м. Как репей. Куда бы мы ни повернулись, кто-нибудь обязательно оказывался сбоку от нас, у наших ног или за спиной, без конца повторяя: «Купите это, леди». Открытки, статуэтки, благовония, украшения, игральные карты, рюмки. Тут даже были ребята, которые предлагали сфотографироваться на цифровой фотоаппарат за двадцать долларов. Если бы я не была такой уставшей, то отнеслась бы к этому более снисходительно – боже мой, я знаю, что в некоторых местах трудно заработать на жизнь. Но в тот день у меня был другой настрой. Я была сосредоточенным, грубым туристом «на задании», и ничто не могло удержать меня от завершения своего шедевра. Эта фотоповесть (не просто набор фотографий) о нашем путешествии требовала впечатляющего снимка Тадж-Махала. Я была одета в сари, мое внимание всецело было занято планшетом и наушниками.
Надо заметить, что в реальности Тадж-Махал выглядит еще более великолепным. Он похож на фильм о самом себе. Он пышный, он захватывающий, он – поэма и гимн. Не хватит слов, чтобы описать его математическую точность. Этот шедевр любви и страдания не может не пленить своим величием. Понятно, что мне предстояла нелегкая работа. Я деловито расставила спутниц, чтобы они создавали идеальную композицию. Было непросто добиться того, чтобы здание было видно максимально, а толпы навьюченных японских туристов минимально, но мне это удалось. Мы попросили кого-то сфотографировать нас (честно говоря, я не смогла понять, какой национальности был этот человек), и отметили это галочкой в своем списке жизненно важных дел. Потом, растерявшись в какой-то момент, мама согласилась, чтобы нас сфотографировал один из местных приставал. Мы с Шарлоттой отнеслись к этому скептически. Двадцать долларов за цифровой снимок? Да мы бы и сами это могли. Господи боже мой. Надо просто успокоиться и смириться с этим. Она спокойно заплатила ему за работу и забрала приличный, хотя и не идеально сфокусированный, снимок. Ну и ладно.
Четыре дня спустя мы приземлились в Ньюарке, усталые и слабые после долгого полета. Я провела три часа в самолете, редактируя и доводя до совершенства свой альбом. Если вы любите фотографировать, вам просто необходимо отправиться в Индию. Вы не ошибетесь. Рынки специй, храмы, раскрашенные слоны, обезьяны на крышах, тускло-розовые закаты, джунгли – у меня было всё. Ну, я думала, что всё.
А в автомобиле по дороге домой у меня сжался желудок. Я поняла, что фотоаппарат исчез. Исчез. Испарился. Бесследно пропал. И как бы лихорадочно я ни перерывала весь багаж, это не могло вернуть его из небытия. Я была абсолютно не в себе. Должно быть, он выскользнул из моей сумочки и исчез под ногами других пассажиров. Или его украли. Или он был похоронен под газетами, полиэтиленовыми обертками, салфетками и всем другим хламом шестнадцатичасового полета. Или боги разозлились.
Вся подборка лучших моментов прекратила свое существование. Каждый снимок, от залитого неоновым светом бара в Дели до танцующих мальчиков в темно-оранжевых тюрбанах, от коровы, украшенной ракушками, до кокетливой маминой улыбки у Красного форта и профиля Шарлотты на фоне Аравийского моря, был утрачен навсегда. Даже когда я пишу это три года спустя, я все еще немного чувствую тошноту.
Когда я сказала об этом сестре и маме, они неожиданно трогательно стали меня утешать. «Это не твоя вина. Такое случается. Главное – воспоминания, а не фотографии…» Три недели я настаивала на том, что являюсь единственной из нас, кто может нормально запечатлеть путешествие. Гавкающий Наполеон с «Кодаком», который может удовлетворить свое чувство прекрасного, только держа все под контролем. Исчезло все то, что подтверждало мою новообретенную власть. Глупо. Тупо. Стыдно. Со знакомым раскаянием я позвонила маме, чтобы извиниться. У нас не было ни одной проклятой фотографии всего нашего путешествия.
Ну, не совсем. Была одна фотография. Один зернистый нечеткий снимок трех блондинок, наряженных в радужные сари и завернутых в шали, улыбающихся прохладным ранним утром. За ними возвышается Тадж-Махал. Она была сделана за десять секунд и стоила двадцать долларов.
Я должна благодарить за это маму.
Зов Марокко
Сандра Бернхард
Сандра Бернхард – актриса и стенд-ап комик. Она написала три книги, ее статьи печатались в многочисленных изданиях, в том числе New Yorker, Vanity Fair и Conde Nast Traveler. Она живет в Нью-Йорке с подругой и дочерью.
Я трижды была в Марокко. Поводы для поездки были самые разные, и каждый раз меня приводило туда сильнейшее желание. Вернуться в место, о котором я мечтала, которое представляла себе и по которому тосковала. Ничто не может сравниться с эмоциями, что я испытывала, рассматривая карту Северной Африки. Марокко звало меня, словно я была там в сотне других жизней.
Во время моего второго путешествия в Марокко все было совсем по-другому. Годы спустя после моей первой беззаботной спонтанной поездки я стала матерью. Хотя в душе я все еще оставалась бродягой (с сильной тягой к красивым простыням и первоклассным матрасам), первостепенным стало внимание к некоторым подробностям. Я была помешана на всем органическом, поэтому начала паниковать: чем я буду кормить Сисели (мою дочь), когда мы прибудем в эту страну, где отсутствуют блага современной цивилизации? Я связалась со своей подругой Сумайей, которая должна была принять нас в своем семейном доме в Касбе Танжера.
