Возможность заснять подобную сцену привела бы в восторг большинство кинематографистов, но когда я описываю, что здесь будет происходить, Любчанский дает понять, что это его не интересует. Для него буддистская практика – медитация, а не песнопения.
Кэтрин предложила на следующий день отвезти съемочную группу в Ват Тхам Тхонг, уединенный монастырь в лесу примерно в часе езды на восток. Там мы обязательно найдем медитирующих монахов, даже в такой большой буддистский праздник. Любчанский и группа соглашаются, и я удаляюсь на тонкий матрас на полу, надеясь, что следующий день принесет нам то, что нужно для завершения киносъемки. В нашем графике остается только один полный день.
Мы просыпаемся под песнопения монахов, потом молча завтракаем с ними чаем и рисовой кашей. На семь утра назначена личная аудиенция с Аджаном Тонгом Сиримангало, настоятелем Ват Пхра Тхат Си Чом Тхонг.
Несмотря на то, что Томас Келли сказал, что Любчанский не хочет слушать, как монахи разъясняют положения буддизма, я смог убедить режиссера, что было бы невежливо не увидеться с настоятелем, когда мы являемся гостями в его монастыре.
Служители настоятеля ведут нас в большой солнечный зал с высоким помостом и алтарем, где мы должны ждать Аджана Тонга. Будучи молодым монахом, он два года учился медитации сатипаттхана (осознанности) в Мьянме и был одним из первых тайских монахов, представивших это учение в Таиланде. Теперь ему восемьдесят девять лет, и он является не только монахом высочайшего ранга в северной части Таиланда, но и одним из самых значимых живых мастеров медитации в стране. Тот факт, что нас семерых представят ему, является для меня большой честью и привилегией.
Аджан Тонг входит без объявления и даже не смотрит в нашу сторону. Он медленно поднимает свое тяжелое тело вверх по короткой лестнице на помост. Его бритая голова усеяна старческими пятнами, на носу криво сидят очки. Трижды упав ниц перед позолоченным образом Будды на алтаре, настоятель садится, скрестив ноги, и начинает читать нараспев низким, ровным голосом. Тем временем инфракрасная камера снимает.
Его молитвы заканчиваются, старый монах, все еще скрестив ноги, поворачивается, чтобы сесть лицом к нам. Кэтрин переводит вопросы Любчанского и Темпла о его духовной жизни. Краткие и твердые ответы Аджана Тонга словно хотят убедить нас в том, что каждая секунда, потраченная на мирские дела, такие как съемка фильма, – потерянное время.
– Все, что вам надо знать о буддизме, находится прямо здесь, в границах этого тела и этого ума, – говорит он в какой-то момент. – Нет нужды куда-то идти или что-то читать. Изучайте то, с чем родились. То, что вы ищете, – здесь, и нигде больше.
А потом аудиенция заканчивается, и наши автофургоны преодолевают горный серпантин по пути к последнему месту, Ват Тхам Тхонгу. Мы приезжаем как раз вовремя и видим, как живущие здесь монахи выстраиваются в длинный аккуратный ряд у подножия известнякового утеса. Они качают в руках черные чаши для пожертвований, чтобы получить пожертвованную еду от мирян в этот благодатный день полнолуния.
Пока одна камера снимает этот ритуал, я веду Любчанского прогуляться вдоль ручья за лесным монастырем, чтобы показать ему ряд известняковых пещер в утесах. В большинстве пещер находятся маленькие алтари с Буддой, куда миряне приносят дары: свечи, благовония и цветы.
Мы надеялись найти в пещерах медитирующих монахов, но они пусты. К счастью, настоятель Аджан Суджин Вимало, сморщенный маленький человек с большими глазами, позвал несколько живущих здесь монахов. Они сопровождают нас к уединенной пещере, расположенной высоко в известняковом утесе, куда можно подняться по крутым цементным ступеням.
Сев полукругом на полу пещеры, монахи произносят нараспев несколько молитв, а потом начинают сидячую медитацию.
Камеры постоянно меняют угол съемки в пещере, но ряд бритых молчаливых голов мало чем отличается от групповых планов в тиковом лесу днем раньше. На самом деле практически все наши эпизоды постановочные, они очень наглядны и самобытны, но я не уверен, что режиссеру нужно именно это. Я вспоминаю его слова: «И это должно быть реальным».
Мне становится скучно в пещере, я знаю, что группа будет снимать еще полчаса или дольше, так что отправляюсь прогуляться. Я не иду назад к главным зданиям монастыря, а следую по усыпанной листьями тропе, идущей параллельно реке Маэ Джаем. Река вьется через муссонный лес, вдоль голых утесов и течет к глубокому узкому ущелью Об Луанг.
Тропа быстро становится крутой и каменистой. Я мог бы повернуть обратно, но чувствую, как что-то тянет меня вперед, какая-то сила ускоряет мой шаг. Тропа сужается, потом совсем исчезает у косогора, где я пытаюсь остановиться, но, поскользнувшись на мокром от тропического дождя толстом слое листвы, падаю на задницу. Монотонный шум реки усиливается – я соскальзываю почти до самой кромки воды.
