Насчет самого главного у меня были другие мысли, но я решила попридержать их при себе.
— Чем занимается Саша? — уточнила я.
— Забудь о нем, — ответил отец. — Оставил тебя в покое — ты радоваться должна.
Я не очень радовалась. Отец вспомнил о своих родительских функциях и опять стал меня увещевать, что этот мужчина — не для меня, он меня не стоит, он вообще такой-сякой-разэтакий. Это мне уже говорилось сегодня.
Выслушав отца, я повторила свой вопрос. Для себя я решила, что должна встретиться с господином Разнатовским и уточнить у него пару моментов. Ведь он явно многое знает… Да, он мне понравился, но теперь не это было главным и мне стало не до устройства личной жизни. Я хотела разобраться в случившемся, вернее, в причинах случившегося, но объяснять все это отцу я не собиралась.
— Ксения, мне очень жаль, что он… и тебя охмурил, — заговорил папа. — Возможно, тебе будет неприятно это слышать… но он меняет женщин, как перчатки. Как презервативы, если быть абсолютно точным. В городе даже есть нечто типа клуба… — папа хохотнул. — «БПР» — бывшие подруги Разнатовского. Или брошенные.
— Хочешь поздравить меня со вступлением в члены? — съехидничала я.
Отец хотел, чтобы я выбросила Сашу из головы. Окончательно и бесповоротно. Он обещал помочь мне с переездом, с поиском работы и собирался давать деньги и после того, как я на нее устроюсь. Чтобы мне на все хватало. Он не хочет, чтобы я хоть в чем-то нуждалась. Я вообще могу не работать, а заняться поисками мужа — что, наверное, было бы идеальным вариантом.
Отец достал бумажник, раскрыл и отсчитал десять стодолларовых бумажек.
— Это на первое время, Ксения, — сказал он, пододвигая их ко мне. — Я помогу тебе во всем. Сделаю все что угодно. Но у меня будет одно условие.
Я напряглась.
— Ты больше не суешь нос в это дело. И в мои дела вообще. Ты ничего не видела и не слышала. Ты меняешь круг знакомых — а ты меняешь, как я понимаю? Ты просто стараешься как можно скорее забыть о случившемся. Это было для тебя очень неприятным моментом…
Тоже мне выраженьице нашел, пронеслась мысль, но я продолжала слушать дальше.
— Ксения, у милиции есть официальная версия. Следствие закончено. Виновные найдены. Тебя больше никто не станет ни о чем спрашивать. Все! Только никуда не лезь. Забудь обо всем, что ты слышала в квартире у Саши. Прости меня за излишнюю резкость. Я тогда был на взводе. Когда я узнал, что ты тоже была в клубе в ту ночь… Ну ты сама должна понимать. Сашу, как я думаю, ты никогда больше не увидишь. Выкинь его из головы. Выкинь все из головы. Живи дальше. Начни жизнь с чистого листа. Тогда я помогу тебе во всем.
— Хорошо, папа, — сказала я, как покорная дочь, а про себя подумала: «А вот фиг тебе».
Я уже точно знала, что не успокоюсь, пока не докопаюсь до истины. Я должна была понять, почему погибло столько ни в чем не повинных людей, в чьей смерти — пусть опосредованно — обвиняют меня. Почему произошел взрыв, так круто изменивший мою жизнь? Почему я должна страдать, лишившись всех друзей? Почему я должна бросать институт? Почему все пошло наперекосяк? За что страдаю я?!
Я дала себе слово, что разберусь. Только буду действовать хитро и постараюсь не привлекать к себе внимания. И использовать всех, кого удастся. Отца, Сашку, может, еще каких-то людей…
— Вот и отлично, — повеселел папа.
Он выпил еще чашку чая и заявил:
— Ну мне пора. Я хотел тебя как-нибудь познакомить…
— Не сейчас, — оборвала я его.
— Ты должна понять меня, Ксения… Ты же уже взрослая. Мы с мамой старались…
— Я все понимаю. Не надо об этом.
— Хорошо. — Он все понял.
Я закрыла за ним дверь и долго сидела, уставившись в одну точку. Потом я решительно встала, собрала свои и мамины вещи, которые я ни в коем случае не хотела оставлять другой женщине. Отцовской шлюхе, как я ее назвала.
Еще одной причиной, побуждавшей меня браться за собственное расследование, было желание наказать отца, как я считала, виновного в смерти мамы. И как он смеет даже желать привести в нашу квартиру другую женщину, когда на маминой могиле еще не успели завянуть венки?! Пусть даже в последние годы они только сохраняли видимость брака…
И раз он требует, чтобы я забыла обо всем случившемся, значит, у него рыльце в пушку…
Кстати, а почему мама решила покончить с собой именно в ту ночь?
Глава 5
В самое ближайшее время я переехала в новую квартиру. Она, правда, была не совсем новой: в ней раньше кто-то жил, но только что был сделан ремонт и она оказалась в прекрасном состоянии. Восемнадцатиметровая комната, девятиметровая кухня, огромный холл — в общем, жить можно. Я переставила мебель, разложила вещи, подключила компьютер. Один шкаф отвела под мамины вещи, которые собиралась хранить… Отец разрешил мне взять все, что мне хотелось, включая посуду, кастрюли, постельное белье. Я взяла. Не из жадности и не потому, что собиралась в ближайшем будущем экономить деньги, не представляя свои возможные источники дохода, а потому, что ничего не хотелось оставлять его шлюхе. Я бы лучше все это раздала бедным. Вообще все из нашей старой квартиры, оставив там лишь голые стены, и даже их… Я с ужасом думала о том, как в той квартире, где хозяйничала мама, станет жить новая женщина. Как только отец… Думать о нем совсем не хотелось. Я не представляла, как могла в нем так ошибаться. Его шлюху я пока ни разу не видела и желания такого не испытывала. Хотя бы это он понимал.
