ую контрабанду, а всплыть, проверить судовые документы и уже после этого затопить нарушителя Мохов не мог, хотя бы потому, что на берегу Эланда стояли шведские береговые батареи, которые не остались бы безучастными зрителями этой картины. Не желая признавать свою косвенную вину в произошедшем, шведское правительство 26 июня направило СССР ноту протеста. Советская сторона в политических интересах отрицала свою причастность к инциденту и возлагала ответственность на немцев, известных своими провокациями. Одновременно в ночь на 26 июня в адрес Щ-317 была отправлена радиограмма с указанием воздерживаться от атак шведских судов в территориальных водах. Тем временем не удовлетворенные советскими объяснениями шведы приступили к постановке минных полей в своих территориальных водах и с 24 июня ввели конвоирование своих и немецких транспортов как в территориальных водах, так и за их пределами. Такая быстрота в осуществлении контрмер объяснялась главным образом энергичным давлением германского командования, у которого попросту не было лишних кораблей, которые можно было бы привлечь к конвойной службе на Балтике.
Для нас же в рассматриваемых событиях важно то, что Николай Константинович добился очередного, уже третьего с начала похода попадания, то есть большего боевого успеха, чем все подлодки КБФ за кампанию 1941 года. Секрет его успеха был, по всей вероятности, прост – хладнокровное сближение с атакуемым судном на минимальную дистанцию и стрельба в упор, наверняка. По крайней мере, об этом говорит шведское описание атаки, где указано, что за мгновения до попадания перископ субмарины был обнаружен на расстоянии каких-то 400–500 метров, так что уклониться от выпущенной торпеды у судна уже не оставалось времени.
Дальнейшие действия Щ-317 проходили в условиях резко возросшего противодействия шведов. 1 июля Мохов выпустил одиночную торпеду по их пароходу «Галеон», шедшему с грузом железной руды. По-видимому, из-за помех, создававшихся эсминцем «Эреншельд», снаряд оказался выпущен с большой дистанции, прошел мимо цели и взорвался при ударе о прибрежные скалы (впоследствии они были тщательно обследованы шведами, собравшими детали торпеды с надписями на русском языке, в настоящее время эти детали хранятся в военно-морском музее Швеции). Шведский эскадренный миноносец контратаковал подлодку, но сброшенные им глубинные бомбы не причинили субмарине никакого вреда. По-другому все сложилось днем 6 июля, когда наблюдатели эсминца «Норденшельд» обнаружили перископ субмарины вблизи от борта. Корабль вышел в атаку и сбросил в место обнаружения несколько глубинных бомб. Впоследствии персонал маяка Хегбю уверял, что заметил на поверхности масляные пятна, так что можно предположить, что в тот раз Щ-317 какие-то повреждения получила. Возможно, это заставило Мохова перейти в южную часть позиции, где утром 8 июля он одержал свою последнюю победу. Ей оказался немецкий пароход «Отто Кордс». Подробностей этой атаки в германских документах обнаружить не удалось, ясно лишь, что в ходе нее «щука» израсходовала свои последние торпеды. По всей вероятности, в течение похода командир сделал еще несколько выстрелов, которые так и остались не замеченными с атакованных кораблей. Тем не менее четыре попадания на десять израсходованных торпед – это лучший результат, которого когда-либо добивался советский командир. Следует иметь в виду, что на протяжении всей войны наши подводники так и не получили счетно-решающих приборов, которые самостоятельно производили расчет всех аргументов торпедной атаки, а продолжали пользоваться таблицами, разработанными еще в конце Первой мировой войны. С учетом этого легко понять, что даже выпущенная в идеальных условиях торпеда далеко не всегда попадала в цель. Если же дистанция залпа была достаточно большой и судно начинало уклоняться, то шансов попасть не имелось вообще. В других флотах, чтобы избежать этого, давался одновременный залп несколькими торпедами, которые расходились в разных направлениях наподобие веера, так что перекрывали весь сектор возможного нахождения цели. Но советские подводники не имели и этого. Выручить в данной ситуации могло только индивидуальное мастерство командира, и Николай Мохов его блестяще продемонстрировал. К исходу первой декады июля за экипаж подлодки уже начало беспокоиться командование. С одной стороны, из сообщения зарубежной прессы оно знало, что «щука» ведет успешные боевые действия, с другой – с момента последней радиосвязи с Щ-317 прошел почти месяц. Как было указано в отчете о боевых действиях подлодок первого эшелона, «не получая донесений о деятельности подводной лодки, командованием бригады было приказано подводной лодке отойти восточнее позиции и донести обстановку. 10 июля была получена радиограмма от командира 4-го дивизиона с сообщением, что подводной лодкой утоплено пять транспортов противника общим водоизмещением 46 000 тонн. В той же радиограмме указывалось, что торпед на подводной лодке больше нет. В тот же день подводной лодке было разрешено покинуть позицию и возвращаться в базу»[101]. Этот сеанс связи стал вторым и последним. В базу субмарина не вернулась. Что могло стать причиной ее гибели? Изучение немецких документов показывает, что между 12 и 15 июля – наиболее вероятным периодом форсирова ния Щ-317 Финского залива – имело место несколько случаев, которые можно было истолковать как гибель подводной лодки. Один раз неопознанный подводный объект бомбили немецкие тральщики в центре залива, дважды наблюдались детонации мин на минных полях, после чего в точке взрыва наблюдались пузыри воздуха и масляные пятна – признаки поражения субмарины. Но наиболее пространное донесение сделали финны. Вот как оно выглядит в изложении финского историка П.-У. Экмана:
«Вечером 13 июля самолет к югу от отмели Каллбода обнаружил масляный след, медленно перемещавшийся в восточном направлении. Он сбросил бомбу – никаких видимых результатов. На следующий день два самолета СБ (финны использовали трофейные советские бомбардировщики в качестве морских патрульных самолетов. – М. М.) точно перед началом следа сбросили еще 3 бомбы, рассчитанные на глубину 25 и 60 м, но они взорвались, очевидно, далеко позади лодки. Маслянистая полоса продолжала свое беспрерывное движение. На борту лодки, очевидно, и не подозревали, что оставляют за собой предательский след.
