«Восторга чистого томленье…»
Восторга чистого томленье
Нисходит в творческой мечте,
Даруя чувству — преломленье
В неодолимое стремленье
К недостижимой Красоте.
«В отрешенности мира зеленого…»
В отрешенности мира зеленого,
Вдалеке от дорог и жилья,
Отдыхаю в траве у студеного,
Говорливого в камнях ручья.
Полдень, налит ленивой дремотою;
Лишь не может ручей не звенеть
Да мерцает живой позолотою —
Пятен солнечных шаткая сеть!
Но живет и царит в неподвижности
Силы творческой вечная власть,
Мощно дышит, в ее непостижности,
Воли к жизни победная страсть.
Наслаждаться минутою каждою, —
Вот завет тайнодейственных чар,
И, охвачен неведомой жаждою,
Я вдохнул этой мудрости дар.
Как вином, упиваюсь я чувственно
Чудотворный струей бытия,
Негой счастья, такой безыскусственной,
Как бездумная песня ручья.
Нераздельно сливаюсь я с четкою
Пляской света и тени сквозной
И с молитвенной трелью короткою
Серой птички в ветвях надо мной.
И, пьянея медовою сладостью
Где-то в чаще расцветших цветов,
Я по-детски, с порывистой радостью,
Сам бы петь, словно птица, готов.
Но томятся на сердце созвучия:
На словах выражать не привык
Мимолетные чувства певучие
Человеческий бедный язык.
С немецкого («Мечтателю-певцу явился в грезах юный…»)
Мечтателю-певцу явился в грезах юный
И лучезарный Феб; на лире золотой
Играл он дивный гимн, и сладко пели струны,
Чаруя слух людской нездешней красотой.
Чуть звук последний стих, поэт от грез очнулся:
Свою он лиру взял и, сердцем возгорев,
Трепещущей рукой послушных струн коснулся,
Спеша доверить им божественный напев.
И полились стихи. Безмолвная сначала,
Толпа пришла в восторг, дослушав до конца,
И кудри юноши, ликуя, увенчала
Бессмертной зеленью лаврового венца.
Но тосковал поэт. Поблекла песня Феба
В созвучьях струн его… Здесь, в прахе и в пыли,
Лишь он один и знал, что чудных звуков неба
Достойно сохранить не мог он для земли.
Сорвал он свой венок. Разбил о камни лиру,
Бежал из городов и жил, как дух лесной,
Далекий от людей и странно чуждый миру,
В бессильи алчных снов о песне неземной.
Властительница
Как царица средь преданных подданных,
Ты — в искательном круге мужчин,
И страданья сердец, тебе отданных,
Принимаешь, как дань. Но один,
Лишь один твоих милостей неданных
Не искал. И ему, королю,
Отдала б ты всех подданных преданных
За одно дорогое: — «Люблю!» —
Эпиграмма
Стих поэта — лук упругий,
Гнев минутный — тетива,
А в колчане для услуги
Стрелы — жгучие слова.
Жертву всюду догоняя,
Жал язвящих острота
Поражает негодяя,
Дурака или шута.
У цыган («Под небрежной рукой…»)
Под небрежной рукой
Дрогнул голос струны,
И глубокой тоской
Вздохи песни полны.
Звуки ярче. Порыв
Страстью кровь всколыхнул:
Слышен знойный призыв
На кипучий разгул.
А потом — вновь тоска,
Память старой любви…
Чародейка-рука,
Не тревожь, не зови…
Сердцу слушать невмочь.
В сердце плачет струна.
А цыганская ночь
И шумна, и хмельна.
«У яблонь, свесивших над прудом…»
У яблонь, свесивших над прудом
Цветов порозовленный снег,
Пируют пчелы с алчным гудом
Свой скопидомческий набег.
Истомно-теплый полдень мая
Дрему на яблони навел,
Сомлев, стоят они, качая
Цветы под гул жужжащих пчел.
Цветы, склоняясь низко к пруду,
Белеют призрачно в воде
И чуть дрожат, дивясь, как чуду,
Цветам, мерцающим в пруде.
Из Гейне («Был молодой зеленый май…»)
Был молодой зеленый май,
Всё к солнышку тянулось.
И сердце, полнясь через край,
Любовью встрепенулось.
Был молодой зеленый май;
Так соловей пел сладко,
Что сердце, как-то невзначай,
Открыл я ей украдкой.
«По гати хворостной сырой…»
По гати хворостной сырой
Схожу низиною болотной;
Кругом — деревьев тесный строй,
С боков — кусты стеною плотной.
Темно и дико под горой.
И здесь, полуденной порой,
Так сердцу сладко и дремотно
Под влажной ласковой жарой.
Иду. И словно в мир забвенья
Уводит сумрачная гать.
С былым и с жизнью рвутся звенья…
Какая тишь и благодать,
Какой покой отдохновенья,
Как хорошо, ловя мгновенья,
В слова свободные слагать
Живую песню вдохновенья.
Гаданье
Полдень зноем и влагой распарен;
В луговине шатры на реке.
«Дай, пригожий усмешливый барин,
Погадаю тебе по руке.
Отойдем-ка с тобою в сторонку…
Что увижу — того не таю…
Подари моему цыганенку,
Серебри, барин, руку мою».
«На, снеси своему цыганенку,
Но не мучь ты гаданьем меня,
Не сули ни удач мне вдогонку,
Ни печалей грядущего дня.
Если счастье предскажешь — обманешь:
Бабьей сказке я веры не дам;
Если ж горе пророчить мне станешь —
Так я горе свое знаю сам».
«Запад алеет сквозь рощу прозрачную…»
Запад алеет сквозь рощу прозрачную,
И розовеют поля.
Словно стыдливо готовит земля
Юному маю постель первобрачную.
Чую я светлого мая прилет:
Чувства моложе, мечты дерзновеннее.
Страстной истомы волненье весеннее
Сердце безумное пьет.
Вестник смерти
Ты любовь схоронила навеки,
Но владеешь собой мастерски;
Только тень, окружившая веки,
Выдает безысходность тоски.
Так на белом бесстрастном конверте,
Сберегающем тайну письма,
Вестью кем-то оплаканной смерти
Безнадежно чернеет кайма.
«В костре трещат сухие сучья…»
В костре трещат сухие сучья,
Багровый свет дрожит во тьме,
И ткется мысль как ткань паучья:
Виденья странные в уме,
А в сердце — странные созвучья.
«В тиши пустынной комнаты»
В тиши пустынной комнаты,
От праздных глаз вдали,
Мы пьем с тобой тайком «на ты»,
И пенится Аи.
— «За дружбу!..» — Но искуственно
Звучат слова мои:
Твоих горящих уст вино
Хмельнее, чем Аи.
«Из бессмертья — к мгновенному…»
Из бессмертья — к мгновенному,
От предвечного — к тленному.
А чрез смерть — снова к вечности,
И чрез тлен — к неизменному.
«Последний луч горит над куполами…»
Последний луч горит над куполами
Монастыря,
И тишь полей полна колоколами;
Чуть веет вечер влажными крылами.
Грустит заря.
В слезах зари мерцают аметисты
И янтари;
Колоколов призывы звонко-чисты…
Как хороша в закатный час лучистый
Печаль зари.
Душа горит, полна колоколами,
И я парю:
Подхваченный незримыми крылами,
Я уношусь, всё ввысь над куполами,
Туда — в зарю.
«Твердя, что мы, прожив наш век…»
Твердя, что мы, прожив наш век,
Уничтожаемся бесследно,
Ты, горделивый человек,
Беднее гусеницы бедной.