Сумайя, казалось, растерялась от нашего разговора и просто дала мне свой адрес. Я отправила друзей за органическим детским питанием, молочной смесью и подгузниками. Можно было подумать, что мы собирались на необитаемый остров. Мы упаковали все это в большие коробки, аккуратно завернув каждую бутылку, потом вызвали UPS[19]. Когда их сотрудники прибыли, чтобы все вывезти, я бежала за ними со словами: «Пожалуйста, осторожней. Это ценный груз. Он должен в целости и сохранности прибыть в пункт назначения!»
Потом я присела и немного задумалась об этой поездке и о себе самой. Это было большое путешествие. Я брала с собой всю банду: Сисели, ее няню Вики, которая в возрасте десяти лет эмигрировала из Гватемалы, одна, чтобы воссоединиться со своей живущей в Лос-Анджелесе мамой Анитой (Анита уехала в Америку в поисках работы несколькими годами ранее, чтобы содержать оставшихся дома детей, хотя она знала, что может больше никогда их не увидеть), Митча, моего музыкального директора, и Брин, мою помощницу из Гарретсон-Бич, Бруклин. Мы все отправились в аэропорт имени Джона Кеннеди и сели на рейс до Танжера, следующий через Лондон. Мы выбрали American Airlines, потому что они предоставляют детям различные игрушки и письменные принадлежности, которые могут понадобиться во время долгого полета.
Я настояла на том, чтобы на всем протяжении пути на мне была белая соломенная ковбойская шляпа, и это стало своего рода раздражающим талисманом. На лондонском рейсе я оставила ее на верхней багажной полке, что доставило мне немало проблем: я бегала в поисках специальной службы, которая принесла бы ее мне в зону получения багажа. Ужасно начинать так путешествие, но я не могла двинуться дальше без этой шляпы. Во время всей нашей поездки Брин говорила со своим сильным бруклинским акцентом: «Если вы ищете Сандру, то это та, у которой идет пар из-под ковбойской шляпы».
После ночи в «Хитроу-Хилтоне» мы восстановили силы, сели на другой самолет и отправились в наш пункт назначения. Затруднения продолжались. На марокканской таможне обнаружилось, что Вики «все-таки» нужна была виза. Сумайя и ее отец Абсалим, уже подъехавшие к этому моменту, оставались спокойными: это были люди, которые жили по принципу: «В Америке есть часы, но у нас есть время». К этому моменту мое терпение, которое и так не является одной из моих сильных сторон, стало тоньше бумаги. Но отец Сумайи сказал, чтобы мы все отправлялись домой, а он останется, чтобы все уладить. Я проплакала всю дорогу, думая, что же я буду делать без своей решительной (хотя временами даже слишком) Вики Г.
Мы подъехали к окраине Касбы с шиком и блеском; автомобили остановились, и к нам подбежали одетые в джеллабы джентльмены с тележками, чтобы увезти наш багаж. Семья в главном доме тепло встретила нас всех и тут же преподнесла по стакану «марокканского виски» (мятного чая). Мы сели во дворе при входе, солнце уже садилось. Повсюду зажгли мерцающие свечи, и Сумайя познакомила нас с домочадцами.
Конечно, там была мама, Хадуш, невероятно элегантная и относившаяся ко всем как к родным. Она держала Сисели и сдувала с нее пылинки. Я нервно спросила, доставили ли детское питание. Этот вопрос испортил настроение всем. Дамы косо посмотрели на меня, и я поняла, что они расценили это как блажь. Хадуш обняла меня и сказала: «Мы будем готовить малышке свежую еду. Она не захочет есть ту дрянь, что добиралась сюда дольше, чем вы!»
Она унесла ребенка в глубь дома, на кухню, где главный повар, Хадиша, завернула Сисели в плотную ткань и повязала ее вокруг своих плеч. Маленькое довольное лицо Сисели торчало сверху. Малышка была абсолютно спокойна, пока Хадиша занималась своей работой, прибираясь, помешивая кускус в горшочках на плите, следя за тажинами на огне. Когда она наклонилась, чтобы проверить в духовке питу, у меня перехватило дыхание – я боялась, что Сисели может выскользнуть на пол. Но все было хорошо.
Хадиша продолжала заниматься делами, а я заметила в углу коробку, которую я отправила шесть недель назад. Она была помята и поломана, раскрыта с одного угла. Я с тревогой подошла и заглянула внутрь. Содержимое было нетронуто, но казалось довольно убогим на фоне всех этих свежих продуктов: яиц, лежавших на облицованном плиткой кухонном столе, керамических чаш, полных мандаринов и баклажанов, цукини и инжира, кинзы, помидоров и, конечно же, ароматных специй. Травы высушивали и в каждом доме смешивали по индивидуальному рецепту. Такая смесь – острая, дурманящая, притягательная – называется рас-эль-ханут, что переводится как «хозяин дома». И на фоне этого изобилия стояли мои унылые припасы, на покупку, упаковку и укладку которых я потратила не один час, не говоря уж о шестистах долларах за доставку. Коробка так и оставалась в углу все время нашего пребывания там. Я больше ни разу не взглянула на нее.