К вечеру прибыли на место вызванные по тревоге корабли «Руотсинсалми» и VMV-6 (минный заградитель и сторожевой катер. – М. М.). Они пошли следом за блестевшей полосой дизельного масла из протекавшей цистерны. Иногда направление перемещения изменялось, но след все время был достаточно заметен, и следить за ним было довольно легко. Собаки-ищейки мчались по пятам за вспугнутой дичью и методично сбрасывали за борт одну глубинную бомбу за другой. После 11-й бомбы масло потекло сильнее, появились пузыри воздуха. Результатом еще 5 бомб на 60–80-метровую глубину были дизельное топливо и пузыри воздуха в еще большем количестве и всплывшая матросская бескозырка. Масло продолжало вытекать из одного и того же места еще в течение нескольких дней, и капитан флагманского корабля «Руотсинсалми» записал на свой счет первое в сезоне потопление подводной лодки. В Лавенсари тщетно ждали возвращения Щ-317»[102].
В то же время следует заметить, что многие детали из финских документов заставляют усомниться в том, что объ ектом этой атаки действительно была невернувшаяся «щука». Главный из них – в ходе преследования масляный след перемещался не с запада на восток, как это было бы с возвращавшейся лодкой Мохова, а с востока на запад. Во-вторых, установленное финнами место гибели примерно совпадает с местом гибели одного из советских эсминцев, потерянных во время «таллинского перехода». Вот вам и объяснение большого выброса топлива после взрыва бомб и появившейся на поверхности бескозырки. Окончательно раскрыть тайну гибели подлодки могло бы ее обнаружение на дне, но в условиях отсутствия предварительных данных для целенаправленного поиска оно может произойти разве что случайно… До этого момента детали героического похода Николая Константиновича и его экипажа так и останутся загадкой.
В кампании 1942 года Балтийский флот потерял двенадцать подводных лодок. Пять из них числятся пропавшими без вести по сегодняшний день. Как правило, подлодки уходили в неизвестность, не дав ни одного сообщения по радио, что почти наверняка указывало, что они погибли на минах при попытке вырваться из Финского залива. Несколько сотен подводников погибли, даже не получив возможности нанести врагу хотя бы минимальный ущерб. Щ-317 – яркое исключение из этого правила. Благодаря ее радиосообщениям и документам противника мы знаем о ее походе очень много, почти всю фактическую сторону событий, но не знаем другого – что чувствовал ее героический экипаж на протяжении патрулирования, чего стоили морякам их победы. Лишь в одном можно быть уверенным совершенно: экипаж «щуки» честно выполнил свой долг, а Николай Константинович Мохов навсегда вписал свое имя в историю советского подводного флота как самый меткий командир субмарины. Получилось, что всю свою жизнь он готовился к этому единственному походу, а выйдя в море, полностью оправдал доверие командования и свои блестящие характеристики. Посмертно весь экипаж «щуки» был награжден орденами и медалями, Николай Мохов – орденом Ленина. В штабе почему-то забыли только о комдиве Егорове, орден Ленина которому присвоили только стараниями ветеранов в 1991 году. Вечная память героям, павшим, защищая нашу Родину!
Евгений Яковлевич Осипов
Перефразируя известное выражение, можно сказать, что командирами подводных лодок не рождаются, а становятся. Чтобы стать им, офицеру приходится много учиться, тренироваться, причем успехи напрямую зависят от определенных способностей и черт характера. Поэтому у одних боевая учеба идет легко и просто, а у других – наоборот. Хотя подводные лодки Красного флота принимали участие еще в Гражданской войне, в реальную силу подводный флот СССР превратился только в середине 30-х годов ХХ века. С учетом этого неудивительно, что система массовой подготовки кадров подводников, включая командиров, до начала Великой Отечественной войны не успела до конца сложиться и не давала стабильного результата. Имелись большие претензии и по части осуществления боевой подготовки подводных кораблей на флотах. На момент вступления в войну подавляющее большинство наших командиров не только не имели боевого опыта войн в Испании и с Финляндией, но и даже не отработали в полном объеме вместе со своими экипажами «Курс подготовки подводных лодок». Это стало одной из главных причин больших потерь 1941–1942 годов. Война осуществляла жестокий естественный отбор – выживали в большинстве случаев только те командиры и экипажи, которые постоянно совершенствовались, умели делать выводы из складывавшейся обстановки и критически оценивать свои действия. Те, кто оказался к этому не способен, как правило, быстро погибали. Учиться воевать нам пришлось не до начала войны, а в ходе нее, на большой крови. Увы, иногда получалось так, что люди н