Червяк пред смертью вьет кокон,
Как ложе сна, и грезит жадно,
Что, пресмыкающийся, он
Проснется бабочкой нарядной.
Из Гейне («В темном небе летней ночи…»)
В темном небе летней ночи
Звезды яркие горят,
Как мечтательные очи,
Тайно что-то говорят.
Их любви язык лучистый
Изучить для нужд земли
Филологи и лингвисты,
Как ни бились, не могли.
Мне меж тем не трудно было
Говор звезд понять вполне,
Потому что глазки милой
Словарем служили мне.
Проклятие
Смертельный грех наш в том, что матери родной,
Земли, вскормившей нас, мы, дети, постыдились
И от ее любви навек отгородились
Обманом тысяч лет, как каменной стеной.
С рассудочным умом и с волею стальной,
В поту, в слезах, в крови, упорно мы трудились,
С природой бой вели, победами гордились,
И платим за разрыв ужасною ценой.
Наш утонченный быт удобств и наслажденья
Поля от нас застлал туманом наважденья,
Лесов не слышим мы за грохотом машин:
Нас прокляла земля возмездьем отчуждения,
И гордый человек, природы властелин,
Беспомощный стоит на грани вырожденья.
«Душа еще не охладела…»
Душа еще не охладела:
Ее надеждам нет предела,
Ее стремленьям нет преград,
Пока пред нею песен клад
Пустыню нашего удела
Преображает в райский сад.
«Он родины лишен. Ее не предал он…»
Он родины лишен. Ее не предал он,
И не свершал по ней в душе последней тризны,
Но пережил ее; любовь прошла, как сон,
В нем сердце не дрожит при имени отчизны.
И, сожалений чужд, он без нее не сир,
Он большему открыл любовные объятья:
Отцовский дом ему — весь вольный Божий мир,
Его очаг везде, где люди — люди-братья.
Везде, где шепчет бор и шелкова трава,
Где ярок трепет звезд и ласков луч закатный,
Там, радостный Иван, Непомнящий Родства,
Он вместе гость и свой, бродяга перекатный.
Из Гейне («Там пышно цветы расцветают…»)
Там пышно цветы расцветают,
Где падают слезы мои;
Где вздохи любви моей тают,
Там звонко поют соловьи.
Люби меня, милая крошка,
И эти цветы — все твои,
Всю ночь до зари у окошка
Тебе будут петь соловьи.
«Ширь полей от звезд лучится…»
Ширь полей от звезд лучится,
В перелесках — полумгла;
Снег взметая, тройка мчится,
И дорога — как стрела.
Колокольчик дробно сыплет
В ночь свой частый четкий звон,
Острый ветер жжет и щиплет;
А простор со всех сторон.
В даль, всё в даль уносят сани.
Сердце радостно в груди:
Нет тревоги, нет желаний,
Нет и цели впереди.
Так и мчался бы всегда я
Под напев колокольца
Средь седых равнин без края,
По дороге без конца.
«Много сердце претерпело…»
Много сердце претерпело
Чуждых людям тайных гроз,
Много в нем плодов дозрело,
Отцвело любимых роз,
Много в сердце накипело
Боли, горечи и слез
Прежде, чем оно запело
Песни всем доступных грез.
Из графа Шамиссо («Тайком мы с тобой целовались…»)
Тайком мы с тобой целовались.
Не видел никто, лишь из тьмы
Нам звезды светло улыбались, —
И звездам доверились мы.
Но звездочка с неба упала
И тайну шепнула реке,
А речка — веслу нашептала,
Весло же — гребцу в челноке.
А тот на ушко, по секрету,
Нас выдал своей дорогой.
И вот — всему ведомо свету,
Что мы целовались с тобой.
Первобытность
Майский воздух так прозрачен,
Вешний мир так юн и свеж,
Точно не был встарь утрачен
Райских пажитей рубеж.
Как на утре первозданном,
Краски в радужной игре;
Весь в бреду благоуханном,
Сад томится на заре.
И в лучах звезды восточной,
Чуя жизненный рассвет,
Веет страстью непорочной
Яблонь чистый первоцвет.
В общей радости безлюдной
Безотчетно одинок,
Я иду в тревоге чудной
На алеющий восток.
В сердце зов тоски блаженной,
Словно дремлющую новь
В нем зажгла зарей нетленной
Первозванная любовь.
Снится мне сегодня странно
В одиночестве моем
Близость светлой и желанной,
Ощутимой здесь во всем.
И с надеждой близкой встречи
На заре легко идти.
Цветом яблони мне плечи
Осыпают по пути.
Так под райские напевы
По ликующим садам
Шел в предчувствованьи Евы
Первосозданный Адам.
«Мечты о счастьи — торопливы…»
Мечты о счастьи — торопливы,
Мечты о счастьи — прихотливы,
Мечты о счастьи не мудрей,
Чем красок радужных отливы
В обмане мыльных пузырей.
«В тиши прадедовской аллеи…»
В тиши прадедовской аллеи
Шуршал тревожно старый дуб,
Во мраке бились молний змеи.
И как в их блеске был мне люб
Твой лик, точеный лик камеи,
С призывом знойным гордых губ.
Стон. Из индусской поэзии. На мотив Фез-Улла
В джунглях, где снегом белели жасмины,
Ложе любви расстелил нам апрель.
Я, и она, и любовь — триедины;
Нега истомна, и трепетен хмель.
Губы ее — провозвестники счастья —
Чашей душистой раскрылись уже:
К ним полновластно готов был припасть я
В грезах, не снившихся даже радже.
Ветер — завистлив. Принес он из дали
Стон одинокий, чтоб в сны забытья
Бросить нам отзвук бессонной печали,
Каплею горечи в сладость питья.
И отравил отголосок кручины
В жалобе чьей-то далекой души
Брачную песнь, что нам пели жасмины
В благоуханной безлунной тиши.
«Завладело мной царство лесное…»
Завладело мной царство лесное,
Обвело заколдованный круг
И баюкает сердце больное,
Исцеляя сомнений недуг.
Весь покой свой, взлелеянный глушью,
Доверяет мне лес-чародей,
И, его покоряясь радушью,
Забываю я жизнь и людей.
Сердце снова поет бестревожно,
Словно птица, порвавшая сеть:
Даже странно подумать, что можно
Ненавидеть, желать и скорбеть.
«Как сумрак ночи — смерть на время…»
Как сумрак ночи — смерть на время;
Рассвет, как жизнь, сулит восток.
И вечен смены круг. Цветок
Роняет жизненное семя.
Оно, когда приспеет срок,
Умрет, в земле набухнув, треснет
И новой жизни даст росток…
А не умрет, так не воскреснет.
Часы
Ход часов, в затишьи звучный,
Дробно скор и четко част,
Словно ходит страж докучный,
Сердцу отдыха не даст.
Человек бездушной вещи
Душу отдал под надзор…
Ход часов, как шаг зловещий,
Четко част и дробно скор.
Роковую быстротечность
Наших дней часы блюдут
И злорадно мелют вечность
В жалкий прах своих минут.
«Гроза на море. Вспенена…»
Гроза на море. Вспенена
Седая ширь. Вскипев под шквалом,
Встает волна, растет волна
И в берег бьет девятым валом.
В душе гроза. Слепой налет
Мятежных волн уже вне власти,
И в сердце жаждущем растет
Девятый вал бездумной страсти.
Грядущие поэты
Пусть вековых сокровищ цены
Вновь пересматривает мир;
Я верю в сердце нашей смены
И в светлый подвиг новых лир.
Те ж будут люди, — чувства те же,
И вновь, с бессмертною мечтой,
Другие будут страстью свежей
Пылать пред вечной Красотой.
