На учебный аэродром Леонид Георгиевич улетел с бумагой, на которой стояла короткая виза командующего: "Ввести в строй".
Как он снова поднялся в воздух? Сначала пришлось учиться ходить по земле - без костылей. Затем прошел весь путь учлета - от "ПО-2" до сложных боевых машин.
Вот только короткие выписки из журналов дежурных офицеров.
12 июля 1944 года - двенадцать полетов.
15 июля - десять.
19 июля - шесть.
Летчик, обретя крылья, безудержно носился в голубой бездне воздушного океана, делал "бочки", "штопор", "иммельманы" - делал все, на что способна была машина и, как говорили боевые друзья, - чуть больше. Делал то, что трудно дается людям с безукоризненным здоровьем. И уже в части снова брали с него пример, инструкторы говорили молодым пилотам:
- Э-э, дорогой, что ты летаешь, как на метле? Видел, как майор Белоусов летает? Учись!
Воля вернула Белоусова в авиацию, подняла в воздух, и он снова вступил в бой за нашу Советскую Родину. Вдоль и поперек излетал он просторы Балтики, ее спокойное и бурное, солнечное и пасмурное небо.
Никаких скидок не принимал Белоусов. Если требовал приказ, он, как и в сорок первом, три, пять раз поднимался в воздух. Вел разведку, воздушные бои, сопровождал штурмовики… И каждый знал: майор своим ястребком прикроет, скорее жизнь отдаст, чем позволит врагу сбить товарища.
Мечтою летчика было встретить победу на вахте. Так и случилось - в воздухе, на своем гвардейском истребителе встретил Белоусов радостный день 9 мая 1945 года.
Навсегда связал себя Леонид Георгиевич с авиацией. Когда отгремели бои, коммунист Белоусов пришел в Ленинградский аэроклуб и стал учить комсомольцев летному делу. И по сей день в разных концах нашей страны десятки учеников старого гвардейца охраняют воздушные рубежи Родины.
В 1957 году, через двенадцать лет после победы, Президиум Верховного Совета СССР присвоил Леониду Георгиевичу Белоусову звание Героя Советского Союза. "Правда" писала тогда: "Советские люди преклоняются перед героическими подвигами этого человека. Пусть же слава о нем облетит всю страну, пусть вся жизнь его послужит вдохновляющим примером для нашей молодежи".
…В то время я служил на Тихом океане. Получил ночью телеграмму: "Срочно вылетайте в Ленинград писать о Белоусове". На военном самолете в Хабаровск. Сразу - на реактивный лайнер и вечером того же дня жал руку Леониду Георгиевичу, его верной подруге жизни - жене. На столе - груда писем и телеграмм. Тысячи незнакомых людей поздравляли Белоусова. И сотни тех, с кем крыло в крыло сражался Леонид Георгиевич. Писали Романенко, Сербин, Борисов, Голубев, Ройтберг и многие, многие другие…
Белоусов уже к этому времени не сидел за штурвалом самолета, но летал часто - то по местам былых сражений, то к молодым балтийским летчикам.
Я спросил:
- Скажи, Леонид, откуда у тебя силы для такой беспокойной жизни?
- На этот вопрос коротко не ответишь, - улыбнулся Белоусов. - Но если ты имеешь в виду энергию, то не забывай, что у меня неплохая закалка. Правда, в своих спортивных победах выше масштаба эскадрильи не поднимался, но ведь и занимался я спортом не ради славы, а чтобы лучше исполнять воинский долг. - Помолчав, он лукаво спросил: - Ты, между прочим, с чего начинаешь день?
Застигнутый врасплох, я стал вспоминать.
- А я - с зарядки, - засмеялся Леонид Георгиевич, - и тебе советую.
Недавно мы вновь встретились с Белоусовым. В большом зале одного из ленинградских театров собрались балтийцы - ветераны Отечественной войны. Белоусов вошел в зал, когда большинство летчиков, штурманов, стрелков-радистов, инженеров, техников и мотористов уже сидели на своих местах. Его позвали в президиум, в первые ряды. Но Белоусов отказался. Искал кого-то. И вдруг увидел в амфитеатре друзей из 4-го гвардейского и, твердо ступая, зашагал к тем, с кем был рядом в суровое время войны.
И в бою, и в славе он остается с товарищами, стоит с ними в одном строю.
А. КУЛАКОВ,
Говорят, что стиль руководящего работника и даже его характер легко определить по атмосфере в его приемной. В здании Комитета по физической культуре и спорту БССР я увидел несколько дверей с табличкой "Приемная". Но чьи они, указано не было, и я вошел наугад.
- Ливенцева? - спросила девушка-секретарь и показала на дверь, не осведомившись, кто я такой и какое у меня к председателю комитета дело.
Я попал в небольшой кабинет, просто обставленный. Не было в нем ни стеклянных шкафов с призами, ни кубков, ни вымпелов. И я невольно вспомнил другие кабинеты, в которых мне случалось бывать. Люди, сидевшие в них, управляли развитием спорта в масштабах куда меньше республики, но приемные их были похожи на зал ожидания, а кабинеты - на выставку спортивной славы, но не на рабочее место.
