейского полуострова. Но, тем не менее, даже для членов богатой и влиятельной еврейской общины Франкфурта-на-Майне только в 1728 г. было отменено предписание носить на верхней одежде особый отличительный знак. До 1762 г. евреям было запрещено проживать в Мюнхене, в Саксонии они могли селиться только в Дрездене и Лейпциге. В Пруссии Фридриха Великого по «Общей привилегии» 1750 г. евреям запрещалось владеть землей, но они могли вести торговлю, владеть мануфактурами и «фабриками», хотя число таких лиц было строго ограничено.
В 1743 г. еврейская колония Берлина насчитывала почти 2 тыс. человек. К 1777 г. она возросла до 4245 человек и составляла 5% городского населения. Ее верхушка умело использовала возможности, которые предоставляла активная экономическая политика Фридриха, и заводила различные торговые и промышленные предприятия. Почти все берлинские миллионеры сер. XVIII в. были евреями[69]. В то время как подавляющее большинство евреев занималось мелкой торговлей и ростовщичеством, богатые семейства возводили роскошные особняки, на их приемах можно было увидеть высших чиновников и прусских аристократов. А на самом дне располагались нищие еврейские бродяги, которые отличались от своих христианских собратьев по суме только тем, что были еще более презираемы и беззащитны.
Особую социальную группу немецкого общества составляли представители искусства — актеры, музыканты, певцы. Их социальный статуе был низким. Верхний слой этой группы был представлен придворными и городскими капельмейстерами, скульпторами, архитекторами и художниками, которым иногда даже жаловалось дворянство.
На низшей ступени общества находились не входившие в цехи представители «грязных» профессий — скотобойцы, пастухи, лудильщики, коробейники. Их не всегда можно было отличить от бродяг, но это не были нищие попрошайки. Численность этих маргиналов постоянно колебалась, резко возрастая после войн и в неурожайные годы. Особенно большое число нищих находилось в католических регионах, поскольку милостыня считалась там богоугодным делом. По некоторым данным, в духовных владениях на тысячу жителей приходилось 200 нищих. В протестантских государствах, где праздность рассматривалась как первый шаг к греховности, власти пытались бороться с нищенством полицейскими мерами, которые обычно цели не достигали.
Княжеский абсолютизм в Германии
Как указывалось выше, с XVI в. в развитых европейских государствах наметилась тенденция к усилению автократической власти государей, получившей название абсолютной монархии, или абсолютизма. В Германии Габсбурги не раз пытались продвинуться к установлению императорской власти такого типа, но эти планы окончательно похоронил Вестфальский мир. Однако абсолютистская форма правления утвердилась на уровне отдельных территориальных государств.
Княжеский абсолютизм в Германии традиционной историографией чаще всего оценивается негативно: если абсолютизм является не национальным, а региональным, то он-де мешает прогрессивному развитию. Но другого варианта политического развития германских земель не существовало. В сложившихся условиях носителями централизации на региональном уровне неизбежно становились территориальные князья.
Важным фактором княжеского абсолютизма в Германии явились значительный рост армий и увеличение расходов на военные нужды. Если одни княжества были территориально целостными, то другие, например, Гессен-Кассель, Гессен-Дармштадт, Брауншвейг-Вольфенбюттель, Брауншвейг-Келле и Брауншвейг-Калленберг, многочисленные саксонские княжества, были дробными. Преобладающими тенденциями внутриполитического развития являлись укрепление княжеского суверенитета по отношению к сословно-представительным учреждениям и создание бюрократического государственного аппарата, протекавшее в обстановке сопротивления со стороны дворянства и патрициата, особенно в герцогстве Прусском, где ощущалось влияние Пруссии, известной дворянскими вольностями[70].
Давление государства направлялось не против дворянских привилегий в целом, а лишь против тех, которые мешали укреплению абсолютизма. Экономическое положение и политическая власть дворянства как класса при этом вовсе не ослаблялись. Права сословно-представительных учреждений были сильно ограничены или практически полностью уничтожены, как, например, в Бранденбург-Пруссии при курфюрсте Фридрихе Вильгельме I (1640–1688), в Австрии с 1665 г. Вместе с тем в некоторых княжествах сохранялись старые государственные формы, что не мешало этим княжествам становиться абсолютистскими. Укрепление абсолютизма способствовало усилению власти князей над бюргерством: стала достаточно отчетливо проявляться тенденция принуждать богатое бюргерство обеспечивать кредитами княжескую власть[71].
Быстрое развитие зернового хозяйства, ориентированного на экспорт, способствовало укреплению Бранденбургско-Прусского государства во 2-й пол. XVII и в нач. XVIII в. С самого начала абсолютизм в Пруссии стал приобретать милитаристский характер. Используя военное преимущество и упадок Польши, прусское дворянство намеревалось объединить Пруссию с Бранденбургом за счет польских земель. Бранденбургско-прусские правители успешно сопротивлялись попыткам Габсбургов распространить действие имперских порядков на Пруссию. Одновременно курфюрсты стремились усилить свою власть над местными дворянами, уничтожая многие их замки. Территориальные интересы Пруссии выходили за пределы Остэльбии, поскольку она участвовала в борьбе за господство на Балтийском море и стремилась укрепить свои позиции на Нижнем Рейне, в Клеве и других местах.
Родоначальником этой воинственной политики был курфюрст Фридрих Вильгельм, использовавший все предоставлявшиеся ему возможности для расширения границ своего государства. Во внутренней политике он был вынужден считаться с привилегиями дворянства, предпочитавшего перекладывать налоговое бремя на плечи других сословий. При этом же курфюрсте были созданы новые, более соответствовавшие абсолютистским порядкам, органы управления. Но власть прусских королей преследовала преимущественно династические цели, не стремясь в это время создать национальное государство. В XVIII в. резко расширился королевский домен, составлявший в 1740 г. четверть всех земель королевства. Благодаря этому обеспечивалась армия, ставшая при короле Фридрихе II Великом одной из самых многочисленных и боеспособных в Европе. Милитаризация находилась в постоянном противоречии с потребностями экономического и социального развития Прусского государства. Но милитаризм здесь вполне сочетался с «просвещенным абсолютизмом».
Своеобразным был саксонский абсолютизм. Поскольку Саксония еще на рубеже XV–XVI вв. была одной из самых развитых в экономическом отношении областей Германии, Саксонско-Тюрингский район при других, более благоприятных обстоятельствах мог бы стать центром внутригерманского рынка и объединения Германии. На основании экономических изменений на рубеже XV–XVI вв. в Саксонии произошли существенные перемены в классовой структуре, прежде всего в плане формирования буржуазии. Но вследствие усиления власти князей и централизации территориальных государств эксплуатация первыми горных промыслов, где сильнее всего в экономике Германии проявились раннекапиталистические отношения, привела к ослаблению и упадку добычи серебра к сер. XVI в. Усиление власти князей способствовало также укреплению феодальных отношений в сельском хозяйстве. Все же в Саксонии и Тюрингии большинство арендаторских хозяйств смогли в XVI в. закрепиться и в дальнейшем эволюционировать в капиталистические хозяйства. С сер. XVI в. и до Тридцатилетней войны в Саксонии бюргерство послушно шло за князьями, видя в них своих защитников от крестьянства и плебейства. Относительное спокойствие достигалось также с помощью веротерпимости и уравнения в правах лютеран, кальвинистов и католиков.
Формирование государственного аппарата Саксонии началось еще во времена курфюрста Фридриха Мудрого. Подчинялся он имперским властям, по существу, формально. Именно при нем ландтаг стал вотировать налоги. Внешний фактор больше всего проявился при Морице Саксонском (1541–1553), который стремился к объединению всех саксонских земель и своей политикой заложил основу саксонского государства раньше, чем это произошло в Пруссии или Австрии. Здесь же, в Саксонии, завершенная теория княжеского абсолютизма была отражена в трактате Людвига фон Зеккендорфа «Немецкое княжеское государство» (1656). Автор полагал, что все немецкие княжества (более 300) являются самостоятельными национальными образованиями. То, что курфюрст Август Сильный в 1697 г. стал польским королем, существенно укрепило княжеский абсолютизм в Саксонии, а также усилило его позиции не только в Саксонии, но и в целом в Германии. Во время Северной войны (1700–1721) он пытался стать независимым от ландтага, хотя впоследствии, когда курфюрст вышел из войны, такая политика перестала быть необходимой. В эти же годы был создан кабинет министров, и Тайный совет отошел на второй план. Семилетняя война привела к новым реформам в области управления, несколько ослабившим власть курфюрста и позиции абсолютизма[72]. Здесь сказалось влияние достаточно прочного положения саксонской буржуазии в сер. XVIII в.
Во многих малых немецких государствах (Вюртемберге, Бадене, Мекленбурге и др.) углубилось разделение власти между княжеским двором и местным дворянским управлением. Между князьями и сословно-представительными учреждениями постоянно происходили столкновения, заканчивавшиеся с переменным успехом. В Пфальце к кон. XVI — нач. XVII в. Высший совет уже проводил политику курфюрстов. Начавшаяся Тридцатилетняя война прервала развитие центральных органов, но после нее происходит их новый рост. При этом, с одной стороны, усиливалась раздробленность Германии, а с другой, — ряд территориальных княжеств (Пруссия, Австрия, Саксония) настолько укрепились в XVIII в, что они могли уже играть важную роль на европейской арене. Федерация под эгидой империи в целом противоречила объективному ходу исторического развития Германии того времени. Поэтому вопрос не в том, был ли княжеский абсолютизм явлением прогрессивным или регрессивным, — это был единственный из возможных вариантов германского государственного развития в сложившихся условиях, который содействовал сохранению государственности в Германии.
Установление абсолютизма в государствах Священной Римской империи протекало особенно сложно и противоречиво. Далеко не везде князьям удалось ликвидировать право участия в управлении земельных сословий, выраженное ландтагами. В них входили представители дворянства, церкви, кое-где — городов и даже деревень. Особенно упорно ландтаги отстаивали свое право участия в бюджетно-налоговой политике, потому что именно оно позволяло оказывать влияние на деятельность правителя. После войны это право стало главным барьером для создания князьями постоянной армии, требующей больших расходов. По традиции, после окончания войны армия распускалась, и страна избавлялась от бремени ее содержания. Теперь же из соображений безопасности и престижа большинство князей стремились оставить некоторое количество солдат и в мирное время. Это и явилось источником основных конфликтов между правителями и сословиями. Однако в 1654 г. князьям удалось провести в рейхстаге закон, по которому земельные ландтаги были обязаны утверждать необходимые расходы на строительство крепостей и содержание их гарнизонов. Закон означал решительный шаг на пути создания постоянной армии, комплектуемой на наемной основе. Князья стремились обладать постоянной армией так упорно потому, что она становилась главным и наиболее действенным инструментом их власти. Имея армию, правители могли игнорировать решения ландтагов по всем вопросам. В повседневной практике управления князья опирались теперь не на традиционные Тайные советы из представителей наиболее знатных родов, а на кабинеты, состоявшие из секретарей различных департаментов. Секретари, которых в определенном смысле можно уже называть министрами, образовывали правительство, все нити которого находились в руках только одного лица — абсолютного монарха.