А жизнь, мудрец гостеприимный,
Внушив, доверит их струнам
Еще неслыханные гимны
О снах, не грезившихся нам.
«Под властью тайных чар, больной мечтой влекомы…»
Под властью тайных чар, больной мечтой влекомы,
Мы, как лунатики; весь путь идем во сне.
Нас манит дальний свет, разлитый в вышине,
Нам сладок приворот болезненной истомы.
Не чуя жутких бездн, как будто ждущих нас,
Над самым краем их идем, скользим легко мы:
Вдруг оклик слышится нежданный, но знакомый,
И пробуждает нас для жизни… в смертный час.
«Нет, золота, людям пригодного…»
Нет, золота, людям пригодного,
Я б звать благородным не стал:
Оно — благородный металл
Лишь редко… в руках благородного.
«В саду опавших листьев хруст…»
В саду опавших листьев хруст,
Тосклив под ветром стук оконниц.
Я жажду глаз твоих и уст…
Но дней черед — бездушно пуст,
А ночи — долгий ряд бессонниц.
С тобой в разлуке — мир в тени,
Нет без тебя конца ненастью:
Вернись, как солнце, и верни
Мне счастьем веющие дни
И ночи, нежащие страстью.
«Томясь, с усильем вспоминая…»
Томясь, с усильем вспоминая,
Из жизни рвется мысль больная
В тот мир, что смутно ей знаком:
Так бьется бабочка ночная
В осенней тьме под потолком…
Кашмирская песня. Из Индусской поэзии
Милосердия светлая дочь.
Без любви, мою душу спасая,
Отдала ты под звездами мая
Мне одну незабвенную ночь.
Ночь объятий, таких непорочных
И холодных, как грудь ледников,
Безучастных при ласках полночных
Приникающих к ним облаков;
Ночь в слияньи таком же безгласном,
Как сливается с небом залив,
В сонном лоне безжизненно-ясном
Поцелуи луны остудив.
И, смутясь святотатством насилий,
Стихнув, страстность уснула моя
На бесстрастной груди, как змея,
Задремавшая в холоде лилий.
«Где ж ночлег? Из спутников бывалых…»
Где ж ночлег? Из спутников бывалых
Большинство на отдых отошло;
Веет ночи близкое крыло.
И, страшась желаний запоздалых,
С ношей горя на плечах усталых
Всё вперед иду я тяжело.
Тишь и мрак, — пустыня неживая;
Никнет мысль, подруга путевая, —
Ей безмолвье сумерек сродни.
Я устал… Иду едва-едва я,
От земли с усильем отрывая
Как свинцом налитые ступни.
А когда из сумрака густого
Я гляжу назад, где опочил
Прежний мир надежд, страстей и сил,
Там, в лучах заката золотого,
Лаской дышит счастье прожитого
Меж цветами милых мне могил.
Зима
Глубоким долгим сном в серебряной постели
Уснула крепко Русь, родимая земля.
Своих мохнатых лап в дреме не шевеля,
Одеты в иней, спят щетинистые ели;
Застыли воды рек в их льдистой колыбели,
Затихли выси гор в бронях из хрусталя;
В сугробах затонув, праотчие поля
Молчат, не зная грез под пение метели.
Повсюду тишь, как смерть. Но в этом мертвом сне,
Как тайна, скрыта жизнь. Снега, в их белизне,
Не саван гробовой: покров их — плащаница.
Покойся ж и копи целебный сок в зерне
Под пухом мудрых вьюг, благая мать-землица,
Чтоб буйный всход хлебов был тучен по весне.
«Признанья бред на склоне дня…»
Признанья бред на склоне дня
И в страстной ночи быстротечность
Необоримого огня, —
Без них вся будущая вечность
Была б неполной для меня.
«Стою над рекою у старой березы…»
Стою над рекою у старой березы;
В ее благосклонной тени
С тобой я любви моей первые грезы
Делил в наши юные дни.
На память в коре заповедной березы
Нарезал я имя твое,
И сок из пореза, как светлые слезы,
Ножа оросил лезвее.
Пустая, по-детски смешная затея.
Та язва давно зажила,
И самое имя чуть видно, чернея
Рубцом на морщинах ствола.
А сердце, как прежде, томится любовью,
Я тщетно зову забытье…
И в ране живой, истекающей кровью.
По-прежнему имя твое.
«В ночи, прислушиваясь к звуку…»
В ночи, прислушиваясь к звуку
Грозы, идущей стороной,
Я нашу изживал разлуку:
Ни ты, ни я тому виной,
Что страсть, остыв, ушла навеки.
И всё же, глядя в душный мрак.
Я ждал, чтоб он мне подал некий
Понятный сердцу вещий знак.
И было. Молния сверкнула.
Как росчерк властного пера,
И в книге жизни зачеркнула
Всё то, что умерло вчера.
С немецкого («Любовь — колыбельный напев…»)
Любовь — колыбельный напев,
Пленительной нежностью полный:
Баюкает он, точно волны
Качают, душой завладев.
Но только, поверив ему,
Дремотой забудешься чутко,
Он смолкнет внезапно, и жутко
Очнуться в тиши… одному.
Туча
Грозовый мрак густой и низкой тучи
Грядой наполз на алый небосклон,
Как свитый клубом, грозный и дремучий,
Из мира мифов вызванный дракон.
Мерцает тускло блеск свинца в отливе
Огнями молний закаленных лат,
И лишь снопом огня в одном извиве
На миг пробился пламенный закат.
В тумане дымном света всплеск багряный
Вокруг победоносного луча
Струится, точно кровь смертельной раны,
Стекающая с острого меча.
И чудится, что неба оборона, —
Водитель Светлых Сил — архистратиг,
Владыку Тьмы во образе дракона
В бою клинком пылающим настиг.
«Пою… Полна не восхищеньем…»
Пою… Полна не восхищеньем,
Не сном любви, не обольщеньем,
Не Красотой душа моя…
Нет, только жизни ощущеньем
Сегодня ярко счастлив я.
«Я бросил в море, в блеск вечерний…»
Я бросил в море, в блеск вечерний
Зыбей из золота и черни,
Твой дар — заветное кольцо,
И ветер с дружеским участьем,
Как раскрывающимся счастьем,
Повеял волей мне в лицо.
«Полночь. Мертвый сон деревни…»
Полночь. Мертвый сон деревни
Тишиною мучит слух.
И на сердце ужас древний:
Ходит, ходит темный дух.
Чу! Вдали поет петух.
Будит смутные терзанья
Клич протяжный петуха,
Словно весть напоминанья
Непрощенного греха…
Грудь тоскует… Ночь глуха.
«Вздохнет и смолкнет эхо скал…»
Вздохнет и смолкнет эхо скал,
Виденья сменит гладь зеркал,
И не дан в небе след зарницам,
Но я, напрасно б я искал
Забвенья прожитым страницам.
Пробужденье
I. «Снилась мне ты светлой и довольной…»
Снилась мне ты светлой и довольной,
Улыбаясь с ласковостью мне,
Ты звала. Но сердце ныло больно:
Что-то злое крылось в беглом сне.
Так он жег угрозой затаенной,
Что, проснувшись рано поутру,
Всё еще я нес в душе смятенной
Страх предчувствий: сон был не к добру.
И, как встарь встревоженный любовник
Рад был верить басням ведунов,
Так и я дал много б за толковник
Вещей сути в пряже темных снов.
II. «Но в окне, вздымаясь, занавеска…»
Но в окне, вздымаясь, занавеска
Шелестела. Тихо сад шумел;
Новый день в красе тепла и блеска
Был, как юность, радостен и смел.