Я пытаюсь встать на ноги, отряхиваю одежду от грязи и лесного мусора и вдруг вижу перед собой великолепную картину: кристально чистую воду с гладкими валунами. Один большой камень разделяет реку надвое, создавая со своей подветренной стороны тихий водоворот. Я замечаю в центре водоворота воронку, а над ней охряную вспышку.
Толстая попона обернута поверх рясы, в исчезающих лучах солнца блестит голова. Темный оттенок одеяний монаха говорит о том, что он красил их собственноручно, возможно, используя сердцевину древесины хлебного дерева. Его кожа, красновато-коричневая от солнца и ветра, означает, что он – монах-тудонг, практикующий строгий аскетизм, и в том числе дал обет не жить под крышей.
Учитывая шум, с которым я катился вниз по склону, я ожидал, что монах встанет из позы лотоса, в которой сидел на валуне, и исчезнет в лесу. Но он даже не шевелится.
Я несусь обратно к пещере по ровной, протоптанной в сезон засухи тропе, идущей прямо у воды, и рассказываю режиссеру о монахе, сидящем посреди реки. Через десять минут уже установлены камера и звук, и в течение следующего часа, до тех пор, пока солнце не садится за верхушки деревьев, команда снимает одинокого лесного монаха со всех возможных углов.
Все время съемки монах так и не меняет своей позы, не открывает глаз, не подает ни малейших признаков того, что знает, что мы здесь.
– Вот это был настоящий кадр, – говорит мне за ужином сын режиссера Микаэль. В тот же вечер мы вернулись в Чом Тхонг.
Опасный рассвет в Балибо
Роберт Коннолли
В 2008 году Роберт Коннолли отправился в Восточный Тимор для съемок своего художественного фильма «Балибо», который был представлен на кинофестивалях в Мельбурне, Торонто, Сан-Паулу и Лондоне. К его предыдущим режиссерским работам относятся отмеченные наградами политические художественные фильмы «Банк» и «Три доллара». В 2009 году, во время празднований десятилетней годовщины независимости, президент Восточного Тимора наградил Роберта медалью «За заслуги». Это было признанием значимости фильма «Балибо», который впервые в истории кинематографа рассказал важную часть истории этого государства.
В 2009 году я привез маленькую съемочную группу в Восточный Тимор, чтобы снять художественную картину «Балибо». События фильма развивались вокруг индонезийского вторжения в это государство в 1975 году. Недавно эта страна получила независимость.
Годом ранее я отправился в Восточный Тимор, чтобы встретиться с лауреатом Нобелевской премии и президентом Жозе Рамуш-Ортой и попытаться убедить его, что съемка картины в его стране, в местах, где на самом деле происходили отраженные в фильме трагические события, достойна поддержки.
Эта поездка и встреча осложнялись тем, что в сценарии Рамуш-Орта изображался более молодым человеком, чем он был в 1975 году. По задумке, он был революционером с дурной репутацией, чем-то напоминающим Че Гевару, законченным распутником и замечательным дипломатом.
Рамуш-Орта отказался жить в официальном президентском дворце, и его дом представлял собой скромное традиционное здание, расположенное к востоку от центра государственной столицы, Дили, и в пяти минутах пешком от пляжа. Шесть месяцев спустя он получит три пули в живот в результате неудачного покушения в том самом доме, куда мы приехали, чтобы обсудить наше дело.
Я заранее прислал сценарий, без купюр (хотя я отдавал себе отчет в том, что сглаживание углов упростило бы мою задачу), а также DVD-диск с записью актера, которого мы предполагали снять в роли молодого будущего президента.
– Насчет этого актера, – начал он сразу, как только мы прибыли, – я показал кадры с ним нескольким близким друзьям, женщинам. «Он достаточно хорошо выглядит, чтобы меня играть?» – спросил я их. И все сказали: «Нет. Конечно нет». Думаю, Джордж Клуни подошел бы больше, а вы как считаете?
Хитрые веселые искорки в глазах выдавали его с головой.
Ему было любопытно узнать о наших первых впечатлениях от Восточного Тимора. Следы варварства Индонезии перед выводом войск в 1999 году были повсюду, аэропорт окружали обширные лагеря для беженцев, улицы патрулировали солдаты миротворческих сил ООН и Австралии, почти вся инфраструктура так или иначе оставалась поврежденной. Мы рассказали, что когда мы вылетали из аэропорта Дарвина, австралийское правительство опубликовало новые рекомендации относительно безопасности путешествия в ряде стран. В этом списке Восточный Тимор находился всего на одну строчку ниже Багдада после оккупации.
Эти предупреждения явно расстроили его, они препятствовали развитию туризма и получению инвестиций. Он сказал, что рекомендации властей США были такими же. Восточный Тимор был, как мы выяснили во время съемок, безопасным, то же самое сказал нам в тот день за ужином Рамуш-Орта. В качестве небольшой общественной шутки, чтобы прояснить этот вопрос, он опубликовал официальное предупреждение гражданам Восточного Тимора, собиравшимся поехать в Нью-Йорк: «Пожалуйста, имейте в виду, что если у вас темная кожа, пользоваться метро в определенных районах Нью-Йорка небезопасно».