– Спасибо.
Но Милочка уже шебуршилась в коридоре – быстро, весело. Я вышла за ней.
– Кстати, – зашептала она, – твоя француженка съехала из гостиницы. Я проходила мимо «Полонеза», зашла к Павлине Ивановне, мы потрепались немного и заодно я поинтересовалась: по-прежнему ли француженка снимает номер. Павлина и сказала, что она неожиданно уехала, даже не поставила в известность об этом заранее, как положено.
– Понятно, – протянула я. – Спасибо за информацию.
– Не за что! Пока, – крикнула она, закрывая дверь. – Звони-ии!
Мы съели пирог – обалденно-вкусный, с хрустящей корочкой и выпили чай с остатками торта. А потом Эва съела еще два бутерброда с сыром и сочное яблоко с ярко-красным пылающим бочком. Перед сном она пошла в душ – «я вся пыльная, грязная. Машке так неуютно. Ей хочется быть чистенькой». Эва плескалась в душе долго, а я все думала: кому она понадобилась, точнее ее ребенок. Зачем? Кто-то хочет забрать его? Но для усыновления нужно подписать кучу бумаг и потом согласие матери обязательно требуется. Или они думают обработать Эву, сломать психологически? Зачем? И неужели нет других матерей, готовых отдать ребенка за приличное материальное вознаграждение? Или все дело в том, что она русская, иностранка и прав у нее особых никаких нет. В случае чего французская фемида всегда встанет на сторону своих граждан. Это мы уже знаем…
Когда Эва вышла из душа, свежая, веселая, я спросила:
– А деньги тебе никто не предлагал?
– Какие деньги?
– За ребенка. Мол, отдай его нам, и дело с концом. Ясное дело, что эта Анн Прево всего лишь пешка в большой игре. И кто-то стоит за всем этим.
Эва села на табуретке напротив меня, вытирая голову полотенцем.
– Нет. Деньги не предлагали. А что? Должны?
– Не знаю. Я просто высказываю свои предположения вслух.
– Насчет денег разговора не было. Давай спать. Я ужасно устала.
– Без вопросов. Это твое второе разумное решение за день.
– А первое?
– То, что ты поехала на кладбище к родителям.
На следующее утро я созвонилась с Милой и попросила ее помочь куда-нибудь на время спрятать Эву. В приличный санаторий, где она бы находилась под медицинским наблюдением. Мила обещала поговорить со своей матерью и обрисовать ей наше положение.
Людмила Федоровна задействовала свои связи, и уже во второй половине дня Милочка везла нас в санаторий «Ласточка» на своей машине.
Санаторий находился в лесу: трехэтажное здание, выкрашенное в бледно-желтый цвет, со всех сторон окружали сосны.
У Эвы была отдельная комната со всеми удобствами: с душем и туалетом. Но она смотрела на меня и с трудом сдерживалась, чтобы не заплакать.
– Ты будешь ко мне приезжать?
– Конечно.
– А звонить?
– Эва! – я взяла ее руки в свои. – Я буду звонить и приезжать. Не беспокойся.
– А то я чувствую себя такой заброшенной.
Мы сидели на кровати, застеленной покрывалом с розовыми узорами, и живот Эвы был прижат к моему боку.
– Да. Не забудь взять у меня деньги. И не вздумай отнекиваться. Ты – безработная, а у меня кое-какие сбережения есть.
Эва раскрыла мою сумку и сунула туда тысячу евро.
– Ладно, иди! – нахмурилась она. – А то я сейчас разревусь. Иди быстро.
– Пока! – Я поднялась с кровати и поцеловала ее в лоб. – Береги себя. Отдыхай здесь, гуляй, дыши свежим воздухом и хорошо питайся.
Мила подбросила меня до дачи и уехала домой, даже не попив чаю. – Меня Паша ждет, и поэтому я тороплюсь, – объяснила она.
Остаток вечера я решила посвятить огородно-полевым работами. Но предварительно позвонила Эве и убедилась, что с ней все в порядке. Она говорила нарочито-бодрым тоном, как бы убеждая меня и себя, что у нее все o’кей. Я пожелала ей спокойной ночи и дала отбой.
Повозившись с клумбой, я поняла, что устала и лучше посижу на веранде и попью чай с мятой, чем буду ползать на четвереньках по земле, пытаясь улучшить флору на своем участке.
Я поставила чайник, залезла в холодильник и выудила оттуда помидоры с огурцами. Решив сделать салат, я помыла овощи и тут услышала, как хлопнула калитка, которую я забыла закрыть, и выглянула в окно. Прямо по тропинке к дому шел незнакомый мне мужина такой внешности, что ему впору было сниматься в рекламе парфюма от Хьюго Босс или рекламировать бритву «Жиллетт». Роскошная грива темных волос, бледно-лиловый шарфик вокруг шеи, небрежно мятые брюки (видимо, от крутого дизайнера) и бежевая рубашка, открывавшая загорелые руки. На плече спортивная сумка.
Я выключила чайник и вышла к нему навстречу.
– Чем обязана…
– Вы – Александра? – спросил он, демонстрируя мне белоснежные зубы.
– Да. – Я отступила назад.
– Франсуа… Муж Эвы. – Он протянул мне руку.
Я машинально-расстерянно протянула ему свою, и он припал, приник к ней долгим поцелуем.
Боже! У Эвы такой муж! Я теперь понимала ее, понимала, почему она бросила все и пошла за ним. Точнее, полетела в Париж… Теперь я ее не осуждала.
Я вытерла мокрые руки о халат.
– Проходите.
– Эва у тебя? – он быстро осмотрел веранду. – Где она?
У него был орлиный профиль и красивый чувственный рот.