Сноп лучей широкой полосою
Он бросал мне с лаской молодой;
А от гряд, обрызганных росою,
Веял тонко ветер резедой.
И свой цвет, как снег, на подоконник
Уронила белая сирень.
Как мне сна ни толковал бы сонник, —
Сердце верит в этот светлый день.
«Мы — вкус утратившая соль…»
Мы — вкус утратившая соль,
Мы — свет, горевший под сосудом.
И жизнь казнит нас не за то ль.
Нам не воскреснуть даже чудом,
И в обреченьи — наша боль.
Великие
Рукой лаская верный ятаган,
В шатре походном на ковровом троне,
Как блеск грозы, ужасен Тамерлан.
Еще светлей взошла на небосклоне
Его звезда: могучий Баязет
Разбит в бою и схвачен при погоне.
Султан обманут счастьем прежних лет…
Пред очи хана, в клетке — птицей пленной
Его внесли, — вождю от орд привет.
И два врага — владыка, бич вселенной,
И властелин, сраженный в час борьбы.
При встрече речь ведут о славе тленной,
Один без рабских жалоб, без мольбы
Другой без злобы мелочного чванства
Чтя высший суд в путях людской судьбы
И мудрый смысл ее непостоянства.
Тройка
Неоглядны равнины родные,
В них дорога легла напрямик.
В кольца гнутся, храпя, пристяжные,
Забирая, частит коренник.
В беге призрачном месяц двурогий
Режет тучи хрустальным ребром;
Снеговые поля вдоль дороги
Искрометным горят серебром.
И чем дальше, тем шире, всё шире
Озаренных снегов пелена,
Словно тонешь в таинственном мире
Неразгаданно-светлого сна.
Я томился по далям бескрайным
И полей вспоминал тишину,
В шуме праздничном гостем случайным
Изнывая в столичном плену.
Там солгали мне женские взоры,
А с друзьями разгул надоел,
И бежал я от уз на просторы,
В милый отчич и дедич предел.
Отвори ж мне раздолья глухие, —
Новых сил я в тебе наберусь,
Вековая родная стихия,
Непонятная, чудная Русь.
Здесь развею я с пылью алмазной
Беспокойного сердца тоску
И кручину любви неотвязной
По снегам размечу на скаку.
Ну, наддай же, ямщик. Да запой-ка.
Вожжи дрогнули. Ухарский крик, —
Пуще прежнего прянула тройка,
И запел, встрепенувшись, ямщик.
Он поет про коней-ураганов,
Про зазнобу — девицу-красу,
Про гульбу удалых атаманов,
Про засаду в дремучем лесу.
И врываются сменой нестройной
В стародавний распев ямщика
То безудержность воли разбойной,
То судьбы подневольной тоска.
Что за песнь. От добра ли? От худа ль
Не поймешь, — да и нужно едва ль.
От души забубенная удаль,
От души роковая печаль.
Месяц серп свой за облаком прячет,
Жжет лицо снеговая пыльца,
И не знаешь, смеется иль плачет
Переливная трель бубенца.
«Сквозь прорезь узкого оконца…»
Сквозь прорезь узкого оконца
Лучей вечерних столп косой
Упал прозрачной полосой
На гроб с прощальной лаской солнца.
И сизо-синяя струя
Густого дыма от кадила
Поток лучистый бороздила,
Как зыбь лазурного ручья.
Казалось, что в наплывах дыма,
Стезей, светящейся вдали,
Мольба тоскующей земли
Всходила в высь, дориносима.
«Иду путем неотвратимым…»
Иду путем неотвратимым.
Но, молода не по летам,
Душа поднесь верна любимым
Неувядающим мечтам.
И, полный сном неповторимым,
Порой я льну, не здесь, а там —
В далекой юности, к любимым
Неувядающим устам.
Говинда старец. Из Рабиндраната Тагора
Внизу, в теснине, Джумны чистой
Излом серебряный сверкал;
Высоко вверх твердыней мшистой
Вздымались стены мрачных скал.
Молчали горы в ризах черных
Своих нахмуренных лесов
И в бороздах потоков горных;
Был сон полуденных часов.
Говинда праведный, — великий
Учитель Сикхов, — в сердце гор,
Облокотясь на камень дикий,
Склонял над древним свитком взор.
Вдруг шаг раздался торопливый,
И Рагунат пред стариком:
Недавно стал богач кичливый
У мудреца учеником.
Но сребролюбцы ненадежны.
Теперь сказал он: — «Удостой
Принять мой дар, такой ничтожный
Перед тобой, отец святой». —
И подал старцу два браслета.
Говинда взял их на ладонь,
Следя, как искорками света
Рубинов теплился огонь.
Потом одной цепочки звенья
Обвил вкруг пальца. Горячей
На солнце брызнули каменья
Игрою радостных лучей.
Но вдруг браслет, скользнув проворно
Блестящей змейкою с руки,
Звеня, скатился с кручи горной
И с плеском канул в глубь реки.
— «О горе, горе», — как безумный,
В испуге вскрикнул ученик
И вниз с утеса в воды Джумны
Нырнул с разбегу. А старик
Опять склонил над свитком взоры.
И, в наступившей тишине,
Журча, смеялись волны-воры,
Свою добычу скрыв на дне.
Уже кончался день и, алый,
Пылал торжественно закат,
Когда, озябший и усталый,
Вернулся к старцу Рагунат.
Кричит: — «Я с места сбился верно.
Наставник добрый, помоги
И укажи мне, хоть примерно,
Где от паденья шли круги».
Говинда, дум вечерних полный,
Весь устремленный к высотам,
В ответ, не глядя, бросил в волны
Второй браслет, сказав: — «Вот — там».
«Во имя Истины, Добра и Красоты…»
Во имя Истины, Добра и Красоты
На бой ты вызвал жизнь, прокляв ее утехи:
Презрел ты смех, и хмель, и песни, и цветы;
Не грезились тебе любимые черты, —
И в радостях любви боялся ты помехи.
Но жизнь прошла, как сон. Ты меч свой и доспехи
Сломал в борьбе со злом: не знал победы ты,
И видишь, что служил лишь людям для потехи,
А позади тебя, как в мертвой степи — вехи,
Над всем, что ты отверг, — могильные кресты.
«Забыв восторги страсти, ты ли…»
Забыв восторги страсти, ты ли
Клеймишь укором нашу ночь:
Ведь звать обманом счастья были
Такой же грех, как истолочь
Живой алмаз в щепотку пыли.
Письмо из Крыма
Как жернов, тяготит мне грудь глухой недуг —
Утраченной любви безвыходное горе…
Душа моя темна, как в траурном уборе,
И южный свет и блеск вселяют в ней испуг.
Здесь ярко, чересчур всё ярко здесь, мой друг,
Сверх меры пламенно лазоревое море
И слишком красочно ликует на просторе
Сапфирно-синих гор горячий полукруг.
Беспечный ветер резв, взметая по ущелью
Азалий лепестки душистою метелью,
А небо радостно, как вечно юный бог.
И кажется, что всё смеется с явной целью —
Лишь резче подчеркнуть, как я с тоской убог
В краю, где место есть лишь счастью и веселью.
«В стенах, гудящих, словно пчёльник…»
В стенах, гудящих, словно пчёльник,
Бессонным ропотом борьбы,
Где все своих страстей рабы,
Я был, чужих страстей невольник,
Забытым пасынком судьбы.
А здесь, беспечный мирный странник,
Земли родной свободный сын,
В цвету и в радости долин,
Лишь Красоты одной я данник
И сам свой раб и властелин.
Искусство
Г. В. Дерюжинскому
День за днем всё меняется в мире,
Нас самих изменяют лета,
Неизменна одна Красота.