Герой Советского Союза Ливенцев - председатель Комитета по физкультуре и спорту Белоруссии, депутат Верховного Совета БССР, кандидат в члены ЦК КПБ. Но, как я сам наблюдал и слышал от давно знающих его людей, совершенно не подчеркивает своего положения. Он прост в общении, в манерах, в одежде. Просты и порядки в его кабинете. Но во всем, что касается дела - любой мелочи, - он строг и требователен в равной степени к себе и к другим. Отсюда, конечно, и авторитет. Когда у Ливенцева назначено совещание, никто не рискует опоздать хоть на минуту.
Заместитель Ливенцева Герман Бокун говорит:
- Мы даже не спорим между собой. Не получается! У нас в комитете вообще принято советоваться друг с другом. Вы же видите, какая у нас товарищеская атмосфера.
И правда, ее чувствуешь сразу. Я подолгу бывал в кабинете у Виктора Ильича, и меня всегда подкупала та непринужденность, я бы сказал даже веселость, с какой обсуждаются здесь дела. Не замечаешь, как проникаешься интересом к ним, хотя за несколько минут до этого они тебя совершенно не волновали. Ну, например, такие, как колхозная спартакиада республики, которую решено провести в отдаленном и еще совсем недавно отсталом колхозе в глубине вековых Пинских болот.
Уже вскоре задаешь себе вопрос: "Но ведь для чего-то так нужно?" - и начинаешь понимать, что это - здорово, это очень хорошо, когда из крупных центров соревнования передвигают на периферию.
Что-то от спокойной, я бы сказал смелой, лаконичности бывалых людей, привыкших с улыбкой встречать любое трудное дело, незримо присутствует в кабинете… И тогда, наконец, пристальнее приглядываешься к самому председателю, стараясь представить его в иной обстановке. А что этот человек немало повидал на своем веку - это чувствуется сразу, с одного взгляда.
Журналист, ехавший однажды вместе с Ливенцевым по спортивным делам в Бобруйск, рассказывает, что в пути, на станциях, Ливенцева часто узнавали. Подходили вдруг бабки, рабочие-путейцы:
- Виктор! Виктор!
Да, лет 25 назад его по отчеству не называли. Тогда он был молодым парнем, хотя и командовал 1-й Бобруйской партизанской бригадой, которая еще в тяжелое время фашистской оккупации восстановила в здешних местах Советскую власть.
…Первый день войны политрук минометной роты Виктор Ливенцев встретил на границе, западнее Гродно. Армия отступала… В непрерывных боях шел на восток молодой командир - только не впереди - сзади своего подразделения. Прикрывал отход тяжело нагруженных бойцов.
Но таял запас мин, кончались патроны, и уже по лесным дорогам обгоняли маленький отряд танки и мотопехота врага…
- Товарищ политрук, мы же вернемся сюда?
- Крови много будет. Но верно и то, что мы сюда вернемся!
В одном из боев подразделение было рассеяно. Больной, истощенный Ливенцев добрался до Бобруйска. Город был уже оккупирован. Друзей - никого. Куда же идти дальше? Что ждет впереди? Кругом - разрушенные и окуренные пожаром дома, оторванные телеграфные провода, поваленные заборы. Страшная картина поверженного города.
Поверженного? Он останется в этом городе! Нет, не затем, чтобы переждать лихую годину. Чтобы здесь, на белорусской земле, бить ненавистного врага!
Не имея ни связей, ни пристанища, Ливенцев начал с первых же дней приглядываться к таким же, как сам, невесть откуда оказавшимся здесь людям, под гражданской наружностью которых угадывалась военная "косточка". И вскоре в Бобруйске начала действовать подпольная диверсионная группа. На первых порах, чтобы легализировать свое положение, Ливенцев с друзьями поступил на работу в мастерскую, где изготавливали… гробы по заказу немецких госпиталей.
Да, это было символично для будущего пути боевой группы "гробовщиков". Их миссия, простых советских бойцов, была загнать в гроб, похоронить фашизм.
Так в Бобруйске стала налаживаться сеть подпольного движения. Его руководители получили указания ЦК КП(б)Б о всенародной партизанской войне в тылу врага. А чтобы она была действеннее, чтобы враг не знал покоя где бы он ни оказался, было решено выводить подпольщиков, в первую очередь военнослужащих, в леса. Ливенцев был одним из тех, кто отвечал за проведение самого рискованного участка этой операции - отправки за черту города первых 400 подпольщиков.
Это было очень трудно. Все дороги контролировались оккупантами. У каждого входящего в город и выходящего из него проверялись документы, требовалось особое разрешение комендатуры.
И все же нужные люди благополучно оказались в лесу. Партизанский отряд был создан. Поначалу в его распоряжении было всего-навсего 14 винтовок и десяток пистолетов. Но главным оружием народных мстителей была сейчас ненависть к фашистским захватчикам.
С каждым днем рос отряд. Приходили в него юноши, которые только начинали свой боевой путь, приходили и седобородые мужчины, бойцы и партизаны еще гражданской войны. И вот что любопытно: все они, даже военные, по званию и возрасту куда старше Ливенцева, вдруг сразу признали командиром 22-летнего политрука.
В партизанском отряде ценят людей не по прежним заслугам, а по проявленному сейчас - в этой конкретной обстановке - умению. Умелым, спокойным, глубоко чувствующим нужды людей зарекомендовал себя Ливенцев, и ему поверили: с таким командиром не пропадешь! Партийное собрание отряда утвердило его в новой должности. Протокола не вели. Но вскоре проток