Тенденция к установлению абсолютизма была, однако, только одной стороной этого явления. С другой стороны, оттеснение сословий на второй план и кабинетная система правления позволяли проводить целенаправленную политику реформ, которая была невозможна там, где по-прежнему доминировали сословия с их различными и зачастую противоположными интересами. Сословия защищали прежде всего свои традиционные права и привилегии и были рассадником партикуляризма.
Успешнее и дальше других немецких государств по пути ограничения сословного влияния и реформ продвинулся Бранденбург-Пруссия. Но даже там государству не удалось окончательно сломить власть сословий во всех сферах. Если в Бранденбурге правящая династия Гогенцоллернов осуществила это довольно легко, то в герцогстве Пруссия и западных владениях — графствах Клеве и Марк этот процесс протекал гораздо медленнее и встретил ожесточенное сопротивление юнкерства. Законченного абсолютистского правления в целом не существовало ни в одном германском государстве, а Мекленбург вообще представлял собой своеобразную дворянскую республику, где власть избираемых герцогов оставалась по существу номинальной.
Придворное общество
С эпохой абсолютизма неразрывно связан расцвет придворного общества. Его составляли привлеченные государем ко двору ранее независимые дворяне, превращенные в служителей государства, воплощенного в фигуре монарха[73]. Придворное общество было общеевропейским феноменом. Оно существовало в светских и духовных, католических и протестантских государствах. Образцом для подражания, формирующим стиль и вкусы, архитектонику и структуру такого общества, являлся двор Людовика XIV, хотя у многих немецких правителей были и собственные традиции и особый церемониал. Иногда встречалось и подчеркнутое неприятие французской модели, что было присуще прежде всего венскому императорскому двору. Некоторые правители, как, например, прусский король Фридрих Вильгельм I, вообще не желали тратиться на содержание придворного общества и запрещали всяческие церемониалы.
Характерным элементом нового придворного общества стали княжеские резиденции. Многие князья покидали ставшие для них тесными городские замки и возводили по образцу Версаля пышные дворцовые ансамбли в стиле барокко за пределами городов. Особенно выделялись резиденции в Мангейме, Карлсруэ, Людвигсбурге. Определяющей чертой городов-резиденций являлась их строгая геометрическая планировка, подчеркивающая единовластие монарха языком пространственной символики. Во дворцах и парках доминировал центр всей композиции, от которого внутри зданий лучами расходились коридоры и анфилады, а в парках — аллеи и павильоны. В украшении дворцов и парков фонтанами, скульптурами и картинами большую роль играла аллегорическая символика, прославляющая деяния и добродетели монархов. Лучше всего для этой цели подходили герои греко-римской мифологии.
Разумеется, функция дворов состояла не только в эстетическом возвышении власти. После Тридцатилетней войны дворы превратились в центры политической жизни и стали к тому же значительным экономическим фактором. В резиденциях постоянно возрастало число не только придворных кавалеров и дам, но и обслуживающих их лиц. В нач. XVIII в. крупнейшие дворы Вены и Мюнхена насчитывали каждый до 2 тыс. человек, дрезденский двор — около 500. От светских правителей не отставали и духовные, дворы которых состояли из 200–300 человек. Придворное общество было не только крупнейшим потребителем многих видов продукции, особенно предметов роскоши и художественных промыслов. Оно являлось и ненасытным пожирателем государственных доходов. В кон. XVII в. в Мюнхене на содержание двора уходило более 50% баварского бюджета. В других государствах расходы были скромнее, но все равно колебались в пределах не менее 20–30% бюджета[74]. Это способствовало процветанию торгово-ремесленного населения резиденций.
Наконец, дворы и находящиеся при них центральные государственные органы стали своего рода стартовой площадкой для способных и образованных людей недворянского происхождения, особенно юристов, быстро поднимавшихся по социальной лестнице. В то время как подавляющее большинство дворянства прожигало жизнь в калейдоскопе балов, охоты, застолий, амурных приключений, княжеские кабинеты становились все более профессиональными, а должности в них занимало все больше людей бюргерского происхождения.
Политические структуры
Вестфальский мирный договор торжественно гласил, что в империи устанавливается «общий и вечный христианский мир». Это следовало закрепить новой внутриполитической системой, чтобы в будущем избежать новых конфессиональных конфликтов. Суть нового порядка состояла в усилении власти территориальных князей и ослаблении власти императора, что было закреплено в 8-й статье Оснабрюкского договора. Впрочем, только действительно крупным имперским князьям удалось полностью сохранить свой реальный, а не номинальный суверенитет. Более мелкие правители оказались на деле зависимыми от более сильных соседей или иностранных держав, что вело к упрочению мелкодержавной раздробленности.
Империя после войны превратилась в образование, которое было весьма трудно определить в государственно-правовом смысле. Видный немецкий юрист и историк Самуэль Пуфендорф образно назвал империю «диковинным организмом, подобным монстру». В нем смешивались монархические, аристократические и демократические (в случае имперских городов) элементы.
Постоянный имперский рейхстаг в Регенсбурге нельзя считать предшественником современного парламента. Это было собрание курфюрстов, князей и остальных имперских сословий (графы, бароны, позднее — имперское рыцарство, города), которых представляли их посланники. Удручающе малозначащей оставалась законодательная деятельность рейхстага: ведь законы должны были получить единодушное одобрение всех трех курий и императора, а этого почти никогда не достигалось. Однако рейхстаг более или менее успешно выступал в роли миротворца при улаживании постоянно вспыхивающих мелких конфликтов.
Известное влияние имели центральные имперские инстанции, выполнявшие судебно-правовые функции. Заседавший в гессенском Вецларе Высший имперский суд разбирал не только дела о нарушении мира, но и особо сложные налоговые тяжбы и жалобы на персон, которые подлежали не местной, а непосредственно имперской юрисдикции. Суд был создан еще в 1495 г. как противовес сословному Высшему суду. Но функции этих учреждений не были четко разграничены, что порождало путаницу и неразбериху. Незаинтересованные в существовании Имперского суда местные правители стремились всячески уклониться от финансирования его работы или выделяли столь жалкие суммы, что они напоминали не взносы, а подачки. Поэтому суд не мог увеличить свой персонал, а значит — сократить долгую бюрократическую волокиту судебных разбирательств, так что к сер. XVIII в. в его подвалах скопилось до 60 тыс. так и не рассмотренных дел. Было трудно заставить подчиниться решениям суда. Как верно писал Пуфендорф, «кто может положиться на свою силу, тому плевать на решения в Вецларе».
Проведение имперских решений и законов в жизнь входило в обязанности инстанций среднего звена — имперских окружных собраний, которые занимались местными финансами, борьбой с преступностью, военной организацией. Более эффективно они действовали на юге Германии, где имелось множество мелких территорий и крохотных рыцарских владений. Так, Швабский округ состоял из 40 духовных и 68 светских владений, а также из 40 имперских городов. Поскольку в таких регионах не имелось сильной центральной власти, то окружные собрания выполняли здесь функции государственных органов.
Имперская церковь, города и рыцарство
Священная Римская империя практически не могла существовать без непосредственно подчиненных императорам церкви, городов и рыцарства. Церковные князья, соединявшие в одном лице главных духовных пастырей и светских правителей, не имели наследственных династий. Однако церковные капитулы во многих случаях постоянно избирали членов одного и того же семейства, имевшего не менее 8, 16, а то и 32 поколений дворянских предков. Некоторые капитулы избирали только лиц, принадлежавших к сословиям имперских князей, графов или рыцарей. Так постепенно формировались фактически семейные династии епископов из родов Дальбергов, Сайнсхаймов, Эртелей, Фюренбергов и им подобных.
Соборные капитулы стремились также получить от кандидата письменное обещание сохранить все их права и привилегии. Но в 1695 г. папа в согласии с императором запретил эту процедуру, хотя фактически она продолжала существовать и в XVIII в. Князья-епископы не остались в стороне от веяний времени и стремились всячески усилить свою власть. Так, в Бамберге и Вюрцбурге по сути сложилась абсолютистская форма правления. А воинственный мюнстерский епископ Бернхард фон Гален содержал даже постоянную армию, правда, только за счет субсидий других немецких государств.
После Тридцатилетней войны и до нач. XIX в. не было случая секуляризации духовных владений. Но в годы Семилетней войны Пруссия и Ганновер вынашивали оставшиеся нереализованными планы ликвидации епископств на северо-западе Германии. Когда в кон. XVIII в. оживленно дискутировалась проблема устройства и будущности духовных владений, никто не осмелился предложить упразднить их вообще.
К имперским городам в XVIII в. относились некоторые очень богатые и влиятельные старинные города — Франкфурт, Нюрнберг, Аугсбург, хотя уже и не столь блестящие, какими они были в XVI столетии. С ними успешно соперничали территориальные центры — Берлин, Вена, Лейпциг, Гамбург (только в 1770 г. получивший место в коллегии городов). Иногда имперский статус даже сдерживал развитие города, когда окружавшие его территории экономически зажимали его, а традиционные структуры внутреннего управления закрепляли социально-политическую стагнацию, как это случилось с Кёльном. Впрочем, многие территориальные города также сохраняли подобную олигархическую систему власти. В одних городах тон задавал старый патрициат, в других, что было чаще, власть принадлежала цехам, точнее — их старинным влиятельным семействам.
Имперские города платили прямые государственные налоги, доля которых в имперской казне была весьма значительной. Не все их жители имели полные права. Так, в Аугсбурге из 30 тыс. жителей полноправными горожанами было только 6 тыс. человек. Эти права можно было купить, чем широко пользовались магистраты, пополнявшие таким способом городские финансы. Общие собрания горожан потеряли былое значение, их функции перешли к комитетам, по поводу распределения мест в которых вспыхивали ожесточенные споры. В некоторых южногерманских городах значительная часть старого торгового патрициата была пожалована в дворянство и потеряла статус горожан. В Ульме такие семьи даже выехали из города, чтобы вести образ жизни сельского дворянства.