И в Искусстве всё глубже, всё шире
Красоту ощущает мечта:
Пусть ее не постичь с полнотою,
Но отрадно дышать Красотою.
Из Овидия («Поэты, дети вдохновенья…»)
Поэты, дети вдохновенья,
О чем мечтали все они?
О славе, друг мой!.. К ней стремленья
И я исполнен в эти дни.
Но встарь поэтов чтили боги
И благосклонные цари;
Поэты жили без тревоги,
В довольстве полном. Посмотри,
Каким величием священным
Был вещий сонм их окружен:
Утратив счет подаркам ценным,
Они любовь прекрасных жен
Переживали мимолетно.
И для толпы тех давних лет
Звучал и гордо, и почетно
Эпитет царственный — поэт.
Увы! В наш век эмблема лиры,
Поэтов радостный убор —
В презрении плющ. Поэты сиры.
И если, вдохновенный взор
Бессонно в выси устремляя,
Ты служишь музам, то поверь,
Что только праздного лентяя
Заслужишь прозвище теперь.
Увы!.. И все-таки приятно
Не досыпать порой ночей,
Творя для славы беззакатной
В венце немеркнущих лучей.
«Угрюм, как склеп, камин холодный…»
Угрюм, как склеп, камин холодный,
Тосклива ветра песнь в трубе,
И мысль страшит возврат бесплодный
На зов былого. Но в борьбе
Больного сердца, как и прежде
В неутихающей мольбе,
В неизживаемой надежде,
Всё та же дума о тебе.
Евангельское пророчество
В то время шепот беспокойный
Военных слухов и вестей
Наполнит мир и всех частей
Земли достигнет. Вспыхнут войны.
В себе разделится народ,
Враждою встанет род на род,
На царство — царство ополчится.
Тогда, в великий недород,
Оповещая свой приход,
Костлявый голод постучится.
Тогда дохнет заразой мор;
Тогда, зияя, чрево гор
Неугасимый пламень кинет
С дождем из серы и смолы;
Землетрясенье — сушу двинет,
А закипевших вод валы
На берега потопом прянут,
И острова в пучину канут.
Но будет тех невзгод чреда
Лишь новых, горших бед началом:
Свершится худшее тогда
В людском паденьи небывалом.
Друг друга люди продавать
Начнут, завидуя друг другу;
Убийца, клеветник и тать
Свой будут день торжествовал,
Средь робких, преданных испугу;
Родную дочь бесстыдно мать
Продаст разврату на услугу;
А дети заклеймят отца,
И брат от брата отречется,
Хулы исполнятся сердца
И Божье имя проклянется…
Но устоявший до конца
И претерпевший всё — спасется.
«Я верил, жаждой жить томим…»
Я верил, жаждой жить томим,
Виденьям в сказочном мираже,
Мечтам в обманчивой их пряже,
Надеждам призрачным, и даже
Глазам ласкающим твоим.
Погребальный обряд
Узнав измену, кратко ведал
Я боль и стыд солгавших грез,
Но торжества тебе я не дал
Безвольем жалоб или слез.
Стряхнув усилием прощальным,
Как плен, твою былую власть,
Костром пылает погребальным
Моя обманутая страсть.
Угрюмо дым клубится серый,
И в гневном пламени дотла
Сгорает храм любви и веры,
Где ты в святилище жила.
А завтра новый день безбурный
Осветит в мертвенной тиши
Лишь пепла горсть для белой урны
На тайном кладбище души.
«Лишив все тайны их завес…»
Лишив все тайны их завес,
Исчислив всё, всё взяв на вес,
Молитву сделав мертвой требой,
Мы гордо верим в наш прогресс,
Но, меря всё земной потребой,
Здесь, в мире попранных чудес,
Мы в силах видеть только небо,
За ним не чувствуя небес.
Из Гёте («Кто дни вернет мне золотые…»)
Кто дни вернет мне золотые:
Мечты, бунтующую кровь,
Порывы дерзостно-святые
И безоглядную любовь.
Всё погубило время злое,
Остыла кровь, в душе разлад…
О, кто мне возвратит былое
И кто мне юность даст назад…
«Опять отлетных журавлей…»
Опять отлетных журавлей
Маячит в небе треугольник,
И вновь на сердце тяжелей:
Когда ж пущусь и я, невольник,
В свой путь на зов родных полей.
«Мир и жизнь в дарах не скупы…»
Мир и жизнь в дарах не скупы:
Солнце, море, красок смена,
В розах дол и скал уступы,
Песни, ласки, кубков пена.
Но безумьем пышут грозы
Битв кровавых. Люди глупы.
В царстве роз скрипят обозы
С грузом мертвых. Трупы… трупы…
И в дыханьи каждой розы.
Как ползучая измена,
Дышит веяньем угрозы
Тошно-сладкий запах тлена.
Из Жана Ришпена («Когда пора надежд признаньем завершилась…»)
Когда пора надежд признаньем завершилась,
Я первый поцелуй сорвал — любви печать:
Ты — не умела отказать,
Но мне ответить не решилась.
У роковой черты последнего предела
Разлуки поцелуй похитил я, как тать:
Ты — не решилась отказать,
Но мне ответить не умела.
«Слышен осени шелест в затишьи долин…»
Слышен осени шелест в затишьи долин;
Лес пылает недужным румянцем,
Вьются призрачно нити седых паутин,
Листья кружатся бредовым танцем.
В бледном небе еще солнце ярко блестит,
Но уж холоден воздух хрустальный,
И природа о лете сгоревшем грустит,
Чуя трепет, предсмертный… прощальный.
Умирает природа. Но как хороша
Эта смерть с ее светлой печалью:
Умереть бы теперь, чтоб смещалась душа
С бесконечной прозрачною далью.
С немецкого («При дороге цветок отцветающий…»)
При дороге цветок отцветающий,
Эхо песни, в лесу потонувшее,
Легкий пар, в чистом воздухе тающий,
Это — ты, мое счастье минувшее.
Дня весеннего блеск потухающий,
Дуновение ветра уснувшее,
Ропот волн, вдалеке затихающий, —
Шлют привет тебе, счастье минувшее.
Во ржи
Прохладным утром, близ реки,
Идем мы рожью колосистой.
Росой увлажены душистой,
Во ржи синеют васильки.
И мягкой синью глубоки
Твои глаза в игре лучистой…
Прохладным утром, близ реки,
Идем мы рожью колосистой.
Я слышу дрожь твоей руки,
Как весть любви, по-детски чистой,
И тает тучкой золотистой
В душе последний след тоски
Прохладным утром, близ реки.
«Река приносит, близясь устью…»
Река приносит, близясь устью,
Все воды морю в дар живой:
Так, долгий путь кончая свой,
Пора душе, омытой грустью,
С душою слиться мировой.
Всенощная
В сгущающейся мгле задумчивого часа,
Затерян средь толпы, внимаю в забытьи
Я мирным возгласам старинной ектеньи,
Рыданью дискантов и мягким вздохам баса.
Навис кадильный дым; огни иконостаса
Мерцают сквозь его топазные струи.
Развеялись, ушли тревожных дум рои,
На сердце тишина пред кротким Ликом Спаса.
Мне ясно слышится призыв издалека:
«Придите все ко мне, чья ноша здесь тяжка,
И бремя легкое вас научу подъять Я».
Благословенье шлет простертая рука
С кровавой язвою позорного распятья…
И ясен жизни смысл. И сладостна тоска.
«В обрядном пламени дотла…»
В обрядном пламени дотла,
Курясь, истаяла смола,
Лишь дышит дым благоуханный:
Поэт угас, но стих чеканный
Звенит, как Вечному хвала.
