я. II centro. Точка в центре того, кем мы были. Или это была стрела? Не помню.
Mia place те sorella. Mia place Vltalia[12].
Ho non mia place Siena. Извините. Просто не люблю.
Мои приключения в Майами
Рольф де Хир
Рольф де Хир пишет сценарии, продюсирует и снимает художественные фильмы. Среди его работ «Десять лодок», «Преследователь» и «Непослушный Бабби». Фильм «Старик, читавший любовные романы», о работе над которым и повествует этот рассказ, снимался в 1 999 году во Французской Гвиане – актерам не удалось застраховаться от похищения, чтобы начать съемки в Венесуэле или Колумбии.
Я остановился в отеле в Майами. Не в каком-нибудь отеле, а в Loews Miami Beach Hotel. Здесь же поселился Ричард Дрейфусс. Не самое ужасное место из тех, где я жил (звание худшего по-прежнему принадлежит «лучшему» отелю Пуэрто-Аякучо), но я его до сих пор ненавижу.
Представьте. В пятницу утром я нахожусь в джунглях… глубоко в джунглях Французской Гвианы, в том месте, где нельзя держать домашних питомцев, потому что их запах привлекает ягуаров. Ближайшее поселение находится в часе езды на лодке.
Раннее утро, а я уже иду к причалу, чтобы отправиться в путь; верхушки деревьев все еще скрыты туманом. Я долго плыву на лодке, задница ноет после вчерашней грандиозной водной прогулки. Я причаливаю к селению и иду вверх по склону холма и через городишко. Становится жарко, я сильно потею. Наконец, я дохожу до места, где меня должно подхватить «такси» (оказывается, в этой деревне всего два автомобиля, не считая тракторов, причем оба мини-вэны; они перевозят грузы и людей между городком и аэропортом). Прибывает такси; я медленно еду по очень ухабистой дороге в аэропорт. Жду.
Наконец, появляется двадцатиместный самолет. В салон набивается двадцать пассажиров с огромным количеством ручной клади. Самолет стоит на грязной взлетно-посадочной полосе, нагреваясь на солнце. Двадцать пассажиров сидят внутри и потеют, дышать почти невозможно. Проходит тропический ливень, самолет разгоняется, и мы взлетаем. Воздух начинает подрагивать и в самолете, и снаружи.
Мы попадаем в зону турбулентности. Трясет довольно ощутимо, и я (как и остальные) начинаю нервничать.
Маленький самолет швыряет в воздухе, как лист. Кто-то кричит. Кто-то потерял дар речи. Некоторые плачут.
Мы добираемся до Кайенны. Я нахожу свой багаж, большая часть которого была оставлена в Кайенне, и с удовольствием надеваю сухие носки и ботинки – к этому времени я уже одурел от сырости. Жду рейса в Майами.
Наконец ожидание подходит к концу, я сажусь в самолет. В нем только один класс. Я зажат на среднем сиденье между двухметровым немцем-ученым, чьи ноги залезают на мою территорию (больше им некуда деваться), и толстяком непонятной национальности, чья рука также залезает на мою территорию (ей тоже деваться больше некуда).
Мы взлетаем. Полет снова довольно тяжелый, снова слышны крики, но этот самолет намного больше, и пилоту удается обойти плохую погоду стороной. Нас покормили (кое-как). Путешествие продолжается. И продолжается.
Вдруг мы где-то приземляемся, и я понятия не имею, где именно. Я ужасно хочу курить и почитать что-нибудь на английском языке. Я дважды прочитал номер Herald Tribune, в том числе страницы, посвященные экономике, и сводки фондовой биржи. Но нам не разрешают покидать салон.
Самолет нагревается на посадочной полосе, и наконец некоторые пассажиры выходят. К сожалению, ученый и толстяк остаются. Я зажат, места для работы нет, почитать нечего. На борт поднимается несколько человек, начинается спор из-за мест. В аэропорту нет возможности распределить кресла, так что все вновь прибывшие могут сесть где угодно, но народа слишком много, а мест недостаточно. Дети плачут.
Экипаж получил списки, так что бортпроводники начинают распределять места. Обнаруживаются нарушители, пара типов, которые не покинули самолет и решили добраться до Майами. Самолет взлетает без них, и мне интересно, что с ними будет.
Через двадцать минут мы приземляемся снова… где-то еще или все там же? Надо решить, что делать: сойти или остаться на борту. Мне кажется, я услышал, что при желании мы можем сойти, поэтому я так и поступаю, не особо беспокоясь о том, что самолет может улететь без меня. Вот терминал, современный, с магазинами, но курение запрещено. Я ищу в книжном магазине что-нибудь на английском языке. Здесь сотни журналов, десятки газет, но все они на французском или испанском языках, даже женские журналы. Единственное издание на английском – журнал Hot Rod. Мое положение не так безнадежно.
Я замечаю толпу людей в форме, бортпроводников и пилотов. Французы. Ага, там, где скопище французов, там должно быть разрешено курение. Так и есть… Внешнее кольцо некурящих делает незаметным внутреннее кольцо курильщиков. Какая лояльность и преданность коллегам. Я, в своей балийской рубашке и австралийской фетровой шляпе, делаю вид, что я французский бортпроводник. Окружающие относятся к этому с пониманием. Меня принимают за своего, даже некурящие. А еще говорят, что французы высокомерные.
