Гибель Атлантиды: Стихотворения. Поэма — страница 5 из 21

Владимиру Степановичу Ильяшенко

Хочу, мой друг, почтить те часы задушевности,

Когда с тобой вдвоем уносились мечтой

От скучных будней мы к незапамятной древности,

Туда, где мир легенд — как мираж золотой.

Змеясь в горах, в лесах и в пустынях молчальницах,

Сквозь тлен вела нас цепь знаменательных вех:

Под лавой ряд колонн, письмена в усыпальницах,

В пещерной тьме чертеж и средь джунглей кромлех.

Единый веял дух с пепелищ созидания,

Дышала жизнь одна в запустеньи руин;

Родились силой уз и преемством предания

Сумер, Египет, Крит, Джамбудвина и Син.

Манила истин весть за обрядностью жреческой;

Шептал о правде миф. Всех божеств Пантеон

Сливался в мысль одну для души человеческой:

В ней зрел бессмертья сон… нерастраченный сон…

Он смертным снился встарь лишь в тиши одиночества,

Но вечный смысл его пред тобой был раскрыт;

Познав мистерий суть, прозревая пророчества,

Всё в глубь ты звал меня, проводник-следопыт.

Ты шел и вел всё в даль за мечтой человечества.

Как мощь прибоя, рос откровений наплыв…

И вдруг воскресло всё… Словно зов праотечества,

Из бездн дошел до нас Атлантиды призыв.

Возник блаженный край. И чудесно-загадочный,

Соблазна полный, всплыл мужеженственный Лик…

О, этот древний бред! В нем восторг лихорадочный,

В нем дум мятежных вихрь, в нем созвучий родник.

Единству гимн гремел в первобытной напевности,

И только вторил я сладкозвучной волшбе…

Прими! Я грезу-быль, завещание древности,

Тобой добытый клад, посвящаю тебе.

26 ноября 1935 года Нью-Йорк

I.ЧАРЫ АТЛАНТИДЫ

Deep into that darkness peering, long I stood there

wondering, fearing,

Doubting, dreaming dreams no mortal ever dared

to dream before…

Edgar Allan Poe

«Стемнело. Вечер короткий угас…»

Стемнело. Вечер короткий угас;

Владеет полночь умолкнувшим домом.

А я, бессонный, в задумчивый час

Склоняюсь вновь над разогнутым томом

Трудов Платона. Как прежде, опять

Я внемлю старцу, но с новым подъемом

Теперь пытаюсь прозреть и понять

Впервые что-то в рассказе знакомом.

Так внятен сердцу преданья язык,

И брезжит даль, где небесных владык

Пронесся гнев сокрушающим громом:

Там Атлантиды пленительный лик,

Подобный сфинксу, загадкой возник,

Маня улыбкой с печальным изломом.

И, знаньем гордый, наш мир обольщен

Мечтой чудесной, родной испокон.

Но в грезе этой не сказки прикраса,

Не бред, а быль. Не со всех ли сторон

В потемках мифов, в намеках письмен

Мы слышим весть о потомках Атласа?

И прах развалин, и тлен похорон

Их жизнью веют; их след сохранен

У дельты Нила, в глуши Гондураса,

Близ волн Бискайских, где жил кро-маньон,

И там, над Тигром, где правил Саргон,

Где встарь к дворцу с зиггуратом терраса

Вздымала лестниц и сходов уклон;

Поднесь, как эхо, их быт отражен

Чертой нежданной в быту папуаса,

Их мыслью в солнце Атон воплощен,

И в мудрость Вед, в изощренный канон,

Их дух вковал вдохновенный Виаса.

И странно дорог и близок мне он,

На утре жизни приснившийся сон:

Блаженный край; величавая раса —

Венец творенья, праматерь племен…

И — смерть… Всё так же горит Орион,

Всё так же ярки огни Волопаса,

Но дивный Остров стихийно сметен…

То суд ли Божий? Природы ль закон?

Никто не знает! Оракул Парнаса

Молчит, не выдав ни дел, ни имен;

Молчат пророки древнейших времен,

Не помнит странник из Галикарнаса

О том, что слышал в Саисе Солон,

И даже сам провозвестник Платон

Скрывает правду последнего часа…

И вновь, и вновь я, внимательный чтец,

Вникаю в повесть, в тревожный конец,

Где, в страшный срок воздаянья, мудрец

Приводит нас на совет чрезвычайный,

Когда в престольном чертоге небес,

Откуда мир открывался бескрайный,

Воззвал к богам о возмездьи Зевес.

Но прерван сказ. Обаяние тайны —

Как тишь во храме за шелком завес…

Зачем же смолк ты, сокрытых чудес

Последний в мире наследник случайный?

На чем прервал летописную нить?

Какую правду не смел возвестить?

Ответа нет. И рассудок холодный

Еще сегодня доказывал мне,

Что стал легендой пра-остров подводный,

Что в думах наших о дивной стране

Напрасно ставим всё тот же вопрос мы,

Когда над жертвой пучины веков

Пучина вод разметала, как космы,

Седые гривы лохматых валов,

И лишь тоскливый напев панихиды

Порывы бурь безымянно поют

Над черной бездной, где быль Атлантиды

Нашла навеки последний приют.

Пусть гордый разум был прав непреложно!

Но в полночь к сердцу прихлынула рать

Надежд крылатых, и в близости ложной

Мечте казалось легко и возможно

Сломать на свитке запретном печать…

Хочу! Я должен, мне надо узнать!

Мне шепчет память, мерцая украдкой,

Что в древнем мире с далекой загадкой

Я властно скован незримым звеном,

Что в эту полночь о близком, родном

Мой дух тоскует в разлуке и сладкой

Мечтой живет, что придет череда

Для встречи новой!.. — Но где и когда?..

А в мертвом свете у лампы настольной

Всё так же ждет недомолвка страниц,

И мысль над нею томится невольно,

Будя немое молчанье гробниц…

Узнать! Издревле забытую повесть

Узнать я вправе! Бессмертная совесть

Укор твердит мне. Какой же виной

Я встарь навлек приговор Немезиды,

Чтоб мог с тех пор тяготеть надо мной

Безвестно-страшный конец Атлантиды?!.

Я грежу… В книге, как в тайном письме,

Сквозь строки букв, словно яркие маки,

Огнем горят начертанья и знаки.

И бред ли вызвал виденья в уме,

Иль я читаю прошедшее в книге,

Но древний мир мне открылся во тьме,

Из бездн исторгнут в насильственном сдвиге.

Всё то, что знало и смерть, и распад,

Встает из гроба под властью наитья,

И вновь столетий потухших события

Руслом пройденным струятся назад:

Идут, как волны, и против теченья

Текут к истокам зоны земли,

Мечты вселенной опять расцвели,

Полны былой красоты и значенья.

И, словно глядя в волшебный хрусталь,

Я вижу мира прожитую даль.

Исчезли чудом пространство и время;

Мне виден путь человечества — весь:

От благ житейских, достигнутых здесь,

До зорь, согревших начальное семя

Всемирной жизни. И пестрая смесь

Картин цветет пред расширенным взором

Единым, тканым в эфире узором.

Бушуют ветры, огонь и вода.

Но люди стойки; и жизни побеги

Победу воли, ума и труда

Несут от мрака ночного и льда

К вершинам славы, познанья и неги:

В пустынях прежних шумят города,

По горным кручам кочуют стада,

В морях враждебных бесстрашно набеги

К безвестным странам свершают суда,

И ход тяжелый скрипучей телеги

Упорно в чащи врезает свой след;

Горит религий восторженный бред,

Дрожат на лирах созвучья элегий,

И сонмы старцев в затишьи бесед

Чеканят мудрость для Библий и Вед.

Но жутко слиты химеры утопий,

Искусств и знанья изысканный культ

С огнем пожаров, с угрозою копий

И грузным лётом камней с катапульт.

Идут фаланги; грохочут квадриги.

Дают отпор легионам — орды.

Защита чести под знамя вражды

Зовет вассалов; во имя религий

На брань скликают и Крест, и Луна;

И в жажде славы Цари и Стратиги

На бой ведут за собой племена.

Народ встает на народ… И война

Заветы правды попрала и стерла.

Весь мир охвачен похмельем борьбы.

Звучат напевы походной трубы,

Дымятся пушек нагревшихся жерла,

Земля и воздух дрожат от пальбы,

Сшибаясь, кони встают на дыбы,

И, словно вопль из единого горла,

Несутся стоны, проклятья, мольбы.

Бессильны в храмах орган и молитвы,

И гибнет труд человеческих дел,

Когда на грудах растерзанных тел

Решают кровью безумные битвы

Царей и царств мимолетный удел.

В кипении буйном, в смятеньи великом

Всплывают явью виденья веков,

Неся с собою, в сплетении диком,

Торговли гомон с воинственным кликом,

С призывом отрасти — молитвенный зов.

Всё ближе, ярче, яснее виденья,

Всё громче, громче нахлынувший гул,

И нет меж мной и былым средостенья:

Уже в лицо мне порывом дохнул

Далекий ветер чужих поднебесий,

И в душу влил, в одуряющей смеси,

С других земель и с иных берегов —

Дымок согретый людских очагов,

И теплый пар первоподнятой нови,

И нард курений, повивших алтарь,

И чад пожаров, и пороха гарь,

И душный запах дымящейся крови.

Он мой, он мой, этот явственный вздох!

Преграды пали, и сроки созрели:

Живой вне жизни, как древний Енох,

Вхожу я в призрак минувших эпох.

Мой зов услышан! Теперь неужели

Мне правды жданной не скажут века?

Где ж ключ к Познанью? Пора! Я у цели

И тайны темной разгадка близка.

Теперь с надеждой, внезапно зажженной,

Устав просить, как я прежде просил,

Я только жажду. Дрожат напряженно

Все струны в сердце, исполненном сил.

Я весь в едином желаньи до боли,

Я весь в одном устремленьи души;

А звучный голос настойчивой воли

Внушает властно: — «Начав, заверши!

Желай и будет! Ты избран — исполни!..»

И вот… вот грянул раскат громовой,

Зарделось небо; от пламени молний,

И ночь прожег ураган роковой, —

Взметая звезды, как дождь огневой.

То гнев ли Неба? Предсказанный час ли

Призыва громких архангельских труб?

Но вихрь промчался, и тая, как клуб

Тумана тает, виденья погасли;

С бессильным криком, сорвавшимся с губ,

Язык мой замер; мой слух, словно воском,

Беззвучьем залит, и взор мой ослеп;

Не дрогнет тишь ни одним отголоском,

Нависший мрак — замурованный склеп.

Умолкнув, сердце во тьме безглагольной

Стоит, как жернов, уставший молоть,

И, точно пепла сухая щепоть,

Без, тленья, в быстром распаде, безбольно

В летучий прах рассыпается плоть.

Не это ль смертью зовем до сих пор

Привычный мир ощущений потух,

И стал свободен очнувшийся дух

От уз непрочной, коснеющей формы,

А взор бесплотный извне обращен

Опять к виденьям отживших времен.

Из далей снова столетья-минуты

Скользят, как цепь неразрывных колец;

Былое живо — бессмертный мертвец:

Народов гордость и рабские путы,

Любовь и скорби бессчетных сердец,

Триумфы, распри, удачи и смуты,

Ценой падений — познанья венец,

И труд бесплодный, нуждою пригнутый.

Чреда событий: Столетья-минуты

Бегут, как цепь неразрывных колец:

Бегут и гибнут. Вот грозный Кортец,

И царства Майев несчастный конец;

Вот Крест Голгофы, позорный и лютый;

Уста Сократа над чашей цикуты,

Псалмы Давида средь стада овец,

Египет — тайн нераскрытых творец,

И Ур-прапращур… Столетья-минуты

Бегут, как цепь неразрывных колец.

А там, там дальше, где, с бурями споря,

В просторе мрачном шумит океан,

Исходит Остров зеленый из моря,

И древний город, как страж-великан,

Стоит в сединах величья и бедствий.

И воздух дрогнул при клике: «Ацтлан!»

Что это? Зов?.. И не сам ли приветствий

Привычный клич я бросаю в туман?

Ацтлан, Ацтлан!.. И, как отклик, оттуда,

Из этих далей я слышу ответ.

Снопами брызнул прорвавшийся свет,

А тишь проснулась от дальнего гуда,

И я охвачен предчувствием чуда.

Мой дух разбужен в своем забытьи;

Родятся сил животворных струи,

И слышу я, что в зыбях их слияний

Зачатья тайна опять свершена,

Что теплой крови густеет волна,

Что снова ткутся телесные ткани,

Что в плоти дрожь бытия зажжена.

Ваятель Вечный заботливо лепит

Живое тело, амфору души.

И так лучи естества хороши,

Так жгуч костей оживающих трепет,

Удары сердца так звучны в тиши.

Никем из смертных, воистину, не пит

Восторг подобный! Дарован возврат

Мне в бренный мир от неведомых врат!

Прекрасна жизнь после краткой разлуки:

Тепло, сиянье, и звуки, и звуки.

Играет в жилах горячая кровь,

И тело бодро, и трепетны руки,

И дышит грудь с наслаждением вновь.

Невольно жмурясь от света, сперва я

Бросаю взгляд из-под дрогнувших вежд.

И вижу: вьется тропа полевая;

Иду я; складки широких одежд

Шуршат, колосья в пути задевая;

А посох, крепкий, как прочный костыль,

Концом уходит в глубокую пыль;

Мой лоб, повитый повязкой свободной,

Овеян солью и влажностью водной,

И ветер с шири лазурной воды

Колышет пряди седой бороды.

Легко и гордо звучит на чужбине

В затишьи поступь неспешных шагов.

И свет, и радость в окрестной картине:

Смеются волны в кайме берегов,

Ручьи лепечут, змеясь по равнине,

Луга зовут в свой росистый простор;

За ними — город под дымкою синей,

Над ними — главы серебряных гор.

Всё так мне близко, желанно и мило.

А в небе всходит дневное светило,

Разлив в лазури багряный пожар;

И сыплет миру пылающий шар

Лучей потоки, как благостной силой

Творящей жизни исполненный дар.

Пред светлым Ликом, курясь, как кадило,

Земля томится; алеющий пар

В горах клубится на снежных вершинах,

Цветы струят благовонье в долинах,

Леса вздыхают росой и смолой.

И я пред Диском с простою хвалой

Поник, дивясь воскресения чуду,

Молясь за новый нежданный удел!

И слышу, голос как гром прогремел,

Могучий, грозный и слышный повсюду:

«Я был, Я есмь, Я вовеки пребуду

Един бессмертен и целостно-цел».

И хлынул свет в прояснении мысли;

Весь смысл былого восстал предо мной:

Закон Единства — закон основной!

Над ним угрюмо, как полог, нависли

Века забвенья; минувшего даль

В обманах скрыла Завета скрижаль…

Но Солнце Правды над мраком и ложью

Победно всходит. Я вдруг узнаю

В стране безвестной отчизну свою,

И сердце старца охвачено дрожью.

Не гость я здесь, а в родимом краю,

В старинном царстве великих Атлантов.

Я знаю каждый изгиб берегов,

Роптанье моря, приволье лугов

И выси горных молчащих гигантов;

Я знаю ширь полевого ковра,

Селений мирных радушные виды

И мощный город, шумящий с утра.

Всё это было, как будто вчера!

Я вспомнил! Вспомнил! Я — жрец Атлантиды,

Верховный маг светозарного Ра.

Декабрь, 1931 года, Нью-Йорк

II. АТЛАНТИДА

Ex Oriente Lux

Глава первая

Когда дремоту хаоса рассек

Творящим словом Таинственный Зодчий

И Жизнь над Смертью поставил навек,

Тогда, чтоб в узах земли человек

Был сближен с небом, где Дом его Отчий,

Воздвиг Создатель рукою десной

Святую Гору, союза залогом:

Святую Гору — престол свой земной,

Алтарь земли пред неведомым Богом.

В грозе и буре возникла Гора,

Качнуло землю паденье болида;

Прияла гостя тогда Атлантида,

Посланцу неба родная сестра.

И мифы шепчут, что царственный камень,

Свергаясь долу в свой новый удел,

Покинуть синих небес не хотел;

В дожде осколков, окутанный в пламень,

Всей косной мощью назад в высоту

Он так стремился, противясь паденью,

Что сплав бездушный, дивясь пробужденью,

Чудесно форму менял на лету.

И грянул камень, и землю жестоко

Ударом ранил, но к небу высоко

Вознес вершину: молитвенный пыл

Залетной глыбы навеки застыл

В стремленьи горнем мольбой одинокой.

И, взяв с единой вершины исток,

Как будто чудом рождаясь для мира,

Стекали реки по склонам менгира;

Четыре склона, на каждом поток:

Один — на юг, и другой — на восток,

На север — третий, на запад — четвертый;

И если б с выси небесной окрест

Взглянуть на землю, внизу распростертый

Предстал бы взору серебряный крест.

Пусть мир не помнит чудес Атлантиды,

Но вестью ранней, забытой поры

Доныне гордо стоят пирамиды

В живую память Священной Горы.

И стал наш Остров жемчужиной суши,

Где жизнь смеялась беспечным волнам

Ясней и проще, чем эпос пастуший:

Был близок Бог земнородным сынам.

В телах прекрасных безгрешные души

Сияли светом, неведомым нам,

На мир с любовью и счастьем взирая.

Тогда у Свыше Дарованных Рек

Земной оазис небесного рая

Нашел блаженный Атлант-Человек.

Как разум мира, по Мысли Предвечной,

Собой венчал он весь круг естества;

Ему природа, чутка и жива,

Была подвластна в красе бесконечной.

Он стал основой ее бытия,

Ее свободы творящей причиной,

И сам был с нею стихией единой,

Ее наполнив собой по края.

И в мозг животных, в дыханье растений

И в сон бесстрастный недвижных камней

Внедрял сознанье и свет без теней

Его лучистый божественный гений:

В судьбах им равный, но высший, как царь,

С Творцом сближал он творенье и тварь.

И были люди свободны душою,

Равны друг другу в природе живой

И, в братстве с общей сестрою меньшою

Роднясь, сливались с душой мировой.

Земля родная, и небо родное —

Атлант их вольный и радостный брат:

Ему, как гимн в гармоническом строе,

Был внятен солнца восход и закат,

И звезд доступно мерцанье ночное;

Ему приветом дышало алоэ,

Его ласкал и цветов аромат,

И блеск алмазный в прибрежном прибое;

Морскую свежесть с зеркальной воды

Свевали ветров незримые крылья,

Несли колосья дары изобилья,

И рдели, споря с цветами, плоды.

Таилась прелесть предвечного метра

В полете птичьем, и в беге ладей,

И в плеске моря, и в голосе ветра,

И в шуме леса, и в песнях людей.

Во имя хлеба, по слову проклятья,

Атлант не ведал дневного труда

И, словно птица, не знал никогда

Забот о пище. Чуждаясь стыда,

Мужи и жены, как сестры и братья,

Скрывать не мысля своей наготы,

Общались просто… Не так ли цветы,

Причудой форм и богатством окраски

Прельщая наш человеческий глаз,

Истому брачной изнеженной ласки

В своем бесстрастьи несут напоказ?

Прекрасны были людские сближенья:

Сияли очи, как звезд отраженья,

Как песня, голос любимый звенел,

Когда восторги двух трепетных тел

Поили чистой струей наслажденья

Желаний жажду, как гор родники,

И бремя женщин, и чадорожденья

Безбольны были; без крика тоски,

Без жутких мук обреченных родильниц

Младенец в мир дружелюбный вступал.

А в темных рощах, где с дымом кадильниц

Всходил до неба душистый сантал,

Жрецы с молитвой сжигали в жаровне,

Как жертву, рдяный цветок амарант:

На стол закланий для Бога Атлант

Не пролил крови с любовью сыновней.

И свят был отдых для Божьих сынов,

Их ночи мирны, и сон их без снов.

Глава вторая

Так весть о прошлом блаженстве — из далей

Звучит в преданьях; и тысячи лет

Цвела та жизнь без греха и печалей,

Пока священный Начальный Завет

Хранили твердо людей поколенья,

И мир был светлой любовью согрет,

Исполнен мира и благоволенья.

Но грех родился и рай угасил.

Среди борьбы созидательных сил,

В твореньи слитых враждующей смесью,

Из бездн хаоса восстал к поднебесью

Влияний черных космический вал,

Как дух мятежный, грозя равновесью

Вселенских светлых и темных начал.

Разлад ворвался в гармонию мира;

Порок нарушил извечный закон

На миг единый; но гибельно он

Людей блаженство разъял, как секира,

Вспугнув их душ целомудренный сон.

Дохнула похоть и, дерзким прорывом

В обитель девства, смутила любовь.

А люди хитрым прельстились призывом:

Тлетворным ядом прожженная кровь

Вскипела буйно и радостным всплеском

Взошла от сердца до губ и чела;

Глаза, где солнца затмилась хвала,

Блеснули лунным безжизненным блеском;

Змеиной кожи цветным арабеском

Тревога в песни блаженства вползла.

Угасло утро беспечного счастья;

Как в полдень, дымкой подернулся мир,

А Лик Творца — животворный потир —

Померк и скрылся. Лишившись причастья

Небесной жизни, порочности тлен

Вкусили люди в грехе сладострастья

И, рай утратив, познали взамен

Больного мира бесчувственный плен.

Потух короткий восторг вожделенья,

Как блеск зарницы в речном хрустале,

И царь природы от лжи сновиденья

Очнулся к яви в безрадостной мгле.

Душой погаснув в минуту паденья,

Он был в изгнаньи, в плену на земле;

Постигли люди в тоске пробужденья

Разрыв свой с Богом, и стыд отчужденья,

Клеймя чело, как позора тавро,

Томил и жег человека остро.

Синело небо над ним равнодушно;

Иссякла радость в природе бездушной;

Леша опала глухим рубежом

Меж ним и Солнцем; и в мире чужом,

В суровой жизни отверженный парий,

Он встречен был вещества мятежом

И косно-злобной строптивостью твари.

Теперь он в ветре увидел врага,

Земля скудела, мертва и нага,

В огне был страшный противник стихийный,

Грозило море залить берега;

В лесу на змея ступала нога,

Бесились кони, и бык крутовыйный

Склонял свирепо кривые рога.

Борьба с природой, в попытках бесславных

Венчаясь робко успехом скупым,

Была не битвой открытой меж равных,

А спором гномов с титаном слепым.

Их участь людям казалась проклятьем:

Она заботу о хлебе несла,

Как долг, вменяла ярмо ремесла;

Им труд их стал ненавистным занятьем

В томленьи тела и в поте чела.

И был им жребий убогого знанья

Взамен блаженства неведенья дан;

Вошла раздельность в единство сознанья,

Окутав души, как серый туман.

Любовь и братство в общеньи первичном,

Свобода духа и равенство всех

Погибли, плавясь в раздробленном, в личном,

В обмане тусклых мертвящих утех.

Пустая прихоть позыва плотского,

Желаний острых мгновенный укол

Законом стали для сердца людского,

А их исчадьем — поветрие зол,

Каких не знала блаженная древность:

Борьба и зависть, притворство и лесть,

Вражда и злоба, сомненья и ревность,

Раздор, измена, убийство и месть.

И в этом мире боязни и скверны,

В безверьи, сердцем Атлант изнемог;

Ему лишь ужас внушал суеверный

Безвестный, грозный и мстительный Бог.

Пред Ним, в исканьи даяний щедротных,

Творил он жертвы: с шипеньем горя,

Пылало мясо закланных животных,

И кровь дымилась, струясь с алтаря.

Но вот пророком небесных велений

Восстал премудрый и древний Атлас,

Великий старец, глава поколений;

Он род Атлантов от гибели спас:

Он мысль о Боге вернул человеку,

Он Ликом Ра озарил небосклон

И, власти царской воздвигнув опеку,

Охраной правды поставил закон.

Пред тем стихии, как гневные духи,

Семь лет семь казней на ужас людей

Жестоко длили; не зная дождей,

Поля сгорали от лютой засухи;

Иссякли реки и воды ключей;

Недвижный зной был огня горячей;

Носились тучей язвящие мухи;

Пылал пожаром охваченный бор;

Стада бичуя, свирепствовал ящур;

Заразы чумной неслыханный мор

Объял весь Остров. И вещий прапращур,

Собрав потомков, как стадо пастух,

Учил их, чуя пророческий дух.

Учил, что стыдно небесною казнью

Считать лишенья земных неудач,

Когда, смеясь над людскою боязнью,

Творит насилье природа-палач;

Учил, что в мире, где гнет принужденья,

Закон возмездья бесстрастен и строг,

Что скорби — скудных сердец порожденья,

Что в силе духа — бессмертья залог.

Воззвал он: — «Дети, очнитесь, воспряньте,

Разумной волей безволье целя!

Пусть вновь увидят владыку в Атланте

Огонь и воздуховода и земля.

Нам всё дается заслуженной мерой:

В деяньях наших наш собственный суд.

Святая мудрость, с любовью и верой,

Свободный гений и творческий труд

Дадут нам крылья в падении низком,

Восхитят чувства и мысль к высотам.

Вот — Он, Единый Бессмертный, за Диском

Светила Славы: Незримый — Он там!

Он там, как мира лучистое око,

Как светоч жизни сквозь смертную тьму!

И путь наш — к небу из бездны глубокой,

От мрака к свету: чрез Солнце — к Нему!»

Слова гремели. Следя за Атласом,

Дивились люди. Могучий титан

Теперь пред ними предстал в седовласом

Согбенном старце. Не сон… Не обман…

Над ним бессильно всесильное время…

Раздалась грудь, разогнулась спина:

Казалось, мира тяготное бремя

Он бодро взял на свои рамена.

«Очнитесь!..» — звал он. И зов этот громкий,

Как зов предвечный, услышат потомки

По всей вселенной, во все времена.

Но чуть впервые пронесся он в мире,

Ему ответил с восторгом живым

Близнец Атласа, рожденный вторым;

За ним меньшие их братья — четыре

Четы взращенных в семье близнецов —

Примкнули к братьям. И отклик всё шире

Людьми со всех повторялся концов.

Так сталось чудо мгновенной победы

Добра и правды над ложью и злом:

Воззвали к Богу Атланты, и беды

Как сон исчезли. Вновь новым узлом

Здесь, в мире пленном, прозревшие деды

Скрепили с Богом Надежды Завет:

В безумстве веры — спасенья обет.

Глава третья

С тех пор, свидетель великой годины,

Царя Атласа ровесник единый,

Бессменный в вихре житейских утрат,

На Остров свой с остроглавой вершины

Горы Священной глядит Зиггурат.

Не вызов Богу в стремлении страшном

Его уступов к лазури высот;

Не рать титанов мятежный оплот

Воздвигла здесь, чтоб в бою рукопашном

Творца низвергнуть и дерзко шагнуть

В Его твердыню преступной ногою.

Нет! К звездам, к Солнцу заоблачный путь

Вели Атланты с надеждой благою,

С горячей верой, когда вознесли

Семь башен храма, одну над другою,

К отчизне неба — ступени земли,

Чтоб там, вне жизни, на полудороге

Земля и небо встречались всегда,

Чтоб сердцем чистым свободно туда

Всходили люди с мечтою о Боге,

А с неба, словно в земной свой чертог,

Сходил бы в мир благодетельный Бог.

Как подвиг светел, как искус огромен,

Для предков был созидательный труд.

Во тьме ущелий и каменоломен

Обвалы горных низвергнутых груд

Гремели глухо, и каменотесы

С размаху ломом дробили утесы;

И жарким днем, и порою ночной

Толпы людей, не жалея усилий,

Искусно мрамор тесали цветной,

Базальт и яшму упорно гранили,

Долбили в поте лица сиэнит

И серый сланец точили для плит.

Потом, слагая плиту за плитою,

Они воздвигли одну над одной

Семь башен, гордых своей вышиной,

Семь лестниц горней стезею крутою

И семь широких тяжелых ворот

Преградой смертным к святыне высот.

У врат склонялись химеры и грифы;

Вдоль стен и лестниц, меж тайных эмблем,

Хранили скрытно условные глифы

Всю мудрость знаний, открытых не всем:

Мистерий сущность, двуликие мифы

И правду вечно простых теорем.

А самый камень по ярусам башен

Был так подобран, что ярко окрашен

Семью цветами был весь Зиггурат:

За первым, белым, как день животворный,

Второй, как полночь угрюмая, черный;

За третьим, красным, как летний закат,

Четвертый, синий, как вышние сферы;

За пятым, желтым, как зори, — шестой,

Как отблеск лунный, серебряно-серый;

Седьмой, как солнца отлив, — золотой.

И в синей выси небесной, на самом

Верху всех башен, был ярус седьмой

Увенчан горним заоблачным храмом.

Туда, нечестья свидетель немой,

Алтарный камень служений кровавых

Людьми был поднят с великим трудом,

И нож закланий, в зазубринах ржавых,

Навек положен на камне седом,

Чтоб впредь, в бескровном обряде высоком

Служа Творцу, освященный алтарь

И нож, безвредный, служили зароком,

Что вновь не будет свершенное встарь.

При верхнем храме, по слову преданья,

Как первый жрец Зиггурата, Атлас

Принес впервые Отцу Мирозданья

Свой гимн в закатный задумчивый час.

Тогда в котле на подставке треножной

Огонь дрожащий сжигаемых смол —

Немых молитв пламеносный глагол —

Впервые вспыхнул и бился тревожно,

Пока за морем очей не смежил

Живущий в Диске, в чреде непреложной

Ночей и дней. И, веков старожил,

Доныне помнит тяжелый треножник,

Как в сизой мгле дымового столба

Атласа-старца всходила мольба.

А в нижнем храме Основоположник

Бессмертью предал свой царский устав,

Навеки вверив его орихалку:

Он Столп Закона воздвиг, начертав

На прочном сплаве, принявшем закалку,

Извечных правил завет основной,

Источник правды для жизни земной.

Века мелькали, и тысячелетий

Полет не стер циклопических стен,

Не тронул лестниц губительный тлен;

И лишь паучьи лохматые сети

Прорезы окон заткали, да плющ,

Опутав башни, ползучие плети

Везде раскинул и, вечноцветущ,

К вратам склонялся навесами кущ.

Сменялись люди, а храм величавый

Хранил незримо минувшего след:

Невзгод военных, воинственной славы,

Успехов мирных и жизненных бед.

Сознав в безвластьи источник несчастий,

Атлас из древних владений отцов

В надел назначил десятые части

Себе и братьям: пять пар близнецов

Делили труд и ответственность власти.

С тех пор разбилась гряда островов

На десять царств, где, в теченье веков,

По-братски десять союзных династий

Войны и мира вершили дела.

Но с первых дней Атлантида была

Всегда наследьем династии старшей,

Главою дружных и родственных стран,

И был по свету прославлен Ацтлан

Щедротой Ра и заботой монаршей.

Воспетый в цикле восторженных саг,

В своем богатстве могуч и прекрасен,

Он правил миром; и не был опасен

Ему ни тайный, ни ведомый враг.

Блюдя свой город от козней наружных,

Святую Гору цари обнесли

Тройной преградой каналов окружных;

Вдоль них, тройною охраной земли,

Броней металлов одетые стены

Ацтлан обвили и в кольцах своих

Укрыли храмы, палаты, арены,

Дома и зелень садов городских.

Чрез ширь каналов дугою надводной

Легко вздымались мосты-горбыли:

Под сводом арок гранитных свободно

Бежали, парус раскрыв, корабли.

Храня, как стражи, мостов переходы,

Врата и башни в красе боевой

Гляделись гордо в спокойные воды.

Внизу под ними, как лес строевой,

Теснились мачты судов, и скользили

Проворно лодки рыбачьих флотилий:

Ладьи сновали, как рой кочевой,

От моря в город, от города в море;

А прямо к морю стрелой пролегал

Лазурный путь — поперечный канал,

Такой широкий, что в нем на просторе,

Встречаясь, шли боевые суда.

Застыли башни при устьи канала,

И цепь дорогу врагам преграждала.

Рекою вольной вливалась сюда

Торговля мира; отсюда триремы

Пускались, бурь не страшась, в океан:

Свой меч счастливый простерли везде мы,

И слал товары богатый Ацтлан

До самых дальних и варварских стран.

А вкруг столицы повсюду селенья

В садах тонули, дыша тишиной,

И там сыздавна людей поколенья

Судьбу связали с землею родной.

Текло столетье на смену столетью;

Атланты, беды засух испытав,

Покрыли Остров серебряной сетью

Глубоких, часто прорытых канав

С водою свежей для злаков и трав.

Уход прилежный с любовным усильем

Нашел награду в холодной земле;

Былая скудость сменилась обильем:

Дышала свежесть в радушном тепле;

Живили воздух пахучие смолы,

В прозрачных каплях дрожа на стволах;

Жужжали в ульях заботливо пчелы,

На нивах колос склонялся тяжелый,

Алел румянец на сладких плодах;

Янтарь и пурпур в кистях винограда

Играли в свете нежгучих лучей,

В избытке были и меда услада,

И всходы хлеба, и сбор овощей.

Настала въяве пора золотая,

Когда уста за работой поют,

Когда довольство цветет, вырастая

В живую радость и в светлый уют.

Увы! В удаче заносчивы люди!

Кичливость правит их дикой толпой,

Не ценят счастья их черствые груди,

Не видит блага их разум слепой.

Отвергли люди небесную благость;

Покой, наскучив, томил их, как плен;

Им труд, как бремя, вновь сделался в тягость,

И сердце стало желать перемен.

Забыв о Боге, иного устройства,

Иного счастья искали они,

И вновь глухая волна беспокойства

Несла их к бездне, как в древние дни.

Глава четвертая

Во время оно, призванием Свыше,

Я стал в Ацтлане верховным жрецом.

И был во храме, в трехсводчатой нише

Мой лик изваян искусным резцом:

Огромный, тяжкий, из глыбы гранита

Крылатый бык с человечьим лицом

Хранил мой образ. Двойные копыта

Вдавились в цоколь; стремительно ввысь

Орлиных крыльев концы вознеслись,

И львиный хвост на упругом ударе

Пушистой кистью скользнул вдоль бедра;

А в лике старца в высокой тиаре —

Покой, присущий служителям Ра.

Легла на грудь борода завитая,

Улыбкой мягкой сложились уста,

В чертах недвижных была разлита

Раздумьем тихим премудрость святая,

А взор застывший, где зрела мечта,

Казалось, вечность читал, созерцая.

И тут же рядом гласила плита

О том, как славен был в сане жреца я.

Там были вязью торжественных строк

Мои заслуги исчислены в списке:

«Я — жрец верховный Живущего в Диске,

Его величья и славы пророк,

Его деяний благих созерцатель,

Пред миром верный свидетель чудес,

Пред Небом рода Атлантов предстатель;

Хранитель таинств земли и небес,

Бессмертных истин живой обладатель,

Судеб провидец, стихий господарь;

Глашатай правды, поборник закона,

Защитник слабых, сирот оборона;

Семи ворот Зиггурата ключарь,

Советник царства, которому царь

Вручил в опеку наследника трона…»

А имя?.. Имя, живившее встарь

Мой образ в звуке, безмолвием ныне,

Как смертью, взято и скрыто в пучине.

Блажен, прекрасен бессмертный удел

Имен, живущих величием дел,

На благо мира свершенных. Но разве

Я мог бы имя оставить векам,

Чтоб въявь, подобно гноящейся язве,

Его бесславье ползло по строкам

В правдивом свитке минувших сказаний,

Чтоб в черном ряде преступных имен

И в жутком цикле людских злодеяний

Я был страшнее других заклеймен

Клеймом позора, как тяжкой печатью,

И в мире предан навеки проклятью?..

О, нет. Для жизни в бессмертьи стыда

Погибло имя мое навсегда.

Забыт я миром. Как дети, потомки

К отчизне предков утратили след;

Им солнце наше — глухие потемки,

А наши были — мистический бред.

На дне морском нашей славы обломки

Напрасно ждут, чтоб людская нога

Опять ступила на почву родную,

Чтоб весть случайно занес к ним земную

Пловец отважный, ловя жемчуга;

Чтоб к ним, пугая безглазых чудовищ,

В одежде странной сошел водолаз

И, сны подслушав погибших сокровищ,

Поведал людям чудесный рассказ,

Который шепчут поднесь нереиды,

Про жизнь и гибель моей Атлантиды…

Провел я годы в молчаньи пустынь

Адептом старца, великого мага;

Всю жизнь отверг в достижении блага,

Себя отринул в исканьи святынь.

Я отдал тело труду и терпенью,

А дух — упорству побед над собой,

И выше, выше, ступень за ступенью,

Всходил, испытан всечасной борьбой.

Трудясь, навык я сливать нераздельно

Свой дух, и душу, и бренную плоть,

Чтоб с миром высшим созвучно и цельно

От власти мира себя отколоть

И в сферах света, вне косности тленной,

В одно сливаться с душою вселенной.

Когда, дыханье в груди задержав,

Смежая веки и слух замыкая,

Гасил я чувства, как стынущий сплав,

Всё видел, слышал и чуял тогда я;

Мне краски радуг и запахи трав,

Соленый ветер и песня людская

Доступны были; но в грезе моей

Не взор мой видел, внимал я не слухом,

Впивал не вкус мой, не трепет ноздрей:

Когда все чувства убиты, — острей

Великий дар осязания духом.

Свою природу и личное «я»

Теряя с полной утратой сознанья,

Вступал я в общий поток бытия,

Где мог сознанье постичь муравья

И жить в сознаньи всего мирозданья:

Как дух бесплотен, бесчувственно-нем,

Везде разлит, становился я «всем».

Так в храм познанья открылись мне двери.

Я вечных тайн откровенья вкусил,

Проник в заветы великих мистерий,

Облекся властью магических сил.

Науки — той же всё истины части —

В одно соткал я, как дивную ткань,

И смело свергнул могуществом власти

Земного знанья тюремную грань.

Подвластны стали мне силы Природы;

Читал я в небе пророчества звезд,

При буре — знаком удерживал воды,

И словом — злаки взращал из борозд;

Мгновенно делал животных ручными,

Провидел клады в расселинах скал,

Молясь, творил чудеса над больными

И с ложа смерти усопших взывал.

Простор вселенский раскрылся мне шире,

Для новой жизни, в иных областях;

Я мог бы людям быть чуждым в их мире,

Погрязшем в темных и низких страстях.

Но мы, архаты, преемственным долгом

Своим считали на благо людей

Вступать в их жизнь и в плененьи недолгом

Служить им в царстве греха и скорбей,

Целить их раны от жизненных терний

С любовью брата, с терпеньем врача,

И ради мира от низменной черни

Распятье духа сносить, не ропща.

И я, покинув аскезу йога,

Въезжал в Ацтлан на квадриге, как жрец;

Сиял на солнце бесценный венец,

Струила пурпур и золото тога.

Как царь, встречал я триумфа почет;

Вокруг качались жрецов опахала,

Толпа цветами мой путь устилала,

Дарам для храма утерян был счет.

Но блеск и почесть мне были не нужны;

Челу тяжел был венец мой жемчужный,

Хвалы напрасно под грохот колес

Стучались в сердце, как волны в утес:

Душа горела одним на потребу —

Любовью к людям… И первую к Небу

Мольбу во храме — за мир я вознес.

Глава пятая

В созвездьи Двойней горят Геминиды,

Стремясь по небу в дожде огневом.

Любимый праздник в кругу годовом

Встречает нынче народ Атлантиды.

Мы Жизнь и Смерть, двух сестер-близнецов,

В двуликой тайне извечно безликих,

Единой мысли бездумных гонцов,

Единой воли безвольных творцов,

Совместно чтим, как два чуда великих:

Во славу Жизни венчаем мы днем

Быка и деву в торжественном чине,

А Смерти честь воздаем при помине

Почивших предков полночным огнем.

Открыты храмы с утра для молений;

Звенят немолчно тимпаны толпы;

В притворах темных столы приношений

Едва вмещают дары умащений,

Цветов кошницы, колосьев снопы,

Плоды в корзинах и связки маиса.

Народ толпится вокруг алтарей,

И взмахи темных ветвей кипариса,

Столь полных смысла в ручонках детей,

Беззвучно вторят мольбам матерей.

И в нижнем храме алтарь Зиггурата

Роскошно тонет в убранстве цветов.

Моя одежда бела и богата

Расшивкой свастик, быков и крестов.

В моей тиаре рубин над рубином

На трех коронах тройного венца,

Как символ, три знаменуют Лица

Того, Кто слит в естестве триедином.

Мой посох — острый, как луч, у конца —

Из ветви кедра источен; вкруг трости

Две кобры вьются из матовой кости

Клыков слоновых; они скрещены

Внизу у тонких и гибких ухвостий;

Вверху их главам скрещенным даны

Черты людские: в одной величавый

Прообраз мужа, в другой же — лукавый

И томный облик желанной жены;

И знаком Солнца карбункул кровавый

Венчает, рдея, союз их двуглавый.

Сгорает жертвой хваленья шафран;

Наполнен храм благовоньем сантала.

Размерно черных рабынь опахала

Колышут душный топазный туман,

И с дымом к небу возносятся гимны.

Пред царским местом, у трона курю

Я росный ладан: чеканные скимны

Послушно служат подножьем царю.

Застыл в молитве владыка Ацтлана.

Подир блестит золотым багрецом;

Украшен палец жемчужным кольцом,

Наследным знаком державного сана;

Жемчужный пояс обтянут вкруг стана,

А лоб охвачен жемчужным венцом.

Царица — рядом. Лазурная стола,

В сапфирах крупных от плеч до подола,

Спадает в складках, узорным концом

У ног касаясь узорного пола.

И тут же, стройный, с прекрасным лицом,

Царевич юный, наследник престола,

Стоит с царевной, сестрой-близнецом.

Они полны красотой литургии,

Их души, внемля хвалебным псалмам,

В забвеньи к Солнцу несутся и там

Блаженно тонут в лучистой стихии…

Всхожу я, в сонме жрецов, к алтарю

И, трижды Имя призвав, из потира

Пред Диском Ра возлиянье творю

Бескровный дар Миродержцу от мира.

Толпа простерлась. Склоняется царь.

А мощный голос незримого клира

Поет, ликуя, треглавый тропарь:

Пылающий челн

Властителя мира,

Плывя среди волн

Прозрачных эфира,

Сойдет на закат

Дорогой исконной

К пучине бездонной

У западных врат.

За гранью заката

Бессмертия свет,

Откуда возврата

Для смертного нет.

За струи реки священной,

За тростник из серебра,

Вновь слетит к стране блаженной,

Как горящий ястреб, Ра.

О, Мать,

Кормящая лань!

Ты сходишь опять

За темную грань

Страны отдаленной,

Навек отделенной

От мира живых,

Чтоб мертвым принесть

В лучах огневых

Воскресную весть.

Живые мертвым об общей отчизне

Поют и верят, что благостный день

От смерти к жизни и к смерти от жизни,

В их вечной смене, двойная ступень.

Есть край рассвета и весен бессменных —

Оазис счастья, где души блаженных,

Юдольной жизни покинув предел,

Небесной жизни стяжали удел.

Дана им радость в ее постоянстве,

Покой их слит с равновесьем миров,

Для них светила в алмазном убранстве

Соткали чистый, прозрачный покров.

Но сны о прошлом, как память о счастьи,

Прожитом в жизни под солнцем живых,

Не чужды мертвым, в их светлом бесстрастьи

Скользя, как дым облаков теневых.

И в мир наш темный подолгу ночами

Взирают предки созвездий лучами

И видят землю — свой прежний приют,

В потомстве дальнем себя узнают.

Порой мы чуем, не видя очами,

Их близость в дни торжества иль невзгод:

Их крыльев шелест у нас за плечами

Незримый нам возвещает приход.

На праздник Жизни и Смерти их сонмы

К нам в гости сходят изведать, узнать,

На нас почила ль небес благодать,

Храним ли твердо праотчий закон мы,

Победна ль в битвах Атлантская рать.

Когда же вспыхнут лампады ночные,

Так душам дорог наш мир, что иные

Приносят в жертву блаженство свое,

Обет давая в оковы земные

Сойти надолго, как в плен, на житье.

И любы душам блаженным паденья

С небес на землю: отрадно опять

Греховной плоти темницу принять,

Чтоб жить под солнцем. Блаженны рожденья

В святую полночь, когда мы блюдем

Завет сближенья родной Атлантиды

С родным ей небом, пока Геминиды

В созвездьи Двойней струятся дождем.

Зачем же сердце печалить разлукой?

Она на время — нам всё в том порукой!

И духом веры, любви и надежд

Светло овеян наш день поминальный,

Напевы гимнов святых беспечальны,

И ясен траур лазурных одежд.

Глава шестая

Свершив служенье, один я в моленной

Моих покоев укрылся и в ней

Молился вновь об единстве вселенной,

О мире в мире, о благословенной

Свободе духа, о счастьи людей:

О счастьи гордых, слепых несчастных,

Избравших в мире лишь тленную часть

Плотских стремлений, чтоб в поисках страстных

Лишь призрак счастья у жизни украсть.

Молитва в праздник великий мирила

С печалью будней. И душу мою

Надежды в высь увлекли, как ветрила

В тумане моря уносят ладью

От мрака в даль, где в счастливом краю

Заря сияет дневного светила.

Для веры нашей так много путей

К мирам блаженства от жизни юдольной…

В раздумьи тихом, сегодня невольно

С отрадой вспомнил я царских детей.

На них лежала двойного избранья

Печать от первых младенческих дней;

На них сходились светил предвещанья,

И с каждым годом сбывались полней

На них приметы пророчеств, хранимых

В писаньях древних и вещих жрецов:

Спасенье мира я в думах любимых

Связал с уделом детей-близнецов.

И вновь их жребий старался прозреть я

Сегодня, в мыслях следя, как русло

Их жизни вьется. Спешат пятилетья —

От их рожденья три срока прошло.

Я помню ночь Геминид. Озаряя

Атласа Остров от края до края,

Огни горели полночных лампад,

И с небом речь на таинственный лад

В тиши вела Атлантида родная,

О чем-то, бывшем давно, вспоминая,

О чем-то, вечно живом, говоря;

Тогда-то, в полночь святого помина,

Двух звезд паденье над кровлей царя

Я с храма видел; и наша долина

Была наутро, как в праздник, светла:

Царица двойни царю родила,

На гордость сердцу отцовскому — сына,

Очам на радость — красавицу дочь!

Рожденья святы в заветную ночь!

И небо явно, с пророческой силой

Великий жребий младенцам сулило.

Впервые, помню, увидел их я,

Когда, по древним велениям веры,

Пришел под вечер их первого дня

Детей очистить курением серы.

В их спальне стены и стрельчатый свод

Прозрачным камнем, обточенным гладко,

Одеты были; и в камне украдкой,

Как в сонной глади затихнувших вод,

Луны улыбка мерцала загадкой,

И, словно в песне таимый намек,

Пугливо синий блуждал огонек.

Вдохнул ли месяц, как трепет истомы,

В кристаллы отсвет синей, чем печаль?

Иль, горных кладов хранители, гномы

Печальный блеск заковали в хрустать?

Иль камни сами на мертвой вершине

Всегда холодных заоблачных круч

Навек сроднились с кручиною синей,

Впивая лунный ласкающий луч?

Никто не знает! Но силы волшебной

В камнях таится могучая власть:

Она разрушит беду и напасть

И скорбь и горе излечит целебно.

Малютки спали в кроватке двойной

Под легкой сеткой серебряной ткани,

И ровный голос заботливой няни

Твердил напев колыбельный родной,

Запрет домашний от чары ночной:

Сгинь, ты, сходящий взглянуть на детей:

Я глядеть на детей не позволю;

Сгинь, ты, сходящий баюкать детей:

Я баюкать детей не позволю;

Сгинь, ты, сходящий тревожить детей:

Я тревожить детей не позволю;

Сгинь, ты, сходящий испортить детей:

Я испортить детей не позволю;

Сгинь, ты, сходящий похитить детей:

Я похитить детей не позволю.

Простой и четкий, напев заговорный

Звучал дремотно; и мерно-повторный

Возврат всё тех же бесхитростных слов,

Как волн журчащих прилив благотворный,

Баюкал сном безмятежным без снов;

И мягко камни в тиши излучали

Сиянье лунной неясной печали.

И я в тот вечер счастливого дня

Подумать мог ли, что в эти мгновенья

Напев старухи, детей осеня,

Хотел их, словно в бреду откровенья,

Охранной силой сберечь от меня?..

Но нет! В ту пору над их колыбелью

Весельем вещим душа старика

Во мне взыграла, как в бурю река.

Постиг я духом, что с высшею целью

Огни двух жизней провидящий Рок

Зажег близ храма, у сердца Ацтлана,

В семье верховной древнейшего клана,

В святой и полный значения срок.

Я понял символ ночного виденья

Двух звезд падучих над кровлей дворца:

Скатились звезды, как два близнеца,

Из сфер блаженства в изгнанье паденья,

Потухли вместе, сгорев без следа,

Но жизнью новой зажглись для вхожденья

На праздник Жизни и Смерти — сюда.

Две смерти в небе, а здесь два рожденья, —

Двойная завязь начал и концов

В явленьи миру детей-близнецов:

Их путь начертан рукой Провиденья!

Обет спасенья чрез Деву нам дан;

А с ней предсказан Вселенский Посланник,

Глава народов, властитель всех стран.

Он вступит к нам, как неведомый странник;

Прославлен будет, творя чудеса,

Врачуя души, целя телеса;

Судьбу изменит Великий Избранник,

Свершив один поворот колеса,

И мир наш, смерти униженный данник,

Свергая тлена греховного гнет,

Его навеки царем наречет.

О, зовы веры! Как нужны душе вы!

Вот отпрыск царский, в сопутствии девы,

Дитя земли, человеческий сын,

Грядый на царство. В нем властно и ново

Родится к жизни Предвечное Слово,

Да жизнь достигнет нетленных вершин!

И волей неба очам моим ныне

Дано увидеть Дитя, да узрю

На склоне лет в человеческом сыне

Царя Царей и бессмертья зарю.

Глава седьмая

Могу ль забыть я, как в ночь ту объята

Была надеждой и верой душа!

Я в Храм Познанья в стенах Зиггурата

Из детской спальни прошел, не спеша;

И нес на сердце блеснувшей догадки

Отрадный отсвет. У входа, за мной

Глухой завесы тяжелые складки

Легли бесшумно. На страже ночной

В дверях застыл копьеносец курчавый,

Сжимая древко железной рукой.

В обширной башне царил величавый,

В цепи столетий недвижный покой.

Дрожало пламя светилен лампадных,

Целуя мрамор лучом золотым;

Пронизан светом, живительный дым

С кадильниц веял; в притворах прохладных

Сгущался сумрак. Курился анис.

В тенях колонны и арки тонули;

Над ними чашей воздушно навис

Высокий купол из ляпис-лазули;

И свод, как небо ночное, вместил

Узор знакомый небесных светил.

А вдоль карниза кольцо Зодиака,

Как светлый пояс, мерцало из мрака,

Как будто жило в живых облаках

Сквозного дыма, где кариатиды,

Белея смутно на белых стенах,

Послушно купол несли на руках.

И всё, в чем гений и дух Атлантиды,

Чем в жизни души людские звучат,

В том круглом зале хранил Зиггурат.

Там в темных нишах, как норы глубоких,

Был скрыт, наследством столетий далеких,

Сокровищ знанья накопленный клад:

Огонь и мудрость пророчеств высоких,

Плоды прозренья умов одиноких

И дар людских вдохновенных отрад;

Слова поэтов, как ценные слитки,

Дерзанья мысли, не знавшей преград,

В блужданьях к свету — слепые попытки,

И свет находок — в пути наугад.

Являлись взору при свете лампад

Рядами знаков покрытые плитки,

Скрижали с грубой насечкою слов,

Пергамент хартий, нетленные свитки —

В пыли и прахе земном, пережитки

Заветов, смолкших в потоке веков.

Любил я в зале немом и пустынном,

Стирая волей времен рубежи,

Читать былое в сказанья старинном —

Иль, глядя в даль, на папирусе длинном

Слагать далеких судеб чертежи.

И тою ночью, как в миг озаренья,

Исполнен духом и даром прозренья,

Я стал читать близнецов гороскоп.

Вставало Солнце двойного призванья;

Вокруг всё было полно ликованья

На ясном утре младенческих троп.

Весы качались. Конец коромысла

Двух жизней чашу к удаче клонил.

К добру слагались пророчески числа,

Успех вещало стоянье светил.

Вверху сошлись благосклонные звезды,

Приметы счастья роились внизу:

Безгрешно зрели два детства, как грозды,

Когда они, украшая лозу,

Еще готовят свой сок для точила…

Но тень пути близнецов омрачила.

И дальше, к сроку пятнадцати лет,

Грознее было планет сочетанье,

Темней значенье священных примет.

Увидел в небе я молний блистанье,

Услышал громы: в растущей грозе

Ковался жребий чудесных младенцев!

Дороги новых земных поселенцев

Судьба сводила к единой стезе;

У края бездны, раскрывшейся грозно,

Они сходились; в узле роковом

Рыдала Дева Небесная слезно,

И насмерть бился в огне грозовом

Единорог в поединке со Львом.

Потом, прервавшись, дороги двухпутной

Изгиб терялся. И я, астролог,

Созвездий смысла постигнуть не мог, —

Так было всё необычно и смутно

В предвестьях блага и в знаменьях зол:

Цвели на терне кровавые розы,

И жернов — кости людские молол;

Сплетались вместе под знаком угрозы

Венцы страданья и метаморфозы

Грядущей нимбы; а вкруг них, горя,

Струился ливень удушливой серы,

Шипела лава, кипели моря,

Дрожали недра, вскрывая пещеры.

Но светел был, сквозь огонь и потоп,

Исход конечный для душ просветленных…

И всё смешалось. В тазах утомленных

Погас лучей озаряющих сноп,

И в сером пепле надежд опаленных

Померк детей роковой гороскоп.

Глава восьмая

В ту ночь гаданье, мучительней раны,

Сомненьем горьким мне душу прожгло:

В грядущем зрело неясное Зло.

И я крылом неусыпной охраны,

Как птица-мать слабосильных птенцов,

Укрыл надежно детей-близнецов.

«В скрижалях неба, — твердил я, — немыслим

Обман светил; и правдивы слова

Примет священных: как мысль Божества,

Мы их читаем, толкуем и числим.

И будет участь детей такова,

Какою я в гороскопе зловещем

Ее прочел, если я без борьбы

Сочту законом угрозы судьбы.

Судьба могуча, когда мы трепещем

При первом знаке невзгод, как рабы;

Ее итоги тогда непреложны,

Когда, вверяясь недоброй звезде,

Сердца безвольны, как прах подорожный,

Как мертвый лист на текучей воде.

Но смелый спор и борьба с ней возможны:

Не сам ли каждый из нас, как кузнец,

Себе кует или жребий ничтожный,

Иль в час удачи победы венец?

Так я могучим вторжением воли

И властью Силы, подобной огню,

Случайность с детских путей устраню,

И суть прямую их двойственной доли,

Спасенья якорь, надежду мою,

На благо миру и людям скую».

Но крепко чувства и помыслы эти

В душе таил я. А жизнь близнецов

Текла беспечно: неведеньем дети

Счастливей вникших во всё мудрецов,

И брат-царевич с царевной-сестрою,

От первых лет неразлучки-друзья, —

То счастье знали безгрешной порою

Невинных грез на заре бытия.

Сбежав поутру к лазурному пруду,

Где дремлет лотос средь чистых зыбей,

Они любили скликать голубей,

Им корм кидая. Тогда отовсюду

Свистящим лётом, чета за четой,

Слетались птицы на берег крутой,

Росой покрытый по зелени дерна;

Теснясь, ловили они с быстротой,

Как чистый жемчуг, блестящие зерна,

И, чем обильней был дождь золотой,

Тем больше птицы взволнованным кругом

Сбивались, споря и ссорясь друг с другом:

На помощь слабым всегда был готов

Прийти царевич, и с детским испугом

Сестра спешила разнять драчунов.

Потом в зверинец. Глухим частоколом

Охвачен длинный надежный загон

С песчаным, плотно утоптанным полом;

В проходе узком с обеих сторон

Идут рядами широкие двери

Просторных клеток. Там из году в год

Приют находят всё новые звери,

Всё новых, странных заморских пород.

Встречает сразу любимых хозяев

Ворчанье бурых медведей ручных,

Веселый посвист цветных попугаев

И резкий писк обезьянок смешных.

Чета жирафов — таких длинношеих —

Уже глядит на детей с вышины,

Зовет большими глазами к себе их,

Зовет, а взоры печали полны.

В ограде, хобот повесив снаружи,

На месте мнется и топчется слон;

Зевает барс; бегемот неуклюжий

Сопит забавно, вздыхая сквозь сон.

Беззвучным шагом ступают тигрицы,

Решетку меря вперед и назад;

Поют, порхая, беспечные птицы, —

У каждой песня на собственный лад.

И дети радость приносят в зверинец:

Их любят звери; запас истощен

Шутливых кличек и нежных имен;

Для всех любимцев нашелся гостинец.

Царевич гладит ливийского льва;

Царевна руку успела едва

Продеть сквозь сетку, — и к ней на мизинец,

Узнав призывный ее голосок,

Спустился с грудкой окрашенной чечет,

Топорщит перья, болтливо щебечет,

И смотрит боком, и чистит носок.

А дома дети любили прогулки

В прохладных залах дворцовых, где звон

Шагов и звуки таинственно гулки,

Где дразнит эхо за лесом колонн.

Так много было в старинных покоях

Фонтанов, сфинксов и статуй царей;

Повсюду память жила о героях,

О древней славе. Земель и морей

Картины в красках цветистых мозаик

Прельщали взоры: в дали голубой

Белели стаи стремительных чаек,

Дробясь о скалы, резвился прибой;

Мелькали рыбы и спруты-титаны

Меж жутких трав океанского дна;

Вставали живо волшебные страны —

В одних пигмеи, в других великаны

Жилищ немудрых раскинули станы

В лесистых дебрях, где чаща черна,

Где гибко вьются, как змеи, лианы,

Где труд и отдых, и мир и война

Несложной жизни меж счастьем и горем,

Как сон, проходят над пенистым морем.

А сад, где нет ни забавам конца,

Ни меры хитрой запутанной сети

Аллей и тропок? И с радостью дети

Всегда стремились туда из дворца.

С царевной было так весело брату

Резвиться в верхнем саду, иль по скату

Крутых тропинок на склоне горы,

Сжимая крепко ручонку сестры,

Спускаться к нижним Садам Наслажденья.

Там густ деревьев столетних шатер,

И много речек, ручьев и озер;

Там шорох ветра, и шум от паденья

Воды, текущей чрез гребень запруд;

Там столько ягод в траве под кустами,

Там птицы песни поют, и цветами

Пестреет мягких лугов изумруд.

Песок тенистых садовых дорожек

С любовью нежно лелеял следы

Шагов и бега их маленьких ножек;

В зеленых чащах ревниво сады

Блюли их крики и смех беззаботный;

И ждали, словно притихнув, пруды,

Мелькнет ли облик, как сон мимолетный,

В прозрачной глади спокойной воды.

Глава девятая

Порою дети, в скитаньях без цели,

Чрез мост висячий взбирались бегом

На остров круглый и долго глядели

На все причуды в Саду Золотом.

Царей Ацтлана далекий прапрадед,

Давно когда-то, столетья назад,

Велел воздвигнуть Бессмертия Сад,

Где осень жизни в природе не крадет,

Где зной бессилен и бури налет

Порывом листьев с деревьев не рвет.

«Уроком мудрым людскому бессилью, —

Сказал властитель, — я чудо создам

И сад нетленный из золота вылью

В усладу сердцу, в утеху глазам.

Пусть помнят люди, что царственный гений —

Родник бессмертья, что творческий дар

Рукой искусства в пылу вдохновений

Наносит смерти смертельный удар!»

И мысль свершилась по слову владыки.

Прошли столетья. Правитель великий

Давно, смежив свой мечтательный взор,

Почил навеки во сне непробудном,

А сад чудесный на острове чудном,

Ущербу чуждый, цветет до сих пор.

Висячий мост золотою дугою

Ведет на остров. Как радостный сон,

Там всё сверкает, и золота звон

Везде протяжно гудит под ногою.

Кора деревьев, ветвей и сучков

В сплошной чеканке до мелкой морщинки,

И, словно трели тончайших звонков,

Звенят листвы золотые пластинки.

Во все концы золотые тропинки

Бегут, змеятся вокруг цветников;

Полны цветов золотые корзинки;

Цветы — из шерлов прозрачных; тычинки

Звенят о грани цветных лепестков;

Дрожат опалы, как будто росинки;

И так финифтью узор мотыльков

Подделан живо, как будто пылинки

Сложились в пестрый развод завитков.

Смарагдов, мелко дробленых, крупинки

Блестят в отделке травы, и таков

Обман искусства, что зелень лужков

Живет, до самой последней травинки;

И ветер тихо колышет былинки,

Качает с ними жемчужных жуков

И чуть звенит на струнах стебельков.

Богатство, роскошь! Но томно и скучно

Душе ребенка в Саду Золотом,

Металл бездушный звенит однозвучно,

И как-то жутко в затишьи пустом.

Милей для сердца Сады Наслажденья,

Где шелест листьев и ропот ручьев,

Где полос жизни, где столько движенья

Букашек, мушек, стрекоз, муравьев;

Где сень живая прозрачной дубравы,

С игрою света в узорной тени,

Давала детям приют для забавы,

Простор привольный для их беготни.

Им любо было аукаться в гротах,

Со смехом гнаться за бабочкой вслед;

У пчел дивили их зодчество в сотах,

И общий труд, и порядок в работах,

Пока знакомил старик-тайновед

Их с жизнью улья и потчевал медом.

Нередко старец раздумчиво вел

Рассказ о мудром строительстве пчел,

В труде живущих; потом, с переходом

На жизнь людскую, учил их старик,

Что свет прекрасен, богат и велик,

Что сердцу ценны не яркие сказки,

Что труд и правда для счастья нужны.

Немало былей седой старины

Узнали дети. И детские глазки

Светились, речью простой зажжены.

И мир манил, непонятный и чудный…

И снилась жизнь… А за белой стеной

Садов любимых Ацтлан многолюдный

Кипел, гудя суетою дневной.

Царевич грезил о подвигах славы,

О злых невзгодах походной поры:

В мечтах свершал он налет свой кровавый,

С чужбины вез для царевны дары,

И чаще билось сердечко сестры.

Вождем, героем победного цикла

Царевич был для нее, и, горда

По-детски братом, царевна привыкла

Свою защиту в нем видеть всегда.

Однажды детям навстречу в аллее

Скакал, с обрывком веревки на шее,

Порвавший привязь взбесившийся конь.

Весь в пене белой, с приподнятой гривой,

Он мчался, страшный; и жуткий огонь

Глаза большие метали пугливо.

Садовник брата хотел увести;

Но он спасал лишь наследника трона,

Забыв царевну одну на пути.

А мальчик помнил, что он оборона

Своей подруги. Он крикнул: «Не тронь!»

Назад рванулся и встал пред сестренкой

Заслоном верным. Он выждал и звонко,

Как взрослый, гикнул. И взмыленный конь

Осел на крупе, замявшись от страха,

Потом поднялся волчком на дыбы

И прянул в клубах поземного праха.

В испуге к детям сбежались рабы.

Они кричали, дивились геройству;

Но им царевич спокойно внимал

И чужд, казалось, был их беспокойству

И хору громких и льстивых похвал.

Так шли, мелькая, счастливые годы.

Росла привольно чета близнецов,

Хранима свежим дыханьем природы

И миром в чинном укладе дворцов.

Впитало жадно их чуткое детство

Уроки неба и притчи земли;

Основы жизни — преданий наследство —

В их мире стройно и ясно легли.

В сердцах их каждый порыв и задаток

Овеян ветром, росою омыт;

А царский строгий и благостный быт

Их душам дал чистоты отпечаток.

Сестре и брату давались легко

Ученье веры и светское знанье:

Влекло их истин святых созерцанье,

И ум их в мудрость вникал глубоко;

Меня пленяла в обоих способность

Во всем свободно в исток затянуть,

Постичь в явленьях не мнимую дробность,

А цельной правды начальную суть.

Горячность сердца и мысли пытливость

Любовью к людям зашли их мечты,

И были милость, добро, справедливость

Для них частями одной Красоты.

И общий отблеск их жизни душевной,

При сходстве внешнем, их так проникал,

Что, рядом, были царевич с царевной,

Как лик один в глубине двух зеркал,

Как парный жемчуг в искусном подборе,

Как звук созвучный двух дрогнувших струн,

Как диск луны, отразившийся в море,

Когда он блещет лучами двух лун.

Глава десятая

Но в детском мире их игр и мечтаний

Свершился вдруг неожиданный сдвиг,

Недобрый вестник поры испытаний;

Я в нем невольно с тревогой постиг

Зловещий знак роковых начертаний

И близкой бури предсказанный вал

На тихом море их жизни узнал.

Любовь! В лукавом ее наважденьи

Я понял завязь грядущих невзгод:

Любовь прекрасна в своем зарожденьи,

Но горек будет отравленный плод.

А дети гостье с ее чудесами

Сердца открыли доверчиво сами…

Вина не их… не моя… и ничья…

Весь мир, природы самой голосами,

Признал любовь — бытием бытия:

Поют ей славу в порыве едином

Простор небес, океан и земля;

Звучит хвала ей в жужжаньи шмеля,

И в стоне горлиц, и в крике орлином;

Она влечет к стрекозе стрекозу;

Ей страстно служат цветы, расцветая;

Томится ею весна золотая;

Ей данью лето приносит грозу,

Как смелый голос желаний мятежных,

А осень — бледных небес бирюзу,

Как грустный символ страстей безнадежных.

И гимн природы в двух детских сердцах

Звучал, как эхо, двойным преломленьем:

Любовь друг к другу зажглась в близнецах.

Они открыли в себе с изумленьем

Несмелых, светлых желаний ростки,

И счастье грез с непонятным стремленьем,

И жажду ласки с неясным томленьем,

И сладкий зов беспричинной тоски.

Теперь нередко касанье руки

Тайком смущало их душ безмятежность;

Им ночью снились тревожные сны,

А в днях их смутно жила неизбежность

Волшебной, жуткой для них новизны.

Уже не дружба, не братская нежность

Незримой связью сближала детей;

Иного чувства звала их безбрежность,

Сильнее крови и дружбы святей.

То было счастье, как жизни дыханье,

Когда, безумьем сердец не губя,

Чуть веют радость и благоуханье

Любви, еще не сознавшей себя;

Когда два