Неизбежная встреча
Почти бегом, слуга купца
Вернулся с площади Багдада;
Дрожит, как лист; в чертах лица
Следы душевного разлада
И страх тупой в блужданьи взгляда.
«Сейчас, в базарной толкотне,
Я встретил Смерть… И по спине
Озноб прошел, как от мороза:
В ее оскале мертвом мне
В тот миг почудилась угроза.
О, господин, спаси меня!
Будь благ, не выдай грозной каре, —
Ссуди мне доброго коня:
Я ускачу и к склону дня
От Смерти утаюсь в Самарре». —
Оседлан конь. Тайком, как вор,
В глухой проулок за ограду
Слуга провел коня по саду,
Вскочил, и вмиг во весь опор
Скакун помчался по Багдаду.
Едва в пыли исчез беглец, —
Взяла хозяина досада:
— «Взгляну на Смерть!» — решил купец
И из конца прошел в конец
По пыльной площади Багдада.
Толпа сновала. Слитный гул
Гудел торговою заботой;
Кипела жизнь… Вдруг сзади кто-то
Купца невежливо толкнул:
Он обернулся с неохотой.
И что ж? Явилась Смерть ему,
С косой в руке, без покрывала.
— «Скажи, — спросил он, — почему
Угрозой мертвого оскала
Ты моего слугу стращала?»
— «Стращала?! Нет! — в ответ она. —
Я лишь была удивлена,
Что он в Багдаде на базаре,
Когда нам встреча суждена
Сегодня под вечер… в Самарре».
Тао
«На днях, заворожен дремотною волшбою,
Себя увидел я лазурным мотыльком:
То я на солнце млел, то реял над цветком,
То незабудкою прельщался голубою.
Всецело был сроднен я с новою судьбою,
И так был мой удел мне близок и знаком,
Что я совсем забыл о жребии людском…
Но вдруг, преобразясь, стал вновь самим собою.
И вот томится ум загадкою двойной:
Тогда ли, человек, я верил в сон ночной,
Что был я бабочкой с ее коротким веком,
Теперь ли, под листком забывшись на весу,
Я грежу, мотылек, что стал я человеком?..»
Так говорил друзьям великий Чуанг-Тсу.
Апостол
Вечный Рим, словно кровью, закатом окрашен.
Жертвы жаждущий крест угрожающе страшен;
Жены плачут, мужи обуяны тоской.
Но торжественно старец, без страха и скорби,
Светлый символ креста знаменует рукой,
С тихим шепотом: — «urbi et orbi». —
«Свод листвы роскошней малахита…»
Свод листвы роскошней малахита,
Ярче бронзы светится кора,
А трава богаче перевита,
Чем узор молельного ковра.
Это — храм. В его тиши охранной —
Близ Творца творение и тварь:
Каждый странник может невозбранно
Здесь воздвигнуть свой простой алтарь.
И, забыв, как праздную тревогу,
Вечный спор о Ликах Божества,
Своему Неведомому Богу
Принести бесстрашные слова.
С немецкого («Угрюмый человек с всегда печальным взором…»)
«Угрюмый человек с всегда печальным взором, —
Ромашки в тишине шептали мне, — постой,
Бродя, как тень, в тенях, играющих узором,
Ты насмерть топчешь нас в ковре травы густой».
О, нет, не пощажу. Вам буду мстить всегда я,
Чтоб, лживые цветы, страдали вы, как я:
По вашим лепесткам о счастьи мне гадая,
Беспечно солгала мне милая моя.
На мотив индусской поэзии
Скупо в сердце мне блеск свой усталый
Клонит солнце… вчерашнего дня.
И мой пыл — пустоцвет одичалый
Прежних роз, обольщавших меня.
Вновь любить, чтоб, не зная забвенья,
Лишь страдать, — я уже не могу:
Я теперь полюблю для мгновенья,
Опалю… обожгусь… и бегу.
Ты, последний, мне страстностью встречной
Отвечавший, как эхо средь скал, —
Ты мне крикнул: «Не будь бессердечной!»
Ах, возлюбленный! Если б ты знал…
«Устав гореть во мраке этом…»
Устав гореть во мраке этом,
Душа одной мечтой полна:
Угаснув, слиться с Вечным Светом,
Чьим блеском некогда она
В земную жизнь излучена.
«Расстались мы, — не я в том виноват…»
Расстались мы, — не я в том виноват.
И до сих пор, осенних дней утеха,
В душе звенит серебряный раскат
Столь памятного ласкового смеха.
Ты мне чужда, — не я в том виноват.
Чрез сумрак лет, погубленных бесплодно,
Всё тот же взор, — надежда средь утрат, —
Мерцает мне звездою путеводной.
Забыла ты… Но я ль в том виноват?
Ведь счастьем нищ, среди моих скитаний,
Как новый Крез, я сказочно богат
Сокровищем живых воспоминаний.
«Чем дальше счет веду годам…»
Чем дальше счет веду годам,
Тем примиренней дух в невзгоде, —
Я миру злобой не воздам…
Душа — как солнце на заходе:
Благословение природе
И мир жестоким городам.
Октавы
I. «Сказал Халиф, арабов вождь железный…»
Сказал Халиф, арабов вождь железный:
«Что в этих свитках, даре многих стран.
Не всё ль поведал золотообрезный
Самим Пророком данный нам Коран.
Коль то же в них — писанья бесполезны,
Когда ж иное — вредны, как обман».
И предал гневу огненной стихии
Книгохранилище Александрии.
II. «Но письменам стремится человек…»
Но письменам стремится человек
Бессмертье дать назло судьбам превратным;
И на пожар, как эхо, новый век
Откликнулся станком книгопечатным,
Чтоб рукопись в пыли библиотек
Не разрушалась тленом святотатным,
Чтоб вновь пришлец в огонь ее не вверг.
Так отомстил Омару — Гутенберг.
III. «И он мечтал в тиши над синим Рейном…»
И он мечтал в тиши над синим Рейном,
Что доступ всем он в тот откроет мир,
Где мысль свою в молчании келейном
Мудрец чеканит, словно ювелир,
Где Красотой в напеве чародейном,
Ликуя, бредят струны вещих лир
И где в пылу пророческих наитий
Творцы наук провидят путь открытий.
IV. «Прошли века. Истории укор…»
Прошли века. Истории укор
Клеймом горит на памяти Омара,
И Майнцкий бюргер дорог до сих пор
Мечтателям всего земного шара.
До спора ль тут… И всё ж, при виде гор
Ненужных книг в подвале антиквара,
Я, злясь, ворчу, что святость книги — миф
И ближе всех был к Истине — Халиф.
«Стихла буря. Мягко лижет…»
Стихла буря. Мягко лижет
Вал примолкший берег плоский
И чуть-чуть шуршит прибой.
Страсть ушла, но память нижет,
Словно бисер, отголоски
Миновавших встреч с тобой.
Напутствие. Из индусской поэзии
Последний миг. Горю в огне
Освободителя-недуга.
Спеши, дитя. Склонись ко мне,
Как роза в теплом ветре юга
Целуй, целуй… Вся жизнь — во сне,
А в смерти — радость пробуждены:
Так пусть, проснувшись, не прерву
Утех земного сновиденья
И не утрачу наяву
Твоих лобзаний наслажденья.
«Запутанные жизни мелочами…»
Запутанные жизни мелочами,
Средь суетных забот ослепшими очами
Не видим мы в лазоревой дали
Архангелов с грозящими мечами.
«Я ушел от жизненной горячки…»
Я ушел от жизненной горячки,
От извечной суеты мирской, —
Но в душе не полночь зимней спячки,
А плодовой осени покой.