В тех городах, где, как в Кёльне или Ахене, власть принадлежала цехам, царила враждебность по отношению к реформам и предпринимательской деятельности. Из городской общины по-прежнему были исключены конфессиональные меньшинства. В таких городах как Аугсбург или Биберих, где было примерное равенство католиков и протестантов, все городские должности также делились поровну.
В целом имперские города сохраняли хотя бы остатки старого духа бюргерской независимости, а выборы в магистраты напоминали о прежних временах истинного самоуправления. Однако теперь значение города определялось уже не его внутренним устройством, а экономическими факторами его расцвета или угасания.
Весьма специфической корпорацией оставалось имперское рыцарство, которое подчинялось только кайзеру, до кон. XVI в. не имело своего представительства в рейхстаге и не платило налогов. Впрочем, оно отчисляло императору деньги из общей кассы, но делало это от случая к случаю, чтобы подчеркнуть добровольный характер платежа. Сами себе хозяева, рыцари и не пытались превратиться в отдельное имперское сословие, которое заседало бы в рейхстаге. Поделенное по округам и кантонам рыцарство возглавлялось генеральной директорией, функции которой поочередно передавались какому-либо округу. Но ее власть оставалась чисто номинальной, в отличие от кантонов, которые непосредственно защищали рыцарские права и следили за выполнением ими своих обязательств.
Князья постоянно стремились превратить рыцарей в поместное дворянство. Но к рыцарству принадлежал только тот, кто владел землей, как уже говорилось выше, занесенной в особый реестр. Поэтому в случаях, когда рыцарский род вымирал, земля отходила к князю. Если же рыцарь получал титул рейхсграфа или продавал имение не рыцарю, то новый владелец уже не имел права входить в рыцарскую корпорацию. На практике продажа рыцарского владения была весьма затруднена, поскольку его хозяин был обязан вначале сообщить о своем намерении в директорию, затем — предложить купить землю только рыцарям или всей корпорации, которые могли обдумывать предложение в течение трех лет.
Какое же значение имело рыцарство, этот курьезный для XVIII в. пережиток средневековья? Население рыцарских владений было в Германии одним из самых бедных, да и их хозяева редко могли похвастаться звонкой монетой. Как правило, они вели хозяйство по старинке, либо вообще не занимались своими имениями и их нищими обитателями, а поступали на службу к духовным правителям или к императору, образуя костяк военного и административного аппарата империи. В этом и заключалось значение рыцарства.
Империя в европейских конфликтах
Тридцатилетняя война являлась европейской войной, а Вестфальский мир должен был стать основой «вечного» европейского мира. Однако мир сохранялся только короткое время. В этот период то и дело вспыхивали новые войны, чаще всего из-за наследства. Европейские правящие дома были тесно связаны между собой родственными узами, и как только умирал тот или иной правитель, не имевший прямых наследников, появлялись вполне равноправные и соперничавшие друг с другом претенденты на освободившийся трон.
Гарантами Вестфальского мира, призванного установить спокойствие и порядок в Священной Римской империи, являлись Франция и Швеция. Но именно они стали первыми его нарушителями. К тому же, вновь возросла угроза со стороны Османской империи. Сложились три очага назревающих конфликтов: Франция, стремившаяся к гегемонии в Европе, Швеция, претендующая на господство на Балтике, и Турция, нацелившаяся на захват земель Габсбургов[75].
В 1661 г. началась экспансионистская фаза французской внешней политики. Ее целью являлось территориальное расширение Франции до Рейна, укрепление ее восточной границы и утверждение собственной гегемонии на европейском континенте. Немецкие правители оказались беспомощными перед лицом французской дипломатии, которая виртуозно использовала все возможные юридические ухищрения для обоснования своих территориальных претензий и серьезным аргументом которой были превосходящие силы французской армии. Более того, в 1658 г. многие немецкие князья сблизились с Парижем и объединились в Рейнский союз, чтобы отстоять свой суверенитет в противовес властным устремлениям Габсбургов.
Французской гегемонистской политике во многом способствовала женитьба Людовика XIV на Марии Терезии, дочери испанского короля. Сын короля Филиппа IV Карл II был очень больным человеком, и дело шло к угасанию династии испанских Габсбургов по мужской линии. Людовик считал, что он имеет права на испанский престол, но у него были два конкурента — император Леопольд I, также женатый на дочери Филиппа, Маргарите, и малолетний баварский принц Иосиф Фердинанд, правнук Филиппа и внук Леопольда. Карл назвал в своем завещании преемником именно Иосифа, чтобы избежать столкновения династий Габсбургов и Бурбонов и не допустить раздела испанских владений. Но баварский принц неожиданно скончался в 1699 г., и Карл II назначил своим преемником (под влиянием французской партии) Филиппа Анжуйского (1700–1746) — своего племянника и внука Людовика XIV.
После смерти Карла II в 1700 г. предметом притязаний со стороны Людовика XIV и Леопольда I стало Габсбургское испанское наследство. О праве своей жены на испанские Нидерланды Людовик XIV заявил еще в 1665 г. В ответ на протест испанской стороны французские войска заняли эту территорию, что, разумеется, шло вразрез с интересами Священной империи. Австрийская дипломатия настойчиво предупреждала немецких правителей о реальной опасности широкой французской экспансии на восток, и призывала к совместному отпору всех германских государств.
Тем не менее в 1670 г. армия Людовика вторглась в Лотарингию и захватила ее, не встретив серьезного сопротивления. Но когда через два года Франция начала войну против своего главного торгового соперника — Голландии, и ее войска вошли на территорию империи, кайзер и большинство немецких князей поддержали Голландию, выдвинув против Франции объединенную армию. Однако наступление немецких армий закончилось неудачей. На мирных переговорах в Нимвегене парижским дипломатам удалось расколоть антифранцузский блок и получить территорию Франш-Конте.
В ходе дальнейшей борьбы против французского продвижения в Эльзас единение германских государств окрепло. Об этом свидетельствовали результаты Пфальцской, или Орлеанской, войны (1688–1697). Когда после смерти (в 1685 г.) Карла, курфюрста Пфальца, пресеклась мужская линия правящей в Эльзасе династии, Людовик потребовал, чтобы личную собственность этой династии унаследовала его невестка (жена его брата) Лизелотта Пфальцская, герцогиня Орлеанская. После отказа Имперского суда удовлетворить это требование французский король в 1688 г. захватил Пфальц. Рейхстаг объявил в ответ общеимперскую войну и призвал европейские государства к союзу против Франции. Французские войска начали отступать, но при этом подвергли немецкие земли страшному опустошению. Дотла были разорены и разграблены Гейдельберг, Мангейм, Шпейер, Вормс. По Рисвикскому миру 1697 г. Франция вернулась к границам, установленным Вестфальским миром, но сохранила за собой Эльзас. В это же время с Востока империя остановила, наконец, и еще более опасного врага, подстрекаемого из Парижа, — турок.
Экспансия Османской империи в Юго-Восточную Европу достигла своего пика во время правления султана Сулеймана (1520–1566). Но в 1571 г. соединенный испано-венецианский флот сокрушил турецкое морское господство в Средиземном море в знаменитой битве при Лепанто. Новая война, которую в 1593 г. начала Турция против Австрии за обладание Трансильванией, закончилась безрезультатно для обеих сторон. Временному спокойствию в имперско-турецких отношениях положил конец султан Мехмет IV. Вновь вспыхнул конфликт из-за Трансильвании. В 1663 г. турецкие полчища вторглись в Венгрию. Когда австрийская армия стала отступать под их натиском, император и папа призвали к Крестовому походу против турок. На следующий год объединенные армии империи и Франции нанесли туркам крупное поражение.
Новая турецкая война разразилась в 1683 г. В июле огромная турецкая армия появилась под стенами Вены. Австрийская столица держалась из последних сил, в городе были съедены все кошки и собаки. В последний момент к Вене подоспели имперские войска под командованием Карла Лотарингского и польские гусары короля Яна Собеского и 12 сентября наголову разгромили турок при Калленберге. Теперь война протекала успешно для империи. Один из самых талантливых полководцев того времени, принц Евгений Савойский, в 1697 г. нанес туркам сокрушительное поражение на реке Тиса, и султан был вынужден просить мира. По Карловацкому договору Габсбурги установили свою власть над Венгрией, кроме Баната, Трансильванией и значительными территориями в Словении и Хорватии. С этого мира Османская империя перестала быть серьезной угрозой для Центральной Европы.
С 1701 г. начинается война из испанское наследство: против Франции (в лице Людовика XIV) выступили Англия, Голландия и Австрия (в лице императора Леопольда I); в дальнейшем к ним присоединились Дания, курфюрст бранденбургский, большая часть князей Германской империи, Португалия и Савойя. Императорские войска возглавлял великий полководец XVIII в. Евгений Савойский. Это была война между Габсбургами и Бурбонами. Особенно интенсивной она стала после смерти Леопольда I и вступления на престол его старшего сына Иосифа I (1705–1711). После его смерти ему наследовал его брат эрцгерцог Карл, при котором война продолжалась до 1714 г. Она закончилась победой Германии и поражением Франции, и результаты ее были закреплены в двух договорах — Утрехтском (1713) и Раштадском (1714).
Бранденбургско-Прусское государство
После Тридцатилетней войны все большее значение среди германских государств стало приобретать Бранденбургско-Прусское государство. Бранденбургская марка, ставшая его основой, возникла как военная колония. Уже в сер. XIV в. правители Бранденбурга входили в число семи наиболее значительных князей-курфюрстов, участвовавших в избрании императора.
Франконская линия Гогенцоллернов, которой суждено было править в государстве Бранденбург — Пруссия, выделилась в 1227 г. Владея бургграфством Нюрнберг, она приобрела позднее Байройт и Ансбах. В 1415 г. бургграф Нюрнбергский Фридрих VI получил от кайзера Сигизмунда марку Бранденбург, став курфюрстом Фридрихом I (1417–1440). Воспользовавшись внутренними противоречиями, его преемник Фридрих II (1440–1470) в 1442 г. подчинил себе Берлин (основан в 1240 г.), лишив его городской автономии.
