Возвращение из преисподний, да еще и с боевым успехом не могло не вознести нашего героя на вершину славы. Командование оценило поход на «хорошо», отметив в своих письменных выводах, что «действия командира на позиции были правильными и решительными, о чем свидетельствует результат, достигнутый лодкой»[117]. В «Боевой характеристике» дополнительно указывалось: «Пользуется большим авторитетом среди командиров и личного состава. Дисциплинирован. Боевые и морские качества отличные»[118]. Снова о Евгении писали газеты, корреспонденты настойчиво добивались интервью. Вручение ему «Золотой Звезды» и ордена Ленина происходило в торжественной обстановке в зале Революции Военно-морского училища имени Фрунзе. Награду он получал из рук самого наркома ВМФ Н. Г. Кузнецова, который в это время находился на КБФ с проверкой. Вскоре последовало награждение за второй поход – орденом Отечественной войны первой степени и присвоение звания капитан третьего ранга. Увы, ничего не получилось с другой «наградой» – отпуском на Большую землю, который был обещан подводникам ранее. Вместо этого им, как и годом раньше, предстояло своими силами при помощи заводских специалистов осуществить ремонт корабля. В промежутках между работами орденоносные экипаж и командир часто привлекались к различным мероприятиям агитационного характера. Они неоднократно рассказывали на публику о своих боевых достижениях, о том, что только любовь к Родине и ненависть к фашистам придали им силы в таких неимоверно сложных условиях сделать то, что они сделали. В то же время, вселяя оптимизм в сердца других, сами подводники далеко не всегда испытывали то же чувство. Слишком уж большими оказались потери 1942 года, слишком много боевых товарищей пришлось потерять. Не вернулись подлодки Лисина, Мохова, Вишневского, Афанасьева и многих других командиров – всего 12 подводных кораблей, причем явно наблюдалась тенденция к росту потерь. Только трем экипажам, включая Щ-406, удалось в течение кампании дважды сходить в боевые походы за пре делы Финского залива. Немцы усиливали свои противолодочные рубежи, применяли против нас новые технические средства, а наша разведка даже не могла узнать, где и по каким причинам гибнут лодки. В этих условиях морякам только и оставалось, что уповать на удачу, но всем было ясно, что бесконечно везти не будет. Отсюда вытекало, что кампания 1943 года окажется еще более тяжелой, и эти предчувствия подводников не обманули…
К середине апреля 1943-го Щ-406 закончила ремонт и начала непосредственную подготовку к боевому походу. Командование учло опыт предыдущего года, когда из-за белых ночей в конце мая – июне прорывавшиеся через Финский залив субмарины почти круглосуточно находились под воздействием противолодочных сил противника, и решило отправить их в море заранее, а вернуть после окончания опасного периода. Для этого каждая планировавшаяся для прорыва подлодка приняла дополнительный запас продовольствия, пресной воды, кислородных баллонов и регенерационных патронов. По расчетам, «щуке» должно было хватить всех этих запасов на 85 суток пребывания в море. В то, что подлодке удастся выжить в течение столь длительного времени, мало кто верил. Моряки вполголоса выражали свои сомнения и недовольство, но командование и политработники не пожелали их услышать и принять эти настроения во внимание. Новый командир бригады балтийского подплава Верховский не вошел как следует в курс дела и считал, что усмирять недовольство следует дисциплинарными взысканиями, что еще больше разозлило личный состав. Когда же дело доходило до принятия профессиональных решений, то новый командир бригады оказался явно не на высоте. Весьма показательным в этом плане оказалась гибель субмарины Щ-323, которая в ночь на 1 мая подорвалась на мине в Ленинградском морском канале, когда вместе с Щ-496 переходила из Ленинграда в Кронштадт. Мало того что руководивший переходом начштаба бригады самовольно и без достаточной на то необходимости изменил порядок следования лодок, что привело к выходу 323-й «щуки» за пределы фарватера и подрыву, так командование ничего не сделало для спасения людей, которые вышли с затонувшего корабля и, за исключением нескольких человек, погибли от переохлаждения и артобстрела. Такое наплевательское отношение к экипажам, прошедшим горнило Финского залива, не могло не вызывать недовольства и резкой критики.
В Кронштадте подлодку Осипова задержали до тех пор, пока в море не прорвется другая пара субмарин. Долгое время о ней ничего не было известно, пока одна из лодок – Щ-408 – не вышла на связь и не сообщила, что противник на протяжении нескольких суток не дает ей заряжаться. Было ясно, что с разряженной батареей субмарина не сможет уйти с места, где ее обнаружили, и ее уничтожение является только вопросом времени. Ей следовало помочь хотя бы авиацией, тем более что место боя находилось сравнительно близко к Лавенсари, а командир лодки сам просил о помощи. Ничего этого сделано не было – утром командование флота направило для помощи «щуке» вместо штурмовиков лишь несколько истребителей, которые обстреляли вражеские БДБ из пушек и пулеметов, не причинив им никаких повреждений. Последующих вылетов не производилось. Весь день фактически на глазах у наших самолетов-разведчиков немецкие и финские корабли наносили удары по лежавшей на грунте Щ-408, а после того, как по поверхности разлилось огромное масляное пятно, мало у кого остались сомнения в том, что она погибла. Эта весть мгновенно распространилась по подводным лодкам. Моряки помянули погибших товарищей и поклялись, если будет возможность – они поквитаются за них. В том, что такой шанс представится, имелись большие сомнения – выход в море все откладывался и откладывался, что все больше сдвигало его на разгар злополучных белых ночей. Моряки переставали верить, что им удастся вернуться из похода живыми.
