Уцелевшие защитники Таллина прибыли как раз вовремя, чтобы успеть принять участие в отражении последнего штурма Ленинграда. О том, что в начале сентября город находился на волосок от гибели, было известно каждому. 30 августа, в день завершения прорыва флота, немцы перерезали железнодорожное сообщение города со страной, а 8 сентября полностью блокировали его с суши. Далее события начали развиваться со стремительной быстротой. 13 сентября до командиров подводных лодок довели план уничтожения кораблей на случай взятия города противником, 16-го – перевели все субмарины из Ленинграда в Кронштадт. Существовал еще план попытки прорыва части подлодок из Балтики на Север через балтийские проливы, но, по мнению экипажей выделенных для осуществления этого замысла лодок, он был равносилен самоубийству.
Что творилось на душе у подводников, сейчас трудно представить. В то время как на суше кипели ожесточенные бои, они, словно сторонние наблюдатели, могли только ждать исхода этой схватки и решения своей судьбы. Сами они в это время в походы не ходили. С момента оставления Таллина за пределами Финского залива не было ни одной советской подводной лодки, и для всех, включая командование флота, оставалось неясным, могут ли они вообще проникать в центральную часть Балтийского моря через развернутые в заливе многочисленные дозоры и минные поля. В одном из политических донесений, которое начальник политотдела бригады подлодок (в начале сентября все подлодки на Балтике свели в одну бригаду во главе с Героем Советского Союза капитаном первого ранга Н. П. Египко) направил в политуправление флота, говорилось, что среди личного состава бригады распространилось мнение, «что подводным лодкам нечего делать в море, т. к. противника в море нет. Финский залив весь забросан минами, и потому для подводных лодок непроходим и т. д. Единственное что осталось делать, так это идти на сухопутный фронт»[134]. В середине сентября обстановка под Ленинградом стала по степенно стабилизироваться. Прорыв лодок через балтийские проливы отменили, но при этом произошел конфликт между командующим КБФ В. Ф. Трибуцем, настаивавшим на продолжении уже утвержденной Сталиным операции, и комбригом Н. П. Египко, обратившимся через голову комфлота в Москву на предмет ее отмены. Египко такое нарушение субординации стоило должности – 19 сентября он был зачислен в распоряжение наркома ВМФ Н. Г. Кузнецова, но до назначения преемника еще несколько дней продолжал исполнять обязанности комбрига. Трибуц решил воспользоваться этим фактом, чтобы окончательно растоптать авторитет излишне самостоятельного, по мнению комфлота, комбрига.
Тем временем вечером 20 сентября в море послали две первые «щуки», но одна из них пропала без вести (ее разорванный миной остов случайно нашли в 2008 году у Клайпеды), а связь с другой долгое время установить не удавалось. Еще раньше – в ночь на 11 сентября – погибла в результате подрыва на мине подлодка П-1 («Правда»), посланная с грузом для защитников осажденного полуост рова Ханко. После этих событий распространившееся по бригаде мнение о невозможности форсирования Финского залива усилилось. С 21 сентября начались массированные налеты немецкой авиации на Кронштадт. На глазах у подводников взлетела на воздух носовая часть линкора «Марат», погибли лидер «Минск», эсминец «Стерегущий», получили повреждения ряд других кораблей и судов. Целыми днями Щ-307 стояла на внутреннем рейде Кронштадта, выпуская по вражеским самолетам один снаряд за другим. Судя по годовому отчету, в течение кампании 1941 года она 37 раз вступала в бой с немецкими бомбардировщиками и выпустила по ним 2100 снарядов – больше, чем какая-либо другая подлодка КБФ. Тем не менее из-за плохих качеств 45-мм зенитной пушки записать на свой счет хотя бы одного сбитого врага не удалось. Временами, должно быть, Николая Ивановича, как и многих других, охватывало отчаяние. Создавалось впечатление, что весь Балтийский флот обречен на постепенную гибель если не от ударов противника, то от собственных рук. И все это при полной невозможности нанести хоть какой-то ущерб врагу!
У различных людей отчаяние и негативные эмоции проявляются по-разному. У военнослужащих, которые нередко оказываются в экстремальных ситуациях, особенно в военное время, все это зачастую принимает крайние формы. Почти все из них более или менее жестко осуждали командование и его приказы, что в военной среде считается недопустимым. Один из командиров подводных лодок, вызванный за аморальное поведение на парткомиссию признался: «Меня бомбили, я видел, как бомбили линкор «Марат», под Ленинградом дело плохо, и мне показалось, что все пропало, я и запьянствовал»[135]. К сожалению, приходится признать, что утешения на дне бутылки искал и герой нашего повествования. Но алкоголь подействовал на Николая Ивановича не так, как он рассчитывал. В нем словно что-то сломалось – слишком уж долго он молчал, слишком уж долго в нем копилась обида и за любимый флот, и за себя лично. Он неоднократно и во всеуслышание критиковал командование, а в конце концов 17 сентября совершил из ряда вон выходящий поступок. Согласно политдонесению, «Петров в пьяном виде на подводной лодке разъяснял личному составу: «Пойдем в Ленинград, расстреляем весь боезапас по фашистам, взорвем лодку, а сами пойдем на баррикады». С этой целью приказал даже «сняться со швартовых и идти в Ленинград»[136]. На следующий день командир, снова пребывая подшофе, приказал сняться с установленного командованием места стоянки и перейти к плавбазе «Дус». В обоих случаях подлодка конечно же осталась на месте, но благодаря бдительному комиссару Заикину происшедшее дошло до сведения командования.