Переехав, я попросила отца никому не давать мой новый номер телефона и передать эту просьбу его сожительнице. У меня имелись для этого основания: мало того, что во время похорон подруг на меня смотрели, как на прокаженную, несколько человек еще посчитали своим долгом мне позвонить и наговорить гадостей. Те, кто мне когда-то завидовал или просто не любил по какой-то причине, дали волю словам. Я никогда не думала, что люди такие злые… Никого из старых знакомых больше не хотелось ни видеть, ни слышать. Я начинала жизнь с чистого листа.
Обустроившись на новом месте, стала внимательно изучать рекламные объявления с предложением работы, но пока ничего не находила. Отец сказал, что будет выдавать мне по пятьсот долларов в месяц, пока не устроюсь. Вроде как отступные. Или он все-таки меня любит? Не мог же он разом вычеркнуть меня из жизни?! Я не отказывалась от денег. Пусть платит: его шлюхе меньше достанется. Я ее заочно ненавидела.
Каждый вечер я сидела в одиночестве, вспоминала прошлое, с ужасом думала о будущем. Я не представляла, что меня ждет дальше, и не понимала, с чего начать запланированное расследование. Но в один прекрасный день сказала себе: с самого начала. Или с кульминационного пункта. В любом случае, под лежачий камень вода не течет. Надо съездить на место, осмотреться там, возможно, найти окрестных бомжей, побеседовать с ними. Мало ли что они говорили милиции… Да и не все, наверное, имели желание общаться с нашими органами правопорядка. А со мной, может, и поговорят? В общем, попытка — не пытка. Хотя жизнь моя в последнее время ею стала…
Я села в «Оку» и порулила в центр города, к тому месту, где еще совсем недавно стоял «Сфинкс».
Специально припарковалась на соседней улице, чтобы не привлекать ничьего внимания, и пешком направилась в сторону набережной. Хотя уже стемнело и обычный рабочий день закончился, по мере приближения к месту звуки строительных работ становились все громче.
Наконец я вышла на набережную. Ограждение было восстановлено, а место взрыва обнесено забором, нагнана всевозможная строительная техника. Площадка освещалась мощными юпитерами, кругом сновали рабочие. В общем, можно было ожидать, что в обозримом будущем здесь возведут новый клуб.
Я остановилась на некотором удалении и уставилась на «муравейник»: суета на строительной площадке напоминала мне именно его.
Внезапно за моей спиной послышался стук палки о холодный, обледенелый асфальт. Я резко обернулась. Ко мне подходил дедок, которого мне довелось видеть на этом месте, когда мы приезжали сюда с Сашей.
Дедок остановился рядом со мной. Он меня, конечно, не вспомнил. Мы молча стояли рядом, наблюдая за активной работой.
— Нет в них ничего святого, — наконец тихо произнес дедок, тряся головой. — Кощунство это! На таком месте стройку начинать… Говорил я с рабочими — опять, говорят, клуб будет. Веселиться тут собираются… На чужих костях.
И дедок горестно покачал головой.
Я поинтересовалась, когда началось строительство.
— А почти сразу, — ответил дедок. — Дня через два… Нехристи! Еще про памятник говорили… Какой памятник… Все на костях. Весь Питер. И раньше на них строили, и теперь вот…
И он снова покачал головой. Потом посмотрел на меня и спросил, кто из моих знакомых там погиб.
— А почему вы решили, что там был кто-то из моих знакомых?
— Так стояла бы ты тут? — удивился дедок. — Зеваки только в первый день были.
— Подруги, — тихо сказала я.
— Ну вот видишь…
Я сказала, что слышала об аресте виновных. Дедок только усмехнулся.
— Эх, девка, девка… Не всему верь, что слышишь…
— Так арестовали кого-то или нет? — ухватилась я за дедка.
— Кого-то, конечно, арестовали, — произнес он, растягивая слова, затем снова очень внимательно на меня посмотрел. Я не отводила взгляда. И дедок не отводил, потом опять в очередной раз покачал головой и добавил: — А ты лучше здесь не появляйся. И не лезь в это дело. Не лезь! — повторил он, развернулся, сделал два шага в ту сторону, откуда пришел, оглянулся и сказал: — Уезжай. Плохое место.
И пошел своей дорогой, стуча палкой по асфальту. А я осталась стоять в недоумении.
Он что-то знает? Что-то видел? Или кого-то? Может, мне следовало с ним поговорить поподробнее? Зачем я сюда приехала? Я же хотела что-то узнать! Вот он — шанс! А я его упускаю. Что же я стою-то, как истукан?
Я развернулась и бросилась вслед за дедком, уже заворачивавшим в какую-то арку, выходящую на набережную. Но догнать не успела: я увидела Викторию Александровну, мать Алены, показавшуюся из-за угла.