Когда Гогенцоллерны появились в Бранденбурге, на побережье Балтийского моря уже существовало государство Немецкого ордена, покорившего или истребившего литовское племя пруссов. Еще в 1455 г. Фридрих II приобрел у ордена Неймарк. В 1466 г. Пруссия раскололась, причем ее западная часть была присоединена к Польше, а у великого магистра ордена осталась восточная часть, называвшаяся «герцогской Пруссией».
Избранный в 1511 г. великим магистром Немецкого ордена Альбрехт фон Ансбах из рода Гогенцоллернов подписал в 1525 г. в Кракове мирный договор с Польшей, в соответствии с которым становился ее вассалом уже в качестве светского герцога Пруссии. Перейдя из католицизма в протестантизм, он произвел секуляризацию владений ордена.
Напротив, курфюрст Бранденбургский Иоахим I (1499–1535), будучи убежденным противником Реформации, с такой яростью выступал против протестантизма, что его жена Елизавета, не выдержав фанатизма супруга, в 1528 г. бежала в Саксонию. Его старший сын Иоахим II, став курфюрстом (1535–1571), наследовал две трети территории Бранденбурга. В 1539 г., вопреки завещанию отца, Иоахим II перешел в протестантизм. Это не помешало ему в 1550 г. вместе с императором и некоторыми другими владетельными князьями принять участие в осаде Магдебурга, являвшегося оплотом протестантизма. Его расточительство разрушило государственные финансы.
Сын Иоахима II Иоганн Георг (1571–1598) был ревностно предан евангельскому учению. Его постоянным стремлением было держаться поближе к «достославному австрийскому дому». Слабохарактерный Иоганн Георг оставил завещание, по которому все его владения подлежали разделу между его многочисленными потомками от трех браков. Однако его преемник, курфюрст Иоахим Фридрих (1598–1608), отказался от выполнения завещания, восстановив закон о престолонаследии Бранденбургского курфюрста Альбрехта, умершего в 1486 г. Иоахиму Фридриху удалось добиться значительного улучшения системы государственного управления.
Объединение Бранденбурга и Пруссии произошло, когда наследница герцога Альбрехта Фридриха Прусского (1553–1618) Анна в 1594 г. вышла замуж за будущего (с 1609 г.) курфюрста Бранденбургского Иоганна Сигизмунда (1572–1619). Замужество Анны, не очень счастливое для нее лично, оказалось выгодным для династии. По существовавшему соглашению, в случае прекращения прусской линии Гогенцоллернов территория герцогства переходила к бранденбургской линии. В 1618 г., после смерти последнего прусского Гогенцоллерна, герцога Альбрехта Фридриха, Восточная Пруссия была объединена с Бранденбургом. Иоганн Сигизмунд принес польскому королю клятву верности и стал герцогом Прусским, оставаясь при этом вассалом Польши. Тевтонские рыцари превратились в крупных феодалов, родоначальников прусского юнкерства.
Сын курфюрста Георга Вильгельма, правившего в 1619–1640 гг., Фридрих Вильгельм, вошел в историю как «великий курфюрст». Опираясь на дворянское землевладение и крепостное право, он урезал политические права сословий и создал централизованную государственную систему с сильной бюрократией и постоянной армией. Когда Фридрих Вильгельм в 1640 г. стал курфюрстом, его земли были опустошены Тридцатилетней войной либо заняты иностранными войсками. Значительного успеха он достиг при заключении Вестфальского мира в 1648 г. Используя свою восьмитысячную армию в качестве средства давления, он приобрел епископства Минден и Хальберштадт и право на присоединение Магдебурга после смерти его архиепископа. Он завоевал также Нижнюю Померанию, в то время как Передняя Померания осталась у шведов.
В 1653 г. Фридрих Вильгельм подтвердил права бранденбургских юнкеров на крепостных и объявил, что крестьянин, который не сможет доказать обоснованность своей жалобы на господина, подлежит строгому наказанию. Обнищание крестьянства и упадок городов усиливали экономическую, социальную и политическую власть юнкерства. Однажды курфюрст заявил, что «на мече и науке должно быть основано значение этого государства без прошлого, с одним будущим», и приступил к реализации своих замыслов.
Хитроумный политик, Фридрих Вильгельм всегда следовал своему жизненному кредо, согласно которому, «никакой союз не должен сохраняться, если он достиг своей цели, и никакой договор не обязательно соблюдать вечно»[76]. Когда в 1655 г. началась война между Швецией и Польшей, курфюрст сначала выступил на стороне Швеции. Действия союзных войск привели к серьезному успеху — падению Варшавы. В соответствии с мирным договором 1657 г. курфюрст был освобожден от ленной зависимости в отношении Польши и признан сувереном в Восточной Пруссии. Однако когда Фридрих Вильгельм перешел на сторону своего недавнего противника, надеясь завладеть Передней Померанией, ни Польша, ни империя не поддержали его притязаний. Оливский мирный договор 1660 г., завершивший Северную войну (1655–1660), закрепил права бранденбургского курфюрста в Восточной Пруссии. В 70-е гг. он не раз менял союзников в войне между Францией и Голландией. Славу и звание «великого курфюрста» Фридриху Вильгельму принесла победа над шведами 28 июня 1675 г. в сражении при Фербеллине, где его небольшая армия нанесла противнику сокрушительное поражение.
Именно «великий курфюрст» заложил основы прусского милитаризма. В конце его правления 38-тысячная армия, составлявшая 3% населения, поглощала половину всех расходов государства. Полки комплектовались из солдат, завербованных в разных провинциях, что нанесло сильный удар по «регионализму». В армии была произведена унификации. Этому содействовало создание учреждения, выполнявшего функции генерального штаба, и назначение генерального военного комиссара, ведавшего интендантскими делами. Открытие офицерских школ и введение строгой регламентации службы содействовали превращению армии в профессиональную. Как постоянная армия, так и созданный курфюрстом небольшой флот оплачивались в значительной степени за счет средств, поступавших из доменов. Постоянная армия не только усилила позиции Бранденбурга — Пруссии в Европе, но и сыграла роль объединяющего фактора для далеко отстоявших друг от друга земель.
Создание из слабо связанных и разрозненных территорий достаточно сплоченного государства с четко работающим административным аппаратом стало главным достижением «великого курфюрста». Чтобы обойти сопротивление сословий, особенно в Пруссии, курфюрст ввел систему косвенных налогов, или акцизов, и даже казнил главу кёнигсбергской оппозиции, но добился своего. Именно при нем наметились все основные будущие линии политики династии Гогенцоллернов и сложилась абсолютистская система правления. Возникли предпосылки для формирования служилого дворянства, которое должно было стать опорой власти абсолютного монарха.
Фридрих Вильгельм проявлял большую веротерпимость и всяческими мерами привлекал в страну иммигрантов — гугенотов, лютеран, кальвинистов и евреев. Создававшиеся ими многочисленные мануфактуры находились под его личной опекой, так как курфюрст здраво полагал, что «промышленность и торговля суть главные опоры государства».
Согласно завещанию Фридриха Вильгельма наследником престола признавался его сын от первого брака (с Луизой Генриеттой Нассау-Оранской) Фридрих, а его братьям — сыновьям от второго брака (с Доротеей Гольштейн-Глюксбургской) предполагалось раздать бранденбургские земли. Это завещание, однако, не было исполнено: в 1688 г. ставший преемником великого курфюрста его сын Фридрих отменил завещание отца. Владения империи простирались от Балтики до Рейна, международные конфликты, как на Востоке, так и на Западе, были почти постоянным явлением. Отношения со Швецией осложнялись спором из-за Передней Померании, с Польшей и Россией — из-за Западной Пруссии, а владения на Рейне находились под угрозой экспансионистских устремлений Франции. Имея сильную армию, Фридрих мог быть для соседей как ценным союзником, так и опасным противником. Его целью было добиться королевского титула, но император Леопольд I упорно не давал на это согласия, поскольку считал, что Вена ничего от этого не выиграет. Только пообещав императору поддержку в его притязаниях на испанский трон и предоставив в его распоряжение восьмитысячную армию, Фридрих добился своего. 18 января 1701 г. он был торжественно коронован в Кёнигсберге как «король Пруссии». Но официально государство Пруссия стало королевством только в 1772 г., когда при первом разделе Польши к нему была присоединена Западная Пруссия. Фридрих I не был воинственным человеком, но не жалел средств на 40-тысячную армию; это, а также невероятная роскошь королевского двора привели государственные финансы в полное расстройство. Фридрих проявлял заботу о науке, искусстве и образовании. По его замыслу были созданы университет в Галле и Академия наук в Берлине. В Берлине при его правлении появилось много архитектурных шедевров.
Его преемник, Фридрих Вильгельм I, был полной противоположностью отцу. В 1720 г. по секретному соглашению с царем Петром I он присоединил к Пруссии часть Западной Померании с важным балтийским портом Штеттин. Поскольку территория Пруссии лежала вне пределов империи, то ее короли не считались ленниками императора и были юридически суверенными европейскими монархами. Благодаря присоединению этих территорий Пруссия превратилась в сильнейшее протестантское государство в Северной Германии. Но у нее и не было иного выхода. Только жесткая организация могла позволить этому молодому и хищному, но малонаселенному и бедному природными ресурсами государству уцелеть. В 1740 г. Пруссия по территории занимала десятое, а по численности населения — тринадцатое место. Но по военной мощи и численности своей армии она стояла на третьем — четвертом месте в Европе. Не случайно будущий видный деятель Французской революции, граф Мирабо, ядовито заметил, что «другие государства имеют армию, а Пруссия — это армия, которая имеет государство»[77]. В итоге в ней сложилась хорошо отлаженная государственная бюрократическая организация, способная быстро и в полной мере мобилизовать все силы страны. Этот дух строгости и напряжения сделал Пруссию, а позднее и всю Германию, столь нелюбимой в Европе. Но он же создал основу для выживания Пруссии.
Фридрих Вильгельм I принял решительные меры по укреплению государственного механизма абсолютной монархии. Сам честный и усердный администратор, он сделал для всех обязательным усердное служение государству. Безжалостность Фридриха Вильгельма в обращении с относительно независимой провинциальной знатью диктовалась только одной целью: он хотел заставить ее честно служить короне.