С 19 по 24 сентября – в самый разгар налетов – бригаду проверила оперативная группа Политуправления Балтфлота, причем Щ-307 оказалась кораблем, к которому изначально было приковано особое внимание проверяющих. Задачей комиссии было «накопать криминал» на бывшего комбрига Н. П. Египко, который якобы развалил дисциплину и попустительствовал распространению пораженческих настроений среди подчиненных. За примерами далеко хо дить не пришлось. К сожалению, надлом в характере и поведении Николая Ивановича к тому времени уже состоялся, и это, а также наличие конфликтной ситуации между высокопоставленными командирами предопределило логику развития последующих событий и их печальный финал.
Уже в первичных беседах Петров не стал скрывать от представителей Политуправления, что, по его мнению, «наша тактика негодная, поэтому мы имеем ряд потерь. Германскую тактику я читаю как книгу и понимаю ее»[137]. Для объяснений подобных высказываний он был вызван к комиссару бригады Майорову, которому заявил, что «у меня есть такие мысли, которые я не могу сказать даже вам»[138]. Вызов, брошенный в настолько явной форме, завершился приглашением на партийную комиссию. Ее члены были повергнуты в настоящий шок, когда на предложение объясниться Петров ответил тем, что молча положил партбилет на стол и покинул помещение. После такого демарша решение об исключении из партии было принято единогласно.
Понимал ли Николай Петров в этот момент, чем подобное поведение может для него закончиться? Думается, что, несмотря на явно неуравновешенное душевное состояние, понимал. Что же стало причиной череды поступков, которые, с учетом места и времени их совершения, сложно охарактеризовать иначе, чем публичное самоубийство? Все, что мы знаем о Николае Ивановиче, говорит о том, что его честь и совесть просто не могли промолчать и смириться с той трагической реальностью, свидетелем которой он стал. Он словно провоцировал тех, кого считал виновными в гибели значительной части Балтфлота, расправиться заодно и с ним. Быть может, так он хотел избежать тяжкого греха самоубийства? Кто знает…
27 сентября Щ-307 перешла в Ленинград для ремонта на Балтийском заводе и ошвартовалась у борта спасательного судна «Коммуна», стоявшего рядом с мостом имени лейтенанта Шмидта. На следующий день Военный совет КБФ принял решение по бригаде подлодок. В нем говорилось: «Бывшие командир бригады капитан 1-го ранга т. Египко и военком бригадный комиссар т. Обущенко (так в документе, фактически бригадный комиссар Обушенков. – Сост.) вместо активизации боевых действий, широкого использования подводных лодок в настоящих условиях войны на театре и решительной борьбы с носителями упаднических и пораженческих настроений, попустительствовали им и либерально относились к открытым высказываниям о боязни идти в море, не принимали мер к критикующим приказы вышестоящего командования, проходили мимо фактов пьянства и разложения отдельных командиров… Проверкой состояния работы в бригаде подводных лодок, предпринятой после смены руководства, установлено, что отмеченные выше нетерпимые недостатки устраняются медленно и недостаточно решительно. Командир бригады капитан 2-го ранга тов. Трипольский и военком полковой комиссар тов. Майоров не поняли, что порядок на бригаде надо наводить железной рукой и не либеральничать с пьяницами, паникерами и бездельниками»[139]. В постановляющей части решения одним из пунктов значилось снятие Н. И. Петрова с должности командира подлодки и предание суду военного трибунала.
И тем не менее новый комбриг Трипольский и комиссар Майоров предприняли попытку спасти заслуженного подводника. 7 октября они отправили отношение в Военный совет КБФ, в котором предлагалось наказать Николая Ивановича в дисциплинарном порядке вплоть до снижения в звании, отставить от представленной награды, но не отдавать под суд. Увы, это обращение не возымело действия. Как рассказывал Н. Н. Танин, 7 или 8 октября на «Коммуну» прибыли два человека в штатском и спросили, где найти командира Щ-307 Петрова. Примерно через 15 минут Николай Иванович в сопровождении этих людей вышел из каюты. Сказал: «Не беспокойтесь, я вернусь» – и вместе с ними пошел по набережной. Взойти на мостик своей подлодки ему было уже никогда не суждено…