Начинается суета, мы идем назад в самолет. Требуется занять свои места, через несколько минут снова происходит свалка в борьбе за кресла для новых пассажиров. Опять взлетаем… два часа до Майами!
Я ошибаюсь. Два с половиной часа до Гаити, читать нечего, смотреть нечего, спать невозможно. Мы приземляемся на Гаити, кажется, взлетно-посадочная полоса нуждается в ремонте.
На этот раз мы должны покинуть самолет. Нас собирают в большой комнате… слишком много народа, кондиционеры не работают, в голову лезут мысли о Калькуттской черной яме[13]. Магазинов нет, курить запрещено, не очень-то весело. Люди жалуются, но ничего поделать нельзя. Я устал.
Снова в самолет… два часа до Майами! А этим утром я был в джунглях…
Когда в Майами кто-то открывает багажную полку, оттуда вываливается мой компьютер; он задевает чью-то голову и падает прямо на пол. Я поднимаю его и бросаю на сиденье. Толстяк решил, что спешить некуда, так что он ждет, пока большая часть пассажиров выйдет из самолета, и мы с ученым наконец можем встать. Эта неторопливость оказалась ошибкой. Большинство из пассажиров рейса не может правильно заполнить таможенные и иммиграционные формы. Таможенники и иммиграционные чиновники относятся к этому с юмором. Думаю, это объясняется тем, что большинство из них чернокожие, так же как и прибывающие. Очередь движется очень медленно.
Я прохожу и забираю сумку. Хотя я выгляжу подозрительно и похож на наркоторговца, меня пропускают без досмотра… может быть, я не слишком бросаюсь в глаза. Сейчас десять часов вечера, и кажется, что скрытые туманом верхушки деревьев остались в далеком прошлом. Я, пошатываясь, выхожу из терминала в раскаленную печь, полную выхлопных газов и шума. Закуриваю сигарету, делая свой вклад в загрязнение воздуха.
Через несколько секунд передо мной останавливается такси, водитель жестом показывает, чтобы я садился. Я тоже жестом показываю, что хочу спокойно докурить сигарету. Он открывает окно и кричит, что я могу покурить в такси. Он так назойлив, так беспокоится о том, что его накажут за то, что он подъехал без очереди, что я кидаю свои сумки в машину и залезаю сам.
Водитель открывает все окна, чтобы рассеять сигаретный дым, и начинает на очень плохом английском рассказывать, что его отец курит – невероятно, невероятно! Пачку в день! Невероятно! Курит, когда ест суп, потому что так ему вкуснее! Невероятно!
А вот что еще более невероятно! Он спрашивает, что бы я выбрал – миллион долларов или один цент, если удваивать сумму ежедневно в течение тридцати дней? Я немного испортил ему удовольствие, сообщив, что возьму один цент. Я спрашиваю, откуда он родом, он отвечает, что из Колумбии. Потом я спрашиваю, как долго он живет здесь, водитель говорит, что всю свою жизнь, он родился в Майами. «Невероятно, – говорит он, – каждый хочет миллион долларов». Я быстро считаю и говорю, что если я возьму цент, через тридцать дней у меня будет 15 или 16 миллионов долларов. «Невероятно», – говорит он.
Мы добираемся до отеля, но до этого он успевает сообщить мне, что самые дешевые номера стоят больше 500 долларов в сутки (это оказывается неправдой). «Невероятно», – говорю я. Мне надо заплатить за проезд двадцать пять долларов. Я протягиваю ему пятьдесят и прошу дать квитанцию. Он протягивает мне квитанцию, но не дает сдачу и начинает отъезжать, когда я еще стою одной ногой в автомобиле. Я кричу, и он останавливается. Получаю сдачу и даю ему пять баксов. Никогда не знаешь, чего ждать от колумбийцев, даже родившихся в Майами.
Я захожу в лобби отеля и понимаю: ничто из пережитого за последние шестнадцать часов не могло подготовить меня к такому удару. В помещении играет далеко не фоновая музыка – на полной громкости грохочет местная радиостанция. В другом конце играет музыкальная группа; это настоящая битва. Кондиционер работает на полную мощь, так что через несколько минут я начинаю дрожать. Кругом ходят люди, кричащие в мобильные телефоны. Бродят американцы, орущие на персонал. Сотрудники за стойкой регистрации бодрятся, но на них весь день кричат американцы, и обслуживание, в лучшем случае, механическое.
Меня селят в номер для некурящих. Я прошу номер для курящих, но мне отвечают, что таких нет. Я не верю, но не хочу вести себя как американец. Но тогда где я смогу курить? В лобби или на улице. В лобби температура ниже нуля и обстановка чем-то напоминает картины Брейгеля. Снаружи все еще плюс 35 (я серьезно) и выхлопные газы. А этим утром я был в джунглях…
Я выкуриваю пол сигареты в лобби, потом иду в номер, где хотя бы тихо. Выключаю кондиционер и пытаюсь открыть окно… не получается, здание почти герметично закупорено.
Я решаю лечь спать. С выключенным кондиционером в номере слишком душно, так что я включаю его и достаю одеяла (это какое-то помешательство – спать под двумя одеялами, когда в полночь на улице все еще плюс 35, но это Америка).