Фридриху Вильгельму I приписывалось изречение, что Пруссия может быть или слишком большой, или слишком маленькой. Он явно считал, что она не должна быть «слишком маленькой», и прилагал все усилия к расширению своих владений всеми возможными средствами, прибегая к взяткам, покупке территорий, мошенничеству и вероломным договорам. Так, едва став королем, Фридрих Вильгельм договорился со шведами о том, что до конца Северной войны Штеттин будет занят прусскими войсками, так как сами шведы уже не могли противостоять русской армии. Однако под видом дружеской услуги Фридрих Вильгельм I фактически присоединил эти земли к своим владениям и был полон решимости завладеть еще большей частью Передней Померании, в случае необходимости даже с помощью оружия. 13 июня 1714 г. Фридрих Вильгельм I подписал секретный договор с русским царем Петром, в соответствии с которым в его собственность передавалась отобранная у шведов Передняя Померания. В 1720 г. под давлением Англии Пруссия, нарушив свои прежние обязательства, заключила договор со Швецией и разорвала союз с Россией. От Швеции к Бранденбург-Пруссии перешла часть так называемой Старой Передней Померании.
В отличие от отца, Фридрих Вильгельм был экономным до скупости, ненавидел пышность и мотовство, процветавшие при дворе, считая, что они ведут к разрушению государства. Прозванный «солдатским королем» или «фельдфебелем на троне», он с презрением относился к ученым, поэтам и писателям. По его мнению, «настоящий немец» не нуждается в образовании; он любил повторять, что все ученые — дураки, и неоднократно угрожал закрыть Берлинскую академию наук, поскольку сам смысл ее деятельности в корне противоречил его любимому изречению — «не рассуждать» (Nicht räsonieren). Великого философа Готфрида Вильгельма Лейбница он считал совершенно бесполезным человеком, непригодным даже для того, чтобы «стоять на часах». Философ-просветитель Христиан Вольф, профессор университета в Галле, был в 1723 г. выслан из страны под угрозой виселицы, так как группа теологов и пиетистов донесла на него королю как на «спинозиста», подрывающего устои государства. На защиту Вольфа встали прогрессивные профессора и почти все студенчество. Он получил поддержку части дворянства и даже некоторых князей. В конце концов, и сам прусский король переменил свое мнение и счел учение Вольфа даже полезным. В 1740 г. философ с триумфом возвратился в Галле.
Фридрих Вильгельм I был страстным охотником, но особенно любил все, что было связано с армией. Не случайно в стране происходило заметное развитие лишь тех отраслей промышленности, которые были связаны с военными поставками: производством оружия и сукна для обмундирования. Став командиром пехотного полка, король все свободное время муштровал солдат. И в дальнейшем армия оставалась в центре его забот. Именно в его правление была введена кантональная система набора, при которой каждый полк имел свой район набора рекрутов. Но в армию призывалось лишь около половины зарегистрированных как годные к службе парней. После начальной подготовки кантонисты служили два месяца в году, а затем отправлялись домой. Было важно сохранить необходимое количество молодых здоровых мужчин для обработки земли. При кантональной системе солдаты получали психологическую поддержку от ощущения единой семьи с местным населением. От офицерского корпуса, превратившегося тогда в закрытую касту, «солдатский король» требовал абсолютного подчинения и личной преданности. Позже Фридрих II метко заметил, что если при Фридрихе I Берлин стал Афинами Севера, то при Фридрихе Вильгельме I — Спартой. К концу его правления прусская армия насчитывала почти 90 тыс. человек (при населении 2,5 млн.) и занимала по своей численности четвертое место в Европе. Для выжимания из подданных средств, шедших в основном на военные нужды, Фридрих Вильгельм создал Высшее управление финансов, военных дел и доменов. Это в какой-то мере превращало феодальную аграрную Пруссию в более современное централизованное государство.
Эпоха «старого Фрица»
Став королем, Фридрих II получил в наследство сильную армию и безотказно функционирующий бюрократический государственный аппарат. Он немедленно принял меры по дальнейшему усилению армии. (Вольтеру он писал, что «увеличил силу государства на 16 батальонов, 5 эскадронов гусар и 1 гвардейский эскадрон».) Этому же должны были служить созданные им департамент торговли и мануфактуры. («Наибольшие хлопоты, — сообщал он Вольтеру, — я имею от закладки новых складов во всех провинциях, которые должны быть столь значительны, чтобы содержать для всей страны зерно на полтора года вперед».)
Еще будучи кронпринцем, Фридрих в труде «Антимакиавелли» изложил свои взгляды на различные виды войн, всецело оправдывая развязывание превентивных войн. Он считал, что когда монарх видит приближение военной угрозы, но не может один предотвратить ее, то должен «объединиться со всеми, чьи интересы оказались в столь же угрожающем положении… Таким образом, будет лучше, если правитель, пока он еще располагает возможностью выбирать между оливковой ветвью и лавровым венком, решится предпринять наступательную войну, чем, если бы он дождался того безнадежного времени, когда объявление войны может отсрочить лишь на несколько мгновений его рабство и гибель. Лучше опередить самому, чем позволить опередить себя»[78]. В соответствии с этими словами Фридрих II, едва вступив на трон, в декабре 1740 г. вторгся в австрийскую Силезию; этот «дерзкий поступок стал европейской сенсацией»[79]. Стала реальностью война, которая маячила на европейском политическом горизонте после смерти императора Карла VI в октябре 1740 г. У него не было сыновей, и он несколько лет пытался добиться согласия других держав с Прагматической санкцией, по которой австрийский престол наследовала бы его дочь Мария Терезия. После кончины Карла монархи Франции, Испании, Баварии и Саксонии начали вынашивать планы раздела австрийского наследства. Но их всех опередил прусский король, который даже не утруждал себя юридическими доводами, хотя Гогенцоллерны имели права на некоторые силезские районы.
Фридрих великолепно использовал момент внезапности и созданную его отцом отлично вымуштрованную армию. При попустительстве других европейских держав он в итоге двух Силезских войн (1740–1742 и 1744–1745) захватил основную часть Силезии, откуда Австрия получала 18% своих доходов. Пруссия же сразу более чем на треть увеличила свои территорию и население. Но Австрия, разумеется, не желала примириться с потерей столь богатой и развитой провинции. Поэтому спустя 14 лет прусским королем была развязана новая, Семилетняя, война. Именно в этой войне Фридрих получил звание Великого. Начало ей положило вторжение прусских войск в Саксонию в августе 1756 г. В этой войне столкнулись две коалиции, окончательно сложившиеся уже в ходе военных действий. Союзницей Фридриха II выступила Англия; правда, она ограничивалась предоставлением ему субсидий (основные военные действия между Англией и Францией велись в Северной Америке). Противостоявшая Фридриху коалиция Кауница (по имени австрийского канцлера) объединяла Австрию, Францию, Россию, Польшу, а позднее и Швецию. В конфликт было вовлечено большинство немецких государств.
В ноябре 1757 г. пруссаки нанесли французским войскам тяжелое поражение у Россбаха, а в декабре того же года одержали победу над австрийцами под Лейтеном. Однако еще в июне 1757 г. они проиграли австрийцам сражение при Колине, что заставило их уйти из Богемии. Почти одновременно русская армия под командованием фельдмаршала С.Ф. Апраксина вступила в Восточную Пруссию, нанеся противнику поражение при Гросс-Егерсдорфе. В августе 1758 г. произошло сражение между прусской и русской армиями под Цорндорфом. Потери прусских войск составили 12 тыс., русских — 19 тыс. убитыми, но решающего успеха ни одна из сторон не добилась. Самое крупное поражение прусские войска потерпели от русских и австрийских войск при Кунерсдорфе 12 августа 1759 г. Из 48-тысячной армии Фридриха II уцелело, по существу, лишь около 3 тыс. кавалеристов, он потерял почти всю артиллерию и был близок к самоубийству. Осенью 1760 г. русские войска вступили в Берлин, но оставались там недолго. Фридриха спасла смерть императрицы Елизаветы 5 января 1762 г. и воцарение на российском престоле Петра III, прекратившего войну против своего кумира.
В международном масштабе война Пруссии оставалась второстепенной на фоне столкновения Англии и Франции за господство на морях и колониальные владения в Азии и Америке. В этом смысле Пруссия являлась британской «континентальной шпагой», которая сковывала французские силы в Европе. Семилетняя война завершилась в 1763 г. подписанием мира между Англией и Францией в Париже и 15 февраля в замке Губертусбург (под Лейпцигом) — между Австрией и Пруссией. Этот мир, заключенный после общего истощения воюющих стран, окончательно закрепил Силезию за Пруссией. Теперь в Северной Германии появился мощный протестантский соперник католической Австрии в борьбе за гегемонию в Германии. Равновесие сил между ними привело к складыванию австро-прусского дуализма, во многом определявшего дальнейшую германскую историю. Противоречия между обеими странами отступили на второй план, когда в 1772 г. они совместно с Россией произвели первый раздел Польши. Увязнув в очередной войне с Турцией, Россия была вынуждена уступить настойчивым притязаниям Фридриха II. Пруссия завладела землями в нижнем течении Вислы, что привело к соединению Восточной Пруссии с остальной территорией государства. За Польшей сохранились Гданьск и Торунь.
Фридрих II был на голову выше других европейских монархов в интеллектуальном отношении. Он получил прекрасное образование, увлекался философией и искусством, поощрял науку, написал ряд книг, в частности «О немецкой литературе» и «Историю Семилетней войны», прекрасно играл на флейте. При нем в Пруссии были запрещены пытки и процессы ведьм, подтверждена свобода вероисповедания и сложилась система реформаторского просвещенного абсолютизма. Реформы Фридриха ограничивались в основном сферами финансов и судопроизводства, а также культуры. Король упразднил внутренние таможни, несколько ограничил монопольные права цехов, всячески поощрял создание новых мануфактур. Было существенно реорганизовано государственное управление. Департаменты Генеральной директории выделились в самостоятельные структурные подразделения и были освобождены от функций местного управления. Появились новые департаменты — строительный, по духовным делам, по образованию, юстиции. В 1781 г. был введен первый в Пруссии уголовно-процессуальный кодекс. Но к концу правления Фридрих все больше опирался не на неповоротливую Генеральную директорию, а на состоявший из 16 доверенных лиц королевский кабинет. При Фридрихе формируется слой профессионально вышколенного и четко действующего прусского чиновничества, в котором уже довольно заметное место заняли представители буржуазии. С 1770 г. стала действовать Государственная проверочная комиссия, занимавшаяся аттестацией чиновников. Фридриху удалось превратить свою страну в великую европейскую державу.