А что же командование? Оно с тревогой отмечало «необъяснимый» развал дисциплины на краснознаменной подлодке с целиком орденоносным экипажем. «В день выхода ПЛ Щ-406 и С-12, – писалось в политдонесении, – среди личного состава этих подлодок имели место случаи грубых нарушений воинской дисциплины и нарушений организации службы. Выразилось это прежде всего в пьянстве… На Щ-406 пьяных (также в разной степени) было больше: не Менее ⅓ личного состава… На этой лодке часть личного состава вела себя возмутительно: грубое отношение к командирам, демонстративное проявление недовольства командованием бригады и т. д. Лодка выходила на девиацию. Вернулась она за 1,5–2 часа до выхода и подошла к пирсу. Командир бригады приказал общение с берегом прекратить и на берег и на пирс никого с лодки не выпускать. Именно это обстоятельство и вызвало резкое недовольство. Недовольство это выразил секретарь парторганизации Зименков. В присутствии всего личного состава с матом он кричал: нашу лодку ненавидят, издеваются над личным составом, не доверяют нам. Мы прощаемся с Родиной, а нас не выпускают даже на пирс. Но мы все равно вернемся с победой, а все остальные погибнут! С трудом удалось заставить Зименкова замолчать. Но начало было положено, обстановка нервности и возбужденности была создана. Отдельные бойцы пытались самовольно уйти с лодки, говорили, что «нам теперь все равно». Попытки эти были пресечены, относительный порядок был восстановлен вмешательством командира бригады, лодка вышла»[119]. Далее в донесении говорится, что сам командир «щуки» ни в каких нарушениях дисциплины замечен не был, хотя то, что он не мешал своим подчиненным высказываться, наверняка вызвало острое недовольство командования. Но не таким был Евгений Осипов, чтобы лебезить перед руководством, предавая интересы тех, с кем он прошел через два тяжелейших похода. Все знавшие его утверждали, что он всегда становился душой компании, коллектива, в которых оказывался пусть даже ненадолго. Люди тянулись к нему, подспудно стараясь подражать его уникальному сплаву веселого нрава и спокойной уверенности, за которыми скрывалось серьезнейшее отношение к любому порученному делу. В той тяжелейшей обстановке, которая сложилась на Балтике в мае 1943 года, он видел свою главную цель в том, чтобы выполнить боевую задачу, мобилизовать на ее решение экипаж, а то, что вышестоящее командование не помогало, а фактически, наоборот, мешало ему ее выполнить, считал лишь еще одним неблагоприятным фактором обстановки.
Перед рассветом 25 мая Щ-406 перешла в бухту Лавенсари, где простояла еще четверо суток в ожидании дальнейшего развития обстановки. В это время командование начало получать первые данные об обстановке в заливе от второй ранее вышедшей «щуки» – Щ-303. Ее командир Иван Травкин доложил о наличии многочисленных противолодочных поисковых групп, а главное, о попадании в противолодочную сеть на меридиане Таллина. Хотя субмарина утыкалась в сеть несколько раз в разных точках, никто в штабе КБФ даже предположить не мог, что немцы изготовили сеть огромной протяженности, которая перекрыла весь Финский залив от берега до берега, – ни наша агентурная, ни воздушная разведки не давали об этом никакой информации. Преодолеть такую преграду субмарины не могли. В этой обстановке следовало если не запретить, то по крайней мере отложить посылку подлодок на позиции до выяснения обстановки, тем более что момент для этого был весьма неблагоприятен. Но штаб флота на это не пошел – план развертывания лодок жестко контролировался из Москвы, никакие объяснения и причины в расчет не принимались. Это и предопределило трагедию Щ-406…
В период стоянки на Лавенсари Евгений Осипов в пределах отведенной ему командованием самостоятельности разработал план прорыва в Балтику. При этом учитывался печальный опыт Щ-408 – субмарине разрешили не всплывать для предоставления донесений о форсировании промежуточных рубежей, а доложить только о выходе в Балтийское море. Воспользовавшись этим разрешением, Евгений решил без всплытия дойти от Лавенсари до меридиана Таллина, благо опыт длительного плавания в невентилируемых помещениях у экипажа «щуки» имелся. Конечно же он не мог знать, что ре