Средь людей в миру пустынножитель,
Я ему ни недруг, ни судья.
Но стоит мечты моей обитель
Высоко, вне плена бытия.
Голубая тишь по поднебесью;
И под ней, на зов небес глуха,
Плещет жизнь причудливою смесью
Красоты, безумья и греха.
Но, вглядясь в разлив ее горячий,
Различаю явственней отсель
Я ее высокие задачи
И ее возвышенную цель.
Тайный смысл во всем читаю здесь я —
Мудрый смысл, незримый там внизу,
И понятна радость поднебесья
Над землей, окутанной в грозу.
«В бурной роскоши яркой вечерней феерии…»
В бурной роскоши яркой вечерней феерии
Пламя солнца горит у закатной черты —
Песня света… предсмертная песня в преддверии
Неизбежно грозящей ночной темноты.
Мягко тенью лиловой подернуты прерии;
Выси гор на снегах отражают зарю…
И, дыша тишиной в голубом повечерии,
Я молитву заветную Солнцу творю.
Но молюсь не костру раскаленной материи,
Не светилу, хранящему жизнь вещества,
А вселенскому светочу вечной мистерии,
Беззакатному Солнцу — в лице Божества.
«Звенят весельем вешним воды…»
Звенят весельем вешним воды,
Бодрит весенний аромат,
И, слыша новой жизни всходы,
В семье ликующей природы
Всему живущему я — брат.
Клятва
Покой ее лица и воск упавших рук
Ему сказали всё… Тогда, сдержав рыданья,
Обет он произнес любви и ожиданья
До новой встречи там, где нет тоски разлук.
И свято нес в душе он клятвы этой звук.
Дождался. Смерть пришла, а с нею — миг свиданья:
— «Желанный друг, сбылось. И вечность обладанья
Наградой будет нам за искус прошлых мук». —
Но в благостной игре лучей нетленно-ясных,
Среди толпы теней, таинственно-безгласных,
Не дрогнула она при радостной хвале.
И безмятежно тих был взор очей прекрасных:
Она забыла всё, что было на земле
В чреде ее тревог ничтожных и напрасных.
«Под бодрый ропот летних ливней…»
Под бодрый ропот летних ливней,
Заслышав гроз июльских гул, —
Душа светлей, бодрей, отзывней…
И снова гордые мечты в ней
Громовый голос всколыхнул.
«Неподчинимая глаголу…»
Неподчинимая глаголу,
Земли извечная тоска
Доступна Богу и отдолу
Восходит к Вышнему Престолу
При каждом вздохе ветерка.
«Есть в любви — подобье сказки…»
Есть в любви — подобье сказки;
Яркий миг ее наитья;
Непредвиденность развязки
И причудливость развитья.
Но добавлю, чужд пристрастья,
Что под стать им и развязка:
Ведь в любви — виденья счастья
Так несбыточны, как сказка.
«У жизни — мудрость, красота…»
У жизни — мудрость, красота
И страсти царственной мечта:
Их сердцем петь средь будних дел
Поэта радостный удел.
«Камин пригас. Пушась, как иней…»
Камин пригас. Пушась, как иней,
Зола повила головни,
Чуть дым клубится струйкой синей.
А за окном лежит пустыней
Чужой нам мир. И мы одни.
Простой, но близкий на чужбине,
Напев, всё тот же искони,
Ведет сверчок. В простой кручине
Мы, как в обрядном строгом чине,
Былые воскрешаем дни.
И в созерцательном помине
До боли милы нам они:
Друг, дай мне руку!.. А в камине,
Зардев, как алый блеск в рубине,
Мерцают угольев огни.
«Как прежде пел, так пой и впредь…»
Как прежде пел, так пой и впредь:
Не верь суду ханжей, что лира
Вотще бряцающая медь…
Твори, поэт. Мы знаем ведь,
Что в Красоте — спасенье мира.
«Как в своде купола, в глубоком небе — звезды…»
Как в своде купола, в глубоком небе — звезды;
И ярко их в себе затеплила река:
Заботливо зажгла незримая рука
Внизу, как и вверху, лампад лучистых грозди,
И дымкою туман полночный их повил,
Как синий фимиам пылающих кадил.
Полны высоких дум, полей душистых шири
В затишьи молятся, как в праздничный канун,
А в воздухе дрожит напев бессчетных струн,
Подобный пению ликующей псалтири:
В нем голоса всего, что дышит на земле,
Слились, созвучные, в торжественной хвале.
И, словно пробудясь от долгой летаргии,
С вселенскою душой сливается душа
И, в ней дыханием бессмертия дыша,
Внимает таинству надмирной литургии,
Свершаемой в ночи природою живой
Пред Неприступною Загадкой Мировой.
«Я иду одинокий… И слышит…»
Я иду одинокий… И слышит
Думы сердца полночный простор…
Как алмазами по небу вышит
Переливчатый звездный узор.
За рекой, словно зеркало, гладкой,
Серебрится берез береста,
И цветущей гречихою сладко
Веет сонных полей пустота.
Шелест ветра, как шепот знакомый,
Светляков голубые огни
И дыханье неясной истомы, —
Всё как прежде… в погибшие дни.
Где же ты, незабвенная?.. Где же,
Чутко слушая летнюю тишь,
Ты, как я, этой полночью свежей
О несбывшемся счастьи грустишь?..
«Прохлада утра так легка…»
Прохлада утра так легка.
Восток повит зари каемкой,
И, отвечая ей, река
Мерцает радужностью ломкой.
Уже пропели петухи;
Тумана поднялась завеса,
И зарумянились верхи
Еще нахмуренного леса.
А на селе поет рожок,
В пыли волнистой — топот стада.
Вставай. Открой окно, дружок, —
Как на заре сладка прохлада.
«Слышится радостно благовест утренний…»
Слышится радостно благовест утренний;
Радостно утром мне дышится.
Благовест… Солнце… И на сердце внутренний
Утренний благовест радостно слышится.
«Последних журавлей стремительная стая…»
Последних журавлей стремительная стая
Высоко поднялась в лучистой синеве,
С перекликанием звенящим пролетая;
Как в тонком кружеве, в редеющей листве
Сквозит березовая роща золотая.
Прозрачный ветер тих. Скользят по травам влажным
Косящатым крылом проворные стрижи;
Пыля, идут стада с мычанием протяжным,
И с тщетным рвением у брошенной межи
Воронье пугало шумит тряпьем сермяжным.
А там, за ним, вдали, так веселы размывы
Дорог, змеящихся среди пустых полей,
И ветра свежего так радостны порывы,
Что мне в курлыканьи отлетных журавлей
Невольно слышатся к скитаниям призывы.
Старинная тоска, зовя, как в путь — бродягу,
Вошла мне в сердце вновь с печалью заревой.
Таинственный недуг. Я нынче спать не лягу,
А буду слушать ночь и воли кочевой
Бессильно изживать наследственную тягу.
На страже
Когда, поверив выкликам шаманов,
Их амулетам, маскам и рогам,
Толпа ушла, забыв своих арханов,
От бога правды к призрачным богам,
От солнца жизни — к сумеркам туманов,
От чистых вод — к болотным берегам,
Тогда душа отвергла яд обманов:
Бесстыдный пляс, курения дурманов,
Бессмысленный косноязычный гам
И дикий ритм трещащих барабанов;
Для вычурных и пестрых истуканов
Я петь не стал, не пал я к их ногам,
Не осмеял молитвенных пэанов,
Не смял цветов, родных родным лугам,
И растоптать священных талисманов
Не мог на радость радостным врагам.
Вернулся я в моленные дубравы,
Где песни птиц и ветра тихий гул,
И в храме лип, на жертвеннике славы
Забытый пламень ревностно раздул.
Огонь горит. Я на алтарь высокий
Плету венки, в них бережно храня
Медовый дух и нив живые соки;
Моих псалмов задумчивые строки
Поют о Вечном, с Вечностью родня.
И пусть кликуш я слышу суд жестокий,
Пусть чернь хулит мой подвиг и меня —
Не дрогну я, гоним, как все пророки:
Прекрасный Образ, тайный и далекий,
Всё ближе брезжит, властно в высь маня,
И мой огонь бросает в мрак глубокий
Маячный свет… Я чую, — близки сроки.
Мой бог грядет, победно тьму гоня…
Взгляну иль нет в лицо восходу дня,
Но счастлив я, хранитель одинокий
Священного бессмертного огня.
Молитва Господня. Переложение
Отец наш. Имя Твое да святится;
Да будет Царство Твое; да творится
И в дольнем мире, средь скорби и тьмы,
Как в небе, Воля святая Господня.
Наш хлеб насущный нам дай на сегодня,
Прости нам наши грехи, как и мы
Прощаем ближним своим прегрешенья,
И не введи нас в соблазн искушенья,
Но духа злого от всех нас отринь.
Зане Твоя есть и Сила, и Слава, —
Отца, и Сына, и Духа Держава,
Отныне, присно, вовеки. Аминь.
«Справляя роскошно и бодро…»
Справляя роскошно и бодро,
Как праздник, по лету помин,
Смеется осеннее вёдро,
Качает серьгами рябин.
В цветистом наряде дубравы,
Как кружево четко-сквозист,
Сверкает и медный, и ржавый,
И пламенем рдеющий лист.
А небо так ласково сине,
Так тонко сквозят облака,
Так нежно-прозрачна в лощине
Насквозь голубая река.
Высоко-высоко, курлыча,
Летит караван журавлей;
На сердце от звонкого клича
Мечты и стремленья смелей.
И солнце, везде разлитое,
Смеется в поющей душе,
Светясь, как вино золотое
В отзывно звенящем ковше.
На переломе
В душе ни ропота, ни горьких сожалений…
Мы в жизни знали всё. Мечтавшийся давно
Расцвет искусств — был наш; при нас претворено
Прозрение наук — в триумф осуществлений.
Мы пили творчества, любви, труда и лени
Изысканную смесь, как тонкое вино,
И насладились мы, последнее звено
В цепи взлелеянных веками поколений.
Нахлынул мир иной. С ним — новый человек.
Под бурным натиском наш утонченный век
В недвижной Красоте отходит в область мифов.
А мы, пред новизной не опуская век,
Глядим на пришлецов, как в древности на скифов
С надменной жалостью смотрел античный грек.
«Неуклонно, хотя и неспешно…»
Неуклонно, хотя и неспешно,
Солнце жизни идет на закат,
И сознанье томит безутешно,
Что с пути невозможен возврат.
Но, душа, не ропщи своевольно
И, в предчувствий вечной зари,
В час урочный, светло и безбольно,
Как закатная грусть, отгори.
«Мечту души на праздник горний…»
Мечту души на праздник горний
Манят забытые пути,
Но косной плоти цепки корни,
И от земли нам не уйти.
О, свет запретный Славы в Вышних.
Он только будит здесь, во мгле,
Больной огонь желаний лишних,
Неутолимых на земле.
Суд. На мотив Индусской Поэзии. Неизвестного поэта
В чем винили его — никогда не пойму:
Правда часто от женщины скрыта…
Но была его юность защитой ему —
Золотая, святая защита.
Эта юность, со знойной истомой очей,
С нежной, солнцем пронизанной кожей, —
Его силой была, говоря без речей,
Что дары бытия тем щедрей и ценней,
Чем безумное сердце — моложе:
Юность дышит полней, юность мыслит вольней,
Горячей любит юность… И кто же
Не простит ей падений хоть тысячи дней
И греха целой тысячи страстных ночей
На усыпанном розами ложе.
Зал судилища был неприветно-угрюм,
Судьи-старцы — спокойны и строги:
В них сердца без страстей, искусился их ум
Мудрым опытом долгой дороги.
И, как в светлом недвижном затоне вода,
Ясен дух их на жизненном склоне…
А за ним ворвалась своевольно сюда
Радость жизни за счастьем в погоне.
Он принес за собой волхвованье весны
И загадочных джунглей дыханье,
Снежно-чистых жасминов душистые сны
И реки голубой колыханье;
Пряный запах земли с нововзрьггых борозд,
И росу с огородной полоски,
И лобзанья, и бред под охраною звезд,
И неназванных ласк отголоски.
Он победно встревожил нахмуренный зал
Гордым зовом в манящие дали:
Он на поиски счастья и битв призывал…
И его старики оправдали…
Светило мертвых
Убелила дорогу пороша.
С хрустом давит снежинки каблук,
И, встревоженно ветви ероша,
Ловит роща прерывистый звук.
Жутко светится бездна ночная;
И, тоскливо будя тишину,
Глухо воет собака цепная
На скользящую в небе луну.
А луна за туманностью зыбкой,
В многоцветном лучистом венце,
Чуть плывет с нехорошей улыбкой
На широком и плоском лице.
Ее мертвенный блеск беспокоен
И неверен на новом снегу…
Я сегодня враждебно настроен
И мириться с луной не могу.
В тусклом диске, всемирно воспетом,
Могут только больные умы
Обольщаться безжизненным светом,
Ловко взятым у солнца взаймы.
Этот призрак с усмешкой дурною —
Светоч мертвых, встающих с кладбищ,
Чтоб о солнце мечтать под луною
На порогах их душных жилищ.
Ощетинившись, воет собака…
Поджимает испуганно хвост…
Там, вдали, на краю буерака
Бледно блещет крестами погост.
И луна, ухмыляясь с бесстыдством,
Над могилами медлит слегка…
Проходя, на нее с любопытством,
Словно дети, глядят облака.
В зеркале
Укрыв пытливый взор за сенью длинно стрелой
Ресниц приспущенных, глядишься ты в трюмо…
Тебе неведом стыд, порочности клеймо, —
Как всё Прекрасное, безгрешно это тело.
Оно при блеске свеч в стекле сияет смело,
Как кисти гения нетленное письмо;
Ликует, кажется, и зеркало само,
Что отразить тебя оно в себе умело.
А я не нахожу, взволнован и смущен,
Ни слов восторженных, ни ласковых имен,
Так в раздвоении виденье иллюзорно:
Не снившийся ль Творцу во глубине времен
Прообраз Красоты, единой, неповторной,
Здесь, в грезе наяву, двукратно повторен.
Полет
За полями под полной луною,
Там, где дымкой покрыты холмы,
Раскрывается ночь предо мною
Беспросветною пропастью тьмы.
Словно лунного света завесу
Я закрыл за собой и стою,
Приступив безысходно к отвесу,
На повисшем над бездной краю.
Тишиною безжизненной полный,
Предо мной океан пустоты
Глухо движет беззвучные волны
Безначальной немой темноты.
По пучине ее безответной,
Властно брошен в безудержный бег,
Слепо мчится над глубью бессветной
Мирозданья бескрылый ковчег.
Мне в лицо веет ветер полета.
И я знаю, что с ним унесен
Я в безвестность, вне тленного гнета,
Вне пространства и хода времен.
Я один в запредельном блужданьи…
Всё смесилось, как в двойственном сне:
Или я растворен в мирозданьи,
Или всё мирозданье — во мне.
И, бесследным путем в бесконечность
Уносясь всё вперед, без конца,
Я вливаюсь в открытую вечность —
В присносущую душу Творца.