Предпринимавшиеся в Пруссии шаги к милитаризации общественной жизни вели к дальнейшему укреплению господствующих позиций юнкерства. Прусские короли предпочитали также использовать офицеров и в качестве высших государственных служащих, перенося военный образ мышления и действий в сферу гражданской администрации. Осуществляя политику просвещенного абсолютизма, Фридрих II перенял из буржуазных государственно-правовых теорий некоторые важные идеи, используя их для идеологического обоснования своего господства и для идеологической защиты от возраставшей со стороны буржуазии угрозы безраздельному господству феодального по сути юнкерства.
Так как почти все государственные средства уходили на содержание армии и ведение войн, на школы денег в Пруссии никогда не хватало, хотя Фридрих ввел обязательное начальное обучение для всех детей. В королевском школьном регламенте 1763 г. говорилось, что «из-за неопытности большинства церковных служащих и учителей молодые люди в деревнях растут в невежестве и глупости»[80]. Зачастую школьными учителями были отставные солдаты, которые не слишком знали грамоту, но ловко владели палкой и розгами.
Общество в переменах
XVIII век стал временем глубоких перемен, обусловивших к его концу кризис духовной, социальной и политической системы староевропейского общества. Но зародыши этого кризиса проявились уже столетием раньше, а с сер. XVIII в. стали ощутимыми и в германских государствах, где началось изменение системы понятий, норм и ценностей, самого образа жизни и поведения. Можно охарактеризовать этот век как время посева того, что взошло в начале следующего, XIX, столетия, как начало прорыва в современность.
В основе человеческой ориентации в мире лежат представления о времени и пространстве. Они не оставались постоянными, а изменялись с ходом истории и развитием культуры. Историко-культурная относительность времени была вполне осознана на исходе XVIII в. и стала основополагающей для современных представлений о мире. До этого трактовка времени и его членение в христианской мысли Европы носили сакральный характер.
Со времен средневековья история понималась как последовательное чередование четырех мировых империй: Ассиро-Вавилонской, Мидо-Персидской, Греко-Македонской и Римской, которая завершала историю. Атак как «Священная Римская империя» рассматривалась как ее непосредственное продолжение, то с гибелью ее, считалось, придет и конец света. Разрушения Тридцатилетней войны, грозившие похоронить империю под своими обломками, с этой точки зрения приобретали характер апокалипсических, многие люди ожидали «конца света» уже в самом ближайшем будущем.
На исходе XVII в. началось, по крайней мере среди образованных людей, постепенное изменение религиозного подхода к истории. Сакральное представление об империи уступает место светскому ее пониманию. Позиции императора оказались подорванными с ростом суверенности князей. Сохранение мира уже не являлось его задачей как представителя Бога на Земле, оно стало общим мирским делом крупных держав, сохраняющих между собой известное равновесие. Концепция мировых империй уступила место трехчленному делению истории на древнюю, среднюю и новую, которое впервые выдвинул в 1685 г. ученый-гуманист из Галле Христоф Целларий (1638–1707) в своей «Всемирной истории».
Исчезновение апокалипсической перспективы означало превращение истории в открытый процесс и было связано с новым представлением об историческом развитии. Оно объяснялось теперь не божьим провидением, а через свою собственную внутреннюю логику и динамику: в кон. XVIII в. возникли идея и понятие прогресса, которые свидетельствовали об изменении восприятия не только истории, но и времени вообще. Это проявилось в различных областях трактовки действительности и отношения к ней. Так, в биологии возникло учение о развитии и эволюции живых организмов, подрывавшее христианскую идею божественного сотворения мира. В экономической теории ученые пришли к идее производительности — т. е. количества продукта, созданного в какой-то отрезок времени, — которую можно и нужно повышать. Новое проявилось даже в спорте: если прежде в традиционных состязаниях определяли просто победителей, то с 20-х гг. XVIII в. их достижения стали точно измерять в граммах, сантиметрах, минутах.
Все большее значение приобретает понятие движения, что определялось усовершенствованием средств связи и транспорта. Значительные суммы вкладывались в строительство мощеных дорог и почтовых станций. Газеты выходили все чаще, иногда их печатали даже несколько раз в день, чтобы познакомить читателей с самыми последними новостями. В большинстве сфер повседневной жизни старые представления о статичном и привязанном к пространству порядке уступали место идеям процесса, динамики, скорости и прогресса. Жизнь потекла гораздо быстрее.
Новое восприятие времени было тесно связано и с новым представлением о пространстве. В XVII и 1-й четверти XVIII в. в науке и искусстве в качестве главного утверждается принцип измерения и расчленения пространства, а царицей наук становится геометрия. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть с высоты птичьего полета на дворцово-парковые ансамбли эпохи барокко.
Научное изучение пространства в XVII в. было нацелено прежде всего на Универсум (Вселенную). В 1609 г. Иоганн Кеплер (1571–1630) опубликовал «Новую астрономию», а в 1623 г. Галилео Галилей (1564–1642) выпустил «Диалоги», где на базе открытий Кеплера доказывал правоту учения Коперника (1473–1543). С помощью более точных астрономических приборов началось тщательное измерение космоса, этого божественного порядка, подчиненного геометрическим законам. Иначе говоря, стал наглядно видимым «строительный проект» Бога.
Наряду с астрономией резко возрос интерес к географии и измерению самой Земли. По распоряжению короля во Франции с 1683 г. под руководством астронома и математика Джованни Кассини началось систематическое измерение всех провинций страны. В Германии также приступили к этой работе, а также к созданию разномасштабных карт, что было связано с фискальными интересами и с потребностью установления точных границ отдельных территориальных княжеств.
Очарованность геометрическим пространством ярче всего нашла свое художественное и политическое выражение в архитектуре стиля барокко. Декоративная пышность, напряженность композиции, контрастность и динамичность, строгая симметричность и стремление к величию являлись наиболее характерными чертами ансамблей Карлсруэ и Мангейма, Дрездена и Вены, Берлина и Вюрцбурга, Нимфенбурга и Потсдама. Барокко выражало мир, иерархически структурированный самим Богом. Большое значение в архитектуре этого стиля играл оптический элемент. Пропорции и перспективы, сочетания света и красок создавали иллюзию пространства, уходящего в бесконечность.
От барокко к Просвещению
С кон. XVII в. в недрах эпохи барокко зарождается новое течение, определившее политику и культуру всего XVIII столетия — Просвещение. Под этим понятием, которое появляется в немецком языке только в середине века, подразумевается довольно гетерогенное идейнообщественное направление, которое пережило не только различные этапы развития — раннее, развитое и позднее Просвещение, — но и нашло специфическое выражение в различных социальных слоях и конфессиональных группах общества. Поэтому есть веские основания говорить о протестантском, католическом, еврейском Просвещении, а также — о его дворянской и буржуазной разновидности.
И все же, с другой стороны, можно рассматривать Просвещение как единое движение, охватившее период с 80-х гг. XVII столетия до первых десятилетий XIX в. Целостность Просвещения проистекала из общего для всех его представителей убеждения в могуществе и приоритете разума. Печать этого убеждения лежит на всем, что происходит в данную эпоху, суть которой составляли борьба против предрассудков во всех областях знания и во всех сферах жизни общества; нацеленность мысли на исследование человека и окружающего его мира; обоснование идеи о том, что этот мир можно изменить и улучшить воздействием разума и логики; нацеленность человека на самопонимание и на освобождение (по словам Иммануила Канта) «от несовершенства, в котором виноват он сам».
Просвещение было не только философией образованной элиты, как иногда полагают. Оно являлось духовным и культурным феноменом, охватившим все сферы общественной жизни. Просвещение давало людям уверенность в том, что они могут сами осчастливить себя собственными силами, опираясь на законы природы и разума. Отныне человеческое благо и счастье надо было искать не на небе, а на земле.
Важная черта Просвещения состояла в критическом отношении к Библии, религии и церкви. Несогласованность и противоречивость библейских текстов стали осознаваться уже к исходу XVII в., что побудило ряд мыслителей подвергнуть их историко-критическому анализу. Представление о Боге, религиозную и церковную практику необходимо было привести в соответствие с «законами разума». «Бог — это разум!», — так лапидарно сформулировал эту идею в сер. XVIII в. религиозно-философский мыслитель Иоганн Христиан Эдельман (1698–1767), перешедший от пиетизма к радикальной критике церкви и на позиции «естественной религии». Ожесточенная борьба различных конфессий, по его мнению, столь же мало отвечала этой разумной религии, как и все еще распространенная вера в чудеса, в неведомые добрые и злые силы.
Если такая тенденция в критике религии отчетливо отделяла Просвещение от мировоззрения эпохи барокко, то, с другой стороны, нельзя не видеть того, что раннее Просвещение в своих основных чертах еще оставалось тесно связанным с прошлым. Оно было пронизано тем же самым геометрическим духом, что и наука, архитектура, живопись эпохи барокко. Стоит только прочитать сочинения раннего просветителя, профессора университета в Галле Христиана Вольфа (1679–1754), как сразу станет очевидно, что они наполнены аргументацией в «духе геометрии», которую он считал вместе с алгеброй самыми совершенными и прекрасными науками.
В социальном отношении философы раннего немецкого Просвещения недвусмысленно признавали существовавшее иерархическое строение общества как порядок, отвечающий требованиям разума. Они защищали монархический и даже абсолютистский государственный строй, считая, что он положил конец господскому произволу и нацелен на повышение благосостояния всех подданных. По их убеждению, абсолютная монархия может выродиться в тиранию не только потому, что за ней нет никакого общественного контроля. Как писал Вольф в книге «Разумные размышления об общественной жизни людей» (1721), власть монархов становится тиранией лишь тогда, когда «правящая персона действует вопреки общему благу и принимает в расчет только свои собственные интересы»[81].
В отличие от более радикального французского, раннее немецкое Просвещение было тесно связано с княжеским государством и выражало принципы патриархального абсолютизма. Но к кон. XVIII в. в вопросах политического устройства Просвещение здесь явно разделяется на два лагеря. Основная часть просветителей осталась на прежних позициях и все надежды на прогресс связывала с реформаторским курсом просвещенного абсолютизма. Суть его состояла в представлении о том, что монарх, как заявил Фридрих Великий, должен быть «первым слугой своего государства, не покладающим рук ради блага подданных». Его власть носит легитимный характер не столько в силу милости божьей, сколько из-за его экономического и политического успеха, разумного и справедливого управления страной. Наиболее ярким выражением принципов и политики просвещенного абсолютизма стало принятое в 1794 г. прусское Общее земельное уложение, которое кодифицировало все главные правовые основы государства.