– Н-не знаю.
Его брови красиво-театрально взлетели вверх, и я поняла, что в ближайшее время мне будет очень трудно контролировать себя. Переизбытка красивых мужчин в моей жизни раньше не наблюдалось.
– Не понял?
Он говорил по-русски почти правильно. С легким акцентом.
– Н-не знаю.
– Она не приезжала к тебе? Эва хотела приехать сюда…
Я твердо решила придерживаться сочиненной легенды.
– Нет.
Он встал напротив меня, предварительно поставив сумку на табуретку. В том, как он ставил сумку, была грация хищного зверя. Ленивого, красивого, самовлюбленного. Мне казалось, что еще немного, и он заурчит или рыкнет. Я подалась назад.
– Чашку чая можно? – насмешливо спросил он. – Так, кажется, говорят у русских.
– Можно. – Я постепенно отходила от оцепенения. Мои мысли вихрились, булькали, пенились. Я боялась выдать себя или сболтнуть лишнего. – Чай или кофе?
– А кофе – хороший?
– Нормальный, – отрезала я. Достала банку «Нескафе» и потрясла ею. Устроит?
– Вполне. – Он поднял руки, как бы сдаваясь. – У меня еще коньячок есть. Французский. За встречу. Мы же так и не были знакомы.
– Не довелось, – призналась я.
– Есть шанс исправить это.
– Шанс есть всегда.
– Не понял? – его брови снова взлетели вверх – красиво очерченные брови. Так герой-любовник в классической драме говорит главной героине, что они должны расстаться.
– Это я так.
– Ну так пьем? За встречу?
Я вздохнула.
– Пьем.
Я достала из шкафчика две хрустальные рюмки и поставила на стол.
Пузатая бутылка с янтарно-коричневой жидкостью мгновенно оказалась на столе.
– Штопор есть?
– Имеется.
Я подала Франсуа штопор.
Ловким движением он открыл бутылку и разлил коньяк по рюмкам.
– Ну! – выдохнул он, с улыбкой глядя на меня. – За тебя, Александра! За нашу встречу. Вы с сестрой очень, очень красивы. И очень похожи.
– Конечно, похожи. Мы же близнецы…
Я повертела рюмку в руках. Отпила. Напиток был с фруктово-ореховыми нотками.
– Ну как?
– Приятно.
– Я приехал за Эвой. Она уехала и ничего мне не сказала. Понимаешь? Ты знаешь, где она…
– Нет. – Я качнула головой. – Не знаю.
– Она говорила мне, что хочет родить в России. На родине. Она уехала и я не знаю, где моя жена. Она ждет нашего ребенка и мне нужно обязательно увидеть ее, поговорить с ней.
Я подумала, что мне нужно сменить тактику, иначе Франсуа поймет, что я – плохая актриса.
– Как это ты не знаешь, где она? – нахмурилась я. Рюмка с недопитым коньяком была отодвинута. – Ты ее муж. Жена – беременна. Ты что, поругался с ней?
Глубокие черные глаза с длинными ресницами неотрывно смотрели на меня. Я тебя проверяю, сигналили они. Не вздумай мне врать. Пожалеешь!».
– Мы не ссорились, – после небольшой паузы сказал он. – А разве Эва тебе не звонила недавно? И не поделилась с тобой своими планами? Она все время говорила мне, что хочет приехать в Россию.
Я покачала головой. Мне было важно не переиграть: соблюсти чувство меры. И это было труднее всего.
– Эва, как ты знаешь, со своими родными почти не общалась. Пара звонков в год. И все. Хорошей сестрой и дочерью ее не назовешь. Я давно уже потеряла с ней всякую связь. – Я старалась быть как можно убедительней. – Мне кажется, Эва решила где-то переждать, отсидеться. Наверное, ты ее очень сильно обидел и она убежала, никого не предупредив об этом.
– Почему ты так думаешь? – вопрос прозвучал как выстрел. Я вздрогнула. Осторожней, сказала я себе, осторожней…
– Если в семье все в порядке, жена не убегает от мужа. Тем более в такой момент.
Он задержал вздох и положил свою руку на мою. Коньяк? Глубокие черные глаза? Мягкая кожа? Орлиный профиль хищного самца? Я не знаю, что, но в моей голове зазвенело и часто-часто застучало в висках.
– Ты что-то скрываешь от меня, Александра!
– Это ты выдумаешь, – я попыталась засмеяться, но смех застрял в горле. Мне было совсем не смешно.
Его рука обвила мою и заскользила по ней. Усилием воли я отняла руку.
– Не надо.
Он задумчиво смотрел на меня.
– Ты не все знаешь об Эве.
– Конечно не знаю. – Меня била дрожь: противная, неконтролируемая. Это был муж моей сестры, и я хотела его как никогда не хотела ни одного мужчину. Та сухость, зажатость, те замки, на которые я всегда была закрыта и о которых говорил мне Денис, трещали, моя оборона рушилась по всем фронтам. И я ничего не могла с этим поделать.
– Откуда я могу о ней знать? Она уехала из России шесть лет назад. И больше мы ее не видели.
– Эва… – французский орел снова завладел моей рукой. – Она… сошла с ума. Но я никому не говорил об этом. Я предлагал ей лечь в лучшую клинику и обследоваться там. Но она отказывалась. Она подозревала меня в том, что я хочу упрятать в психиатрическую клинику и оставить там. Мы столько времени ждали ребенка! И когда она забеременела, я стал счастливейшим человеком. Но с Эвой начало происходить не-лад-ное. – Это слово он произнес по слогам. – Я заподозрил это и стал уговаривать ее сходить к врачу. Она была там один раз и все.