Иван Калита
Стихотворение «Иван Калита» впервые было напечатано в газете Р.С.Т. (рцы слово твердо) в июне 1936 года.
Б.З<авалишин>.
Чтя завет Петра-Митрополита,
Строит храм Успенья Калита,
И для князя набожного скрыта
В деле зодчества — великая мечта.
Помнит он, как пастырь величавый,
Правды свет пред Божиим лицом,
Предсказал Москве годины славы
Пред своим осознанным концом:
«Если ты, — сказал он, — князь, построишь
Здесь в Кремле Пречистой Деве храм,
И меня в нем, сын мой, упокоишь, —
То прославишься среди князей ты сам,
Возвеличатся сыны твои и внуки,
А Москва в грядущие года,
Взяв бразды Руси надежно в руки,
Подчинит другие города.
И, запав, владеет Иоанном
Тот наказ блаженного Петра:
Так сиял, в блистаньи свыше данном,
Старца лик у смертного одра,
Так дышали силою пророка
Предвещанья чудного слова,
Точно он, читая тайны рока,
Видел въявь, что властвует Москва.
Чтя завет Петра-Митрополита,
Строит храм Успенья Калита…
Широко казна его открыта,
Вся Москва на подвиг поднята;
Гомоня, как шумным роем осы
Голоса в Кремле гудят с утра,
День деньской грохочут камнетесы,
Не смолкает грохот топора.
И кипит, и спорится работа;
Между сводов, арок и колонн
Там и сям уж блещет позолота,
Мягко светит живопись икон.
Вырастает княжьим попеченьем
Дивный храм могучей красоты,
Становясь всё ярче — воплощеньем
Заповедной думы Калиты.
Так Москвы хозяин скопидомный,
Строит он с терпеньем и трудом
Храм иной — могучий и огромный
Храм единства, славы Русской дом.
Как судья князей в удельной травле,
Как за Русь ходатай в злой орде,
Как Твери соперник в Перьяславле, —
Мысль одну лелеет он везде.
Год за годом, твердый, скрытый, смелый,
Землю он сбирает в горсть одну,
Прибирает под руку уделы,
Грош к грошу растит Москве казну.
Господина Новгорода вече,
Вольный Псков и гордую Рязань
Он смирил; он близко и далече
Простирал карающую длань
На князей в междоусобьи дерзком.
А меж тем расчетливой сумой
Прикупил и Галич с Белозерском,
Перемышль и Углич с Костромой.
Но себе ни славы, ни почета,
Ни богатств не ищет Калита, —
О Москве — одна его забота,
О Руси — одна его мечта.
Как собор украшен многоглавый
Выше всех единою главой,
Так и Русь на благо и для славы
Быть должна возглавлена Москвой.
Киев, Тверь и Новгород Великий,
Минск, Волынь, Смоленск, Рязань и Псков
Под жезлом Московского владыки
Создадут на долгий срок веков
Русь одну: Русь Веры Православной,
Русь родных Угодников святых,
Русь Царей в их милости державной,
Русь былин прекрасных и простых;
Русь, тот край, где царская порфира —
Страх врагам, друзьям надежный щит,
Пред лицом дивящегося мира
Сто племен в одно соединит.
Пусть от глаз людских судьба сокрыта,
Но горит в Кремле свеча-мечта —
В память слов Петра-Митрополита
Строит храм Успенья Калита.
Ворон. Эдгар Аллан Поэ
Посвящаю Борису Аркадьевичу Завалишину.
Декабрь 1936 г. Нью Иорк.
Сила поэмы Эдгара Поэ «Ворон» кроется не только в глубине мысли и чувства, в изумительной форме и звучности, но и в удачном подражании карканью ворона слогом «ор» в слове “nevermore” — никогда.
Это последнее обстоятельство значительно усложняет задачу переложения стихов на русский язык, при условии сохранения доминирующей рифмы.
Единственный существующий перевод, в котором сохранена в части строф рифма «ор», принадлежит Алталене (псевд.). Но он разреши!; задачу сохранением в русском тексте английского слова “nevermore”, что, при многих достоинствах перевода, всё же является натяжкой.
Перевод Г. В. Голохвастова, по мнению знатоков Эдгара Поэ и русской литературы, представляет большое достижение в передаче и сохранении свойств подлинника.
Перевод «Ворона» впервые был напечатан в газете Р.С.Т. в марте 1938 года.
Б.З.
Раз, когда в ночи угрюмой я поник усталой думой
Средь томов науки древней, позабытой с давних пор,
И, почти уснув, качался, — вдруг, чуть слышный звук раздался, —
Словно кто-то в дверь стучался, в дверь, ведущую во двор.
«Это гость», пробормотал я, приподняв склоненный взор, —
«Поздний гость забрел во двор».
О, я живо помню это! Был декабрь. В золе согретой
Жар мерцал и в блеск паркета вкрапил призрачный узор.
Утра ждал я с нетерпеньем; тщетно жаждал я за чтеньем
Запастись из книг забвеньем и забыть Леноры взор:
Светлый, чудный друг, чье имя ныне славит райский хор,
Здесь — навек немой укор.
И печальный, смутный шорох, шорох шелка в пышных шторах
Мне внушал зловещий ужас, незнакомый до сих пор,
Так, что сердца дрожь смиряя, выжидал я, повторяя:
«Это тихо ударяя, гость стучит, зайдя во двор,
Это робко ударяя, гость стучит, зайдя во двор…
Просто гость, — и страх мой вздор»…
Наконец, окрепнув волей, я сказал, не медля боле:
«Не вмените сна мне, сударь иль сударыня, в укор.
Задремал я, — вот в чем дело! Вы ж стучали так несмело,
Так невнятно, что не смело сердце верить до сих пор,
Что я слышал стук!»… — и настежь распахнул я дверь во двор:
Там лишь тьма. Пустынен двор…
Ждал, дивясь я, в мрак впиваясь, сомневаясь, ужасаясь,
Грезя тем, чем смертный грезить не дерзал до этих пор.
Но молчала ночь однако; не дала мне тишь ни знака,
И лишь зов один средь мрака пробудил немой простор…
Это я шепнул: «Ленора!» Вслед шепнул ночной простор
Тот же зов… и замер двор.
В дом вошел я. Сердце млело; всё внутри во мне горело.
Вдруг, опять стучат несмело, чуть слышней, чем до сих пор.
«Ну», сказал я: «верно ставней ветер бьет, и станет явней
Эта тайна в миг, когда в ней суть обследует мой взор…
Пусть на миг лишь стихнет сердце, и проникнет в тайну взор:
Это — стук оконных створ».
Распахнул окно теперь я, — и вошел, топорща перья,
Призрак старого поверья — крупный, черный Ворон гор.
Без поклона, шел он твердо, с видом лэди или лорда,
Он, взлетев, над дверью гордо сел, нахохлив свой вихор —
Сел на белый бюст Паллады, сел на бюст и острый взор
Устремил в меня в упор.
И пред черным гостем зыбко скорбь моя зажглась улыбкой:
Нес с такой осанкой чванной он свой траурный убор.
«Хоть в хохле твоем не густы что-то перья, — знать не трус ты!»
Молвил я, — «но вещеустый, как тебя усопших хор
Величал в стране Плутона? Объявись!» — Тут Ворон гор:
«Никогда!» — сказал в упор.
Я весьма дивился, вчуже, слову птицы неуклюжей, —
Пусть и внес ответ несвязный мало смысла в разговор, —
Всё ж, не странно ль? В мире целом был ли взыскан кто уделом
Лицезреть на бюсте белом, над дверями — птицу гор?
И вступала ль птица с кличкой «Никогда» до этих пор
С человеком в разговор?
Но на бюсте мертвооком, в отчуждении одиноком,
Сидя, Ворон слил, казалось, душу всю в один укор;
Больше слова не добавил, клювом перьев не оправил, —
Я шепнул: «Меня оставил круг друзей уж с давних пор;
Завтра он меня покинет, как надежд летучих хор…
«Никогда!» — он мне в отпор.
Поражен среди молчанья метким смыслом замечанья,
«На одно», — сказал я — «слово он, как видно, скор и спор, —
Жил с владельцем он, конечно, за которым бессердечно
Горе шло и гналось вечно, так что этот лить укор
Знал бедняк при отпеваньи всех надежд, — и Ворон-вор
«Никогда» твердит с тех пор.
Вновь пред черным гостем зыбко скорбь моя зажглась улыбкой.
Двинув кресло ближе к двери, к бюсту, к черной птице гор,
В мягкий бархат сел тогда я, и, мечту с мечтой сплетая,
Предавался снам, гадая: «Что ж сулил мне до сих пор
Этот древний, черный, мрачный, жуткий Ворон, призрак гор,
«Никогда» твердя в упор?
Так сидел я полн раздумья, ни полсловом тайных дум я
Не открыл пред черной птицей, в душу мне вперившей взор.
И в догадке за догадкой, я о многом грезил сладко…
Лампы свет ласкал украдкой гладкий бархатный узор, —
Но, увы! на бархат мягкий не приляжет та, чей взор
Здесь — навек немой укор.
Вдруг, поплыли волны дыма от кадила серафима;
Легкий ангел шел незримо… «Верь, несчастный! С этих пор
Бог твой внял твое моленье… Шлет он с ангелом спасенье —
Отдых, отдых и забвенье, чтоб забыть Леноры взор!..
Пей, о, пей же дар забвенья и забудь Леноры взор!».
«Никогда!» — был приговор.
«Вестник зла!» — привстал я в кресле, — «кто б ты ни был, птица ль, бес ли,
Послан ты врагом небес ли, иль грозою сброшен с гор,
Нелюдимый дух крылатый, в наш пустынный край заклятый,
В дом мой, ужасом объятый, — о, скажи мне, призрак гор:
Обрету ль бальзам, суленый Галаадом с давних пор?»
«Никогда!» — был приговор.
Вестник зла!» — молил я, — «если ты пророк, будь птица ль, бес ли,
Ради неба, ради Бога, изреки свой приговор
Для души тоской спаленной: в райской сени отдаленной
Я святой и просветленной девы встречу ль ясный взор, —
Той, кого зовет Ленорой чистых ангелов собор?..»
«Никогда!» — был приговор.
«Будь последним крик твой дикий, птица ль дух ли птицеликий!
Сгинь! Вернись во мрак великий, в ад, где жил ты до сих пор!
Черных перьев лжи залогом здесь не скинь, и снова в строгом,
В одиночестве убогом дай мне жить, как до сих пор…
Вынь свой жгучий клюв из сердца! Скройся с бюста, призрак гор! «Никогда!» — был приговор.
И недвижим страшный Ворон всё сидит, сидит с тех пор он,
Там, где белый бюст Паллады вдаль вперяет мертвый взор…
Он не спит… он грезит, точно демон грезою полночной…
В свете лампы одиночной тень от птицы мучит взор…
И вовек из этой тени не уйти душе с тех пор:
«Никогда!» — мне приговор.
Покаянное письмо
«Покаянное письмо было ответом-шуткой на упрек за опоздание с передовой статьей для газеты Р.С.Т. Печатается впервые, как образец легкости, с которой Георгий Владимирович владеет стихом на задуманную рифму.
Б.З.
Добрый друг мой, Борис, сын Аркадия!
Сам себя в своих винах виня,
Умоляю тебя, Бога ради, я:
Не сердись, не гневись на меня.
Ведь бумаги не меньше тетради я
Измарал, — да не вышла статья,
Так как, друг мой Борис, сын Аркадия,
Вновь в упадке был временно я.
Подошла та нелепая стадия,
Когда жизни теряется смысл,
И когда, друг Борис, сын Аркадия,
Я бываю подавлен и кисл.
Что унынье и косность — исчадия
Слабоволья, я знаю, но всё ж
Их сношу, друг Борис, сын Аркадия,
Как в клубок завернувшийся еж.
Но, как видно, для противоядия,
Кстати гостя судьба мне дала:
Словно врач, друг Борис, сын Аркадия,
Прибыл общий наш друг — Магула.
Свойства дружбы таинственней радия.
Не она ль Галаадский бальзам?
Не она ль, друг Борис, сын Аркадия,
Бытия открывает Сезам?
И вот снова на жизненной глади я
Всплыл из омута сплина, и рад,
Добрый друг мой Борис, сын Аркадия,
В Р.С.Т. сделать в августе вклад.
Но дабы из волос моих пряди я
Здесь не дергал, душой изболев,
Напиши, друг Борис, сын Аркадия,
Что сменил ты на милость свой гнев.
21 июля, 1936 г. Locust Valley, L.I.
Полуоправдание. (Ответ критику)
1
Полу-милорд, полу-купец,
Полу-мудрец, полу-невежда…
2
…………….а вот
Полу-журавль и полу-кот.
3
И счастья баловень безродный
Полудержавный властелин.
Стихотворение «Полуоправдание» было написано 28 ноября 1931 года в ответ критику, осудившему не столько содержание сборника «Полусонеты», сколько самое название или даже слово, определяющее форму стихотворений. «Полуоправдание» является лишним подтверждением мастерства Г. В. Голохвастова в пользовании русским словом для передачи мысли (шутливой или глубокой) в художественной форме.
Б.З.
Обруган в пух и прах, судье с полупоклоном
Хочу, полусмеясь, сказать на суд в ответ,
Что я в намек и в яд, полусокрытый в оном,
На полуслове вник и понял весь секрет:
Полупрозрачно мне был дан в укоре строгом
Полуневежды чин… Смиряюсь — я не горд…
Но всё ж, хоть Пушкин был и будет полубогом,
Не страшен мне ничуть его полу-милорд.
Пусть я полу-поэт и средь поэтов парий,
Застряв в полугоре при всходе на Парнас,
Но ярославский слух мой «полу» чтит исстари
И полусотню их лелеет про запас.
Так под запрет идя, я счел бы полумерой
Один полусонет похерить; но могу ль
Я полушарье крыть с испуга гемисферой,
Иль полуостров звать со страху пенинсуль.
Нет! нет…. «Полу-журавль» милей таких увечий.
Не зря ведь русский труд полутора веков
За полушагом шаг теснил из русской речи
Весь полубарский шик смешенья языков.
И вот, страны родной изгой полуопальный
И только полугость в получужих краях,
Я до полуночи на полулист начальный
Всё новые слова вносил в полусердцах.
Полузабытый Даль — маститый мой сотрудник:
В нем много добрых слов; там встретим полутон,
Отметим полупух, получулки, полудник…
Мне могут возразить, что дик «полуопон»,
Что в редкость полупар и утки полукряквы,
Что полуповод стар, что чужд нам полуплуг,
Но полусаблю всё ж не выведете в брак вы,
Вы полубархат взять не в силах на испуг.
Я верю, Пушкин сам, блеснув «полудержавным»,
Любил полузипун на русском мужике
И грамоты царей с письмом полууставным
И с полудюжиной печатей на шнурке.
А нам, не люб ли всем нам снег полуаршинный?
В походе знали мы в полупути привал,
По полугодиям жизнь вел школ уклад старинный,
Ценил, покаюсь вам, я полуимперьял.
В церквах любил я тишь напевов полугласных
И полутемный Лик с всеблагостью в очах,
Дрожащий полусвет лампад иконостасных,
И полуталый воск, оплывший на свечах.
В своем полку родном любил я полуроту
(Как, верно, Фет-улан свой полуэскадрон),
Полуденных часов кипучую работу
И получасовой дневной, бодрящий сон.
Любил я лагеря под Красным полуссылку
И летний Петербург, в жару полупустой,
В «Аквариум» наезд, вина полубутылку
И с полухмеля шум пирушки холостой.
Как в полусне, поднесь я грежу о цыганах…
От полувечера до утренней росы
Чавалов истовых в усах, в полукафтанах,
Полупропитые, гудящие басы.
В их песне то разгул кочевья полудикий,
То с полутакта, вдруг, щемящая печаль…
А в полумраке смех… и дерзко мечет блики
Цыганки пляшущей цветная полушаль.
Полупорожние покинуты бутылки,
И в полузабытьи играет кровь живей —
Полураскрытых губ так нежит трепет пылкий,
Так близок полукруг изогнутых бровей.
От дрогнувших ресниц упали полутени,
А где-то в глубине полусмеженных глаз
Зарницей блещет страсть с налетом полулени,
И кроется посул в загадках полуфраз.
Полуживая быль… Но сразу от цыганок
Я, полуночник, в даль стремлюсь в моей мечте:
Мне снится лента рельс… ряд станций… полустанок…
И вот от дома я уже в полуверсте.
Вот полупьяный Клим, в рубахе без поддевки
(Иль в полушубке Клим, коль дело по зиме),
Сажусь… удар вожжей, и лихо полукровки
Со звоном бубенцов уж мчатся в полутьме.
В полудороге спуск; река за перелеском,
По зыби, не спеша, ползет полупаром, —
А полулунья серп мерцает бледным блеском,
И полусумрак весь пронизан серебром.
Но дом наш полумертв… В нем шумы, шорох, шелест.
Как полувнятный сказ минувших катастроф;
Уж полусгнивший пол в пустынном зале щелист,
Полуистлев, повис в клочках обойный штоф.
А здесь… давно ли здесь, полураздетый в спальне
При полумесяце я грезил… Жизнь прошла…
И полувековой души мечты печальней,
Как полугара хмель лет память тяжела…
И, полулежа, я по хмелю, вдруг, в затишьи
Душой затосковал… Смирновки полуштоф
Так ясно стал в уме, что чуть на полустишья
Не бросил я своих полупечальных строф,
Решив, что «полу» вздор, что правы вы в оценке,
И что исход один: хороший полувзвод —
Без жалости Полубояриновых к стенке
И Полуектовых без милости в расход.