С другой стороны, просветительская мысль развивалась по своей внутренней динамике и в политическом аспекте вступила в конфликт с государственной властью. Постулат универсальности разума означал право политического соучастия в управлении, которое не может быть ограничено сословными рамками, а должно принадлежать любому человеку независимо от его происхождения и социального положения. В основе этого тезиса лежала кантовская идея самоосвобождения, согласно которой, если народу предоставить право свободного выражения мнений, то его самопросвещение станет «почти неизбежным». Преградами на этом пути являются мешающие свету разума практика тайной политики абсолютистских кабинетов и цензура прессы. Поэтому радикальное крыло Просвещения считало одной из своих главных задач достижение свободы слова и печати и эмансипацию граждан от жесткой и мелочной опеки со стороны государства и его органов.
В 30-х годах на фоне просветительского движения в Германии начинают возникать масонские ложи. Первая учреждена была на исходе 1737 г. в Гамбурге. А в 1776 г. профессор права Адам Вейсхаупт (1748–1830) организовал в Ингольштадте (Бавария) орден иллюминатов, который стал центром наиболее радикальных элементов немецкого Просвещения и в 1785 г. был запрещен властями.
Все течения в Просвещении ориентировались на практическую деятельность и нуждались в различных обществах и средствах информации, чтобы распространять свои идеи и программы и добиваться их осуществления. Просветители в большинстве своем были представителями образованной части буржуазии и дворянства. Поэтому центрами их деятельности стали университеты, научные общества и академии. Среди них наиболее известным и авторитетным стал университет в Галле, основанный в 1694 г., где работали виднейшие ранние просветители Христиан Томазий (1655–1728) и Христиан Вольф, а в 1727 г. была открыта первая в Германии кафедра камералистики. Позднее роль ведущего просветительского центра перешла к основанному в 1737 г. Гёттингенскому университету.
Более, чем университеты, ориентировались на организацию непосредственных практических исследований научные общества и академии. Выдающуюся роль в их организации сыграл философ и ученый-энциклопедист Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646–1716), основавший в 1700 г. Берлинское научное общество. Во 2-й пол. XVIII в. появились другие значительные научные академии — в Гёттингене (1751) и Мангейме (1757), а в 1759 г. была создана знаменитая Баварская академия наук в Мюнхене.
Но более значительную роль в распространении просветительских идей играли читательские общества. Первоначально они возникали как места коллективного чтения и обсуждения газет и журналов. Зачастую таким местом служили пивные. Затем на этой основе стали создаваться публичные библиотеки и книжные гильдии, члены которых приобретали литературу со значительной скидкой. В отличие от университетов и академий, читательские общества были более открытыми и социально доступными. В Бремене, например, в кон. XVIII в. было 36 таких обществ, которые постепенно превращались в своеобразные политические клубы, явившиеся, можно сказать, предтечами будущих политических организаций и партий. Но так как большинство их членов составляли чиновники и верхний слой городского бюргерства, то, в отличие от Франции, немецкие общества не стали центрами антиабсолютистской оппозиции. Во 2-й пол. XVIII в. в Германии имелось более 600 читательских обществ и множество клубов, которые тогда чаще именовались «музеями». Появились просветительские союзы гимназистов и студентов, первые профессиональные организации учителей, врачей, аптекарей, натуралистов. Этот процесс возникновения широкой сети союзов различного рода «являлся одним из наиболее зримых и существенных результатов немецкого Просвещения»[82].
Распространение читательских обществ указывало на заметно возросшую грамотность населения и позволяет сегодня говорить о так называемой читательской революции 2-й пол. XVIII в. В это время в Германии резко увеличиваются число изданий и тиражи книг, журналов и газет. В стране выходило тогда около 200–250 газет со средним тиражом в 1000–1500 экземпляров. Самой популярной и авторитетной среди них являлась, пожалуй, газета «Гамбургский корреспондент», тираж которой колебался от 25 до 50 тыс. экземпляров. Количество потенциальных читателей, т. е. грамотных людей, в последней трети века возросло о 15 до 25% населения старше шести лет, конечно, при очень значительном региональном разбросе[83].
Растущей грамотности населения соответствовало и структурное изменение издательского дела. Число произведений, напечатанных на латинском языке, снизилось в 1740–1800 гг. с 27 до 4% общей книжной продукции, в которой центр тяжести сместился от естественно-научных и теологических сочинений к философской, экономической, педагогической литературе и к беллетристике. Таким образом, динамика книжного рынка определялась не только ростом числа читателей, но и изменением их запросов. Если до XVIII в. люди читали и перечитывали только Библию, либо какую-то другую религиозную книгу или один и тот же роман, то теперь публика требовала все новых и новых сочинений самых известных авторов.
Большая популярность такого произведения как «Необходимое пособие для крестьян» Рудольфа Захариаса Беккера (1752–1822), которое появилось в двух томах в 1778 и 1780 гг., а в 1810 г. достигло уже миллионного тиража, свидетельствует еще об одном важном явлении позднего Просвещения — о начале просвещения народа. Значимость, однако, подобных сочинений не стоит преувеличивать: свою главную задачу авторы усматривали в воспитании у простых людей нравственных добродетелей, трудолюбия и дисциплины. Именно такие черты стремилась развивать тогдашняя реформаторская педагогика. Поэтому дети в начальных школах, где царила суровая дисциплина, чаще не столько учились грамоте, сколько занимались ткачеством или иной работой. Такая форма воспитания, по мысли педагогов-реформаторов, должна была помочь решению обострившейся к кон. XVIII в. проблемы нищеты, преодолеть распространенную среди бедняков безынициативность, развить у молодежи предприимчивость, бережливость, расчетливость, чтобы они смогли стать настоящими гражданами просвещенного буржуазного общества. В целом процесс создания системы начального обучения и введения обязательного школьного образования продолжался в Германии с сер. XVI до сер. XIX столетия.
Религия и церковь
Вестфальский договор можно с основанием назвать и договором о религиозном мире, поскольку он восстановил в империи положения Аугсбургского религиозного мира. Но от двух главных принципов 1555 г. Вестфальские статьи явно отошли. Тогда равноправными и легитимными были признаны два вероисповедания — католическое и лютеранское. Теперь, несмотря на сопротивление части наиболее ортодоксальных лютеран, к ним, как равное, добавилось третье — кальвинизм. Прочие религиозные направления никаких прав так и не получили. Второе новшество состояло в том, что отныне правители не могли навязывать подданным свою собственную веру, которую сами они к тому же довольно часто меняли, руководствуясь сиюминутными политическими расчетами.
В целом и после 1648 г. территориальные государства оставались преимущественно моноконфессиональными, хотя под одной властью могли находиться и районы разных вероисповеданий. Так, бранденбургские курфюрсты, а позднее прусские короли владели католическими, лютеранскими и реформаторскими (кальвинистскими) территориями. Но сосуществование различных конфессий на местах обычно ограничивалось паритетными имперскими городами, за которыми еще в 1555 г. было закреплено биконфессиональное право. Кроме тою, религиозная терпимость гарантировалась и в некоторых городах-резиденциях для поощрения иммиграционной политики. В маленьком Нойвиде близ Бонна, центре кальвинистского графства, в XVIII в. имелось семь различных религиозных общин. В Бранденбурге, где абсолютное большинство населения составляли лютеране, а сами курфюрсты были кальвинистами, после массового переселения гугенотов утвердилась, хотя и не без сопротивления на местах, как равноправная, кальвинистская церковь.
Церковь и после Тридцатилетней войны оставалась важнейшим инструментом власти в руках князей. В протестантских владениях государь был и официальным главой церкви, в католических церковь оставалась послушной служанкой монархии больше, чем римского престола Святого Петра. Важным моментом в сотрудничестве властей и церкви стал после войны усиленный надзор за поведением и моралью населения, который оправдывался как средство социального дисциплинирования[84]. В этом случае воедино смешивались религиозные мотивы борьбы с греховностью и фискальные интересы государства с его стремлением сделать общество лояльным по отношению к власти. Многие верующие были недовольны столь тесным переплетением государства и церкви. Кроме того, для церкви вновь возникла опасность погрязнуть в мирских делах: ее пышный фасад в духе барокко уже начал затмевать внутреннюю набожность. Поэтому уже с нач. XVIII в. внутри церкви снова оживляются различные реформаторские движения. В католичестве таким движением стал янсенизм, ведущий свое происхождение от учения ипрского епископа Корнелиуса Янсена (1585–1638). Его суждения вызвали острый теологический конфликт с иезуитами, активнейшими вдохновителями и проводниками курса Контрреформации, нацеленной на восстановление светского могущества католической церкви.
Развивая некоторые идеи Августина, янсенисты были отчасти близки и кальвинизму: Бог по собственному усмотрению выбирает людей, предназначенных к спасению, сам же человек способствовать этому своими делами, сколь бы добрыми они ни были, не может, ибо полностью зависит от милости Бога. Поэтому янсенисты отвергали внешнюю обрядность и практику исповедей, поскольку покаяние не может ничего изменить в предназначенной человеку судьбе. В Германии янсенизм был менее популярен, чем во Франции, где он чуть было не привел к расколу католицизма. Но в собственно габсбургских владениях он получил сравнительно широкое распространение среди дворянства. Его сторонником был принц Евгений Савойский, да и сама Мария Терезия склонялась к янсенизму, который повлиял на углубление внутренней набожности в католической Германии и способствовал формированию религиозного плюрализма.
Еще сильнее в этом плане было воздействие пиетизма. Это религиозное обновленческое движение в протестантизме переживало в 1-й пол. XVIII в. период бурного расцвета. Возникло оно еще в 70-е гг. предыдущего столетия в кругу лютеранского теолога Филиппа Якоба Шпенера (1635–1705) во Франкфурте-на-Майне, который стал тогда главным центром пиетизма. Цель последнего состояла в достижении внутреннего «сердечного» благочестия и преодолении таким путем теологических разногласий в самом протестантизме. Другой задачей было воспитание у людей трудолюбия и благочестия, что весьма напоминало этику кальвинистов и пуритан. В дальнейшем пиетизм стал обнаруживать антипросветительские тенденции. Он создал дух новой нетерпимости, фанатизма и экзальтированного аскетизма. Но в свое лучшее время пиетизм выполнял прогрессивную миссию. Пиетисты занимались большой благотворительной и воспитательной деятельностью, создавая приюты и сиротские дома, среди которых широкую известность получил знаменитый «сиротский дом» в Галле, основанный в 1695 г. евангелическим теологом Августом Германом Франке (1663–1727), имевшим тесные связи с прусскими властями. Сам король Фридрих Вильгельм являлся патроном и попечителем этих сиротских домов.
В некоторых немецких государствах, например в Вюртемберге, пиетисты зачастую не ладили с правителями и католическим духовенством, тем более что самые радикальные из них вообще отвергали церковь, за что и подвергались гонениям, прекратившимся только на исходе XVIII в.
Новая роль семьи
Многие аспекты общего процесса развития в XVIII в. сплетались в центральном социальном институте общества раннего Нового времени — в семье. Понимание семьи покоилось на нормативном представлении о так называемом «всем доме», т. е. цельном домашнем хозяйстве, в котором существует теснейшая связь между семьей и экономическим предприятием, когда прислуга, подмастерья, ученики включаются в «семью» отца и хозяина дома. Такая совместная работа, а также общее проживание и питание не предполагали обособления частной сферы семьи в собственном смысле этого слова, т. е. круга близких родственников. Другой характерной чертой «всего дома» было включение семьи в сословную структуру общества. Власть хозяина распространялась на всех, кто проживал в его доме, включая право на воспитание и наказание домочадцев, помощников и прислуги. В определенном смысле домохозяин на своей ступеньке социальной иерархической лестницы осуществлял ту же власть, что и монарх на вершине общества.
Впрочем, концепция «всего дома» выражала скорее нормативный идеал, нежели реальное положение вещей. Ближе всего такому идеалу в XVII–XVIII вв. отвечали сельские семьи, состоявшие из нескольких поколений домочадцев и работников-батраков, где общая жизнь сохранялась и в нач. XX столетия. В городах такая форма начала угасать уже в XVII в. Так, в Зальцбурге в 60-е гг. XVIII в. совместно с работниками проживали более половины семей, к концу столетия их число понизилось до одной трети, притом что доля наемной прислуги и подмастерьев в составе населения города не уменьшилась, а возросла. В городах ускорился процесс консолидации кровной семьи, особенно в растущем слое буржуазии, а в наибольшей мере — в семьях чиновников и интеллигенции, где экономическая функция семьи как ячейки производства и без того практически отсутствовала, так как ее глава работал вне дома. С другой стороны, в буржуазных семьях возрастало значение семейного воспитания и обучения детей, поскольку это способствовало сохранению фамильного социального статуса и престижа.
Такая ситуация влекла за собой многообразные последствия для внутрисемейных отношений. В системе «всего дома» муж и жена были и носителями определенных экономических функций, а потому — частью общего социального и религиозного порядка, место в котором определяло их отношения больше, чем эмоционально-чувственная связь. Поэтому и браки в подавляющем большинстве случаев заключались чаще всего по материальным соображениям. С разложением прежней системы супружеские отношения стали более личностными. Как в обществе, так и в семье признавалось право человека на счастье, что и нашло отражение в новой трактовке брака, по крайней мере, с просвещенной точки зрения, как соединения любящих сердец. Не случайно прусское Земельное уложение позволяло теперь расторгать бездетный брак по обоюдному согласию, о чем прежде не могло быть и речи.
Значительные изменения внутрисемейных отношений в первую очередь коснулись роли полов. Если женщина в системе «всего дома» имела значительный круг «производственных» обязанностей, то в буржуазных и отчасти рабочих семьях XVIII в. уже существует четкое разграничение между работой мужа — в конторе, университете, на мануфактуре, на рынке — и трудом домохозяйки. Возникает новая картина брака и семьи, в которой главная обязанность женщины — забота о муже и детях, что становится нормативом семейной жизни и в других социальных слоях и в целом сохраняется до наших дней.
Наконец, в буржуазной среде изменилось отношение к детству и юности. Подобно тому как от семьи отделилась прислуга, так и дети отделяются от мира родителей. Это нашло выражение даже в новой планировке жилья. Если во времена средневековья, по сути, не было отдельных изолированных помещений и вся жизнь человека протекала на виду у других, да он и сам, кажется, не испытывал особой потребности в уединении, то теперь в домах появились изолированные спальни и детские комнаты. Появляется и литература, специально созданная для детей и юношества.
За детьми было как бы признано право на их особый мир, отделенный от мира взрослых, обязанность которых в свою очередь состояла в том, чтобы обучать и морально готовить детей к вхождению в большой человеческий мир, к органичному врастанию в него.
Культура
В XVII в. в Германии возникла литературная жизнь в полном смысле этого слова. Характерным для нее было обращение авторов к истокам национальной культуры. Многочисленные писатели и поэты, философы и лирики проявляли огромный интерес к народному немецкому языку, стремясь освободить его от засилья латинских, французских и итальянских слов и выражений. В литературе явственно звучат патриотические мотивы, тоска по прошлому Германии, бывшей когда-то, в эпоху Штауфенов, центром Европы.
Важным литературным достижением было также обращение к внутреннему миру отдельной личности. От выразителя иерархически-сословных придворных идеалов и галантной любовной лирики Христиана фон Хофмансвальдау (1617–1679) до певцов гуманизма и бюргерства Андреаса Грифиуса (1616–1664) и Ганса Якоба Гриммельсгаузена (1621/22—1676), от критика церковной ортодоксии и «искателя истинного христианства» Ангелуса Силезиуса (1624–1667) до поэта-иезуита и борца против ведовских процессов Фридриха Шпее (1591–1635), — у всех видных литераторов в центре повествования человек и вопросы о смысле его бытия и его отношении к Богу и миру.
Бедствия Тридцатилетней войны привели к утрате ренессансного оптимизма, к увлечению темами отчаяния и мимолетности всего земного. В стихотворении «Все бренно…» Грифиус писал:
Засохнет неизбежно самый пышный куст,
Жизнь поглотится черной крышкой гроба.
Ее исход безрадостен и пуст,
Все бренно перед страшным тем порогом.
В немецкой культуре, которая в XVIII в. развивалась прежде всего при княжеских дворах и в таких крупных городах как Гамбург, Вена, Франкфурт-на-Майне, появляются отчетливо выраженные буржуазные черты, которые уже чувствовались в эпоху Альбрехта Дюрера, Эразма Роттердамского и Мартина Лютера. Возникает целый ряд регулярно выходящих литературно-публицистических журналов, широкую известность среди которых имели лейпцигский «Немецкий театр», берлинская «Всеобщая немецкая библиотека», веймарский «Немецкий Меркурий», лейпцигский «Немецкий Музей». Они информировали читателя о книжных новинках, критиковали католическую и лютеранскую ортодоксию, суеверия и религиозный фанатизм.
Помимо придворных театров появились крупные постоянные театры в Лейпциге, Гамбурге, Берлине, Вене. В них ставились уже не только пьесы Шекспира и Расина, но и произведения немецких драматургов. Лейпцигский профессор, писатель не слишком яркого дарования Иоганн Готшед (1700–1766), кроме переводов многих зарубежных драм сам написал несколько морализаторских исторических трагедий, среди которых шумный успех имела пьеса «Умирающий Катон».
Пропагандой литературного немецкого языка Готшед оказал влияние на выдающегося писателя Готхольда Эфраима Лессинга (1729–1781), в драматургических, эстетических и философских произведениях которого немецкий язык был освобожден от тяжеловесного и вычурного стиля эпохи барокко. Благодаря именно Лессингу гуманистические и просветительские идеалы пустили глубокие корни на немецкой почве. Близкий друг философа и писателя Мозеса Мендельсона (1729–1786), первого видного еврейского автора Нового времени в Германии, Лессинг страстно выступал за веротерпимость, раскрепощение человека и освобождение немецкого национального духа от засилья конформистского франкофильства.
В духовной жизни Германии практически одновременно оформились и сосуществовали три движения — «Буря и натиск» (Sturm und Drang), классика и романтизм. Это были три кита, на которых покоилась культура эпохи. При этом они существовали не изолированно, а перекрещивались и обогащали друг друга. Достаточно заметить, что Гёте был душой «Бури и натиска», но одновременно он был и великим представителем классики. «Буря и натиск» была нравственным и эстетическим бунтом молодежи против серости, филистерства, конформизма бюргеров, высшим счастьем для которых было стать придворными поставщиками. Страсть, чувства, патриотизм пронизывают все произведения штюрмеров.
Выдающийся мыслитель и непосредственный предшественник романтизма Иоганн Готфрид Гердер (1744–1803) подчеркивал своеобразие и жизненную силу народов, растущих в культурном отношении так же естественно, как деревья в природе. И как не похоже ни одно дерево на другое, так и народы уникальны, неповторимы и имеют каждый свой собственный, только ему присущий дух. Из этого, конечно, могли вытекать и националистические выводы, но сам Гердер был скорее космополитом, открывшим славянским и балтийским народам богатый фольклор и исторические традиции немцев.
Любопытно, что немецкая мысль и немецкая литература были почти исключительно порождением протестантских кругов. Католицизм же особенно преуспел в музыке. Весь мир знает великие имена Георга Фридриха Генделя, Йозефа Гайдна, Вольфганга Амадея Моцарта. Если на севере Германии царили мысль и слово, то на юге — чувственность и эмоции. Северные поэты и философы если и любили музыку, то все же не считали ее занятием, первым по важности.
Архитектура и декоративное искусство тоже пышнее всего расцвели на католическом Юге. Бавария, Франкония, Швабия были густо усеяны великолепными и величественными дворцами и храмами в стиле барокко. Изумителен бенедиктинский монастырь Вессебрунн. Многие здания Мюнхена и поныне украшают очаровательные фрески Маттиаса Гюнтера.
Метрополией империи была красавица Вена, чудесные здания которой создавали выдающиеся мастера Фишер фон Эрлах и Лукас Хильдебрандт. В Мюнхене с ними соперничал Йозеф Эффнер, а в более скромном Берлине — Андреас Шлютер. Раздробленность Германии способствовала тому, что в ней существовало множество культурных центров по всей ее территории.
То, что во 2-й пол. XVIII в. в немецкой культуре внезапно выступила столь мощная когорта талантливых и даже гениальных литераторов, музыкантов и художников, конечно, можно, попытаться объяснить совокупностью политических и социально-экономических причин: подъемом буржуазии, созданием новых школ и университетов, сохранением долгого мира в германских государствах. И все же исходя только из этого нельзя понять, почему ни до, ни после этого времени в Германии никогда больше не было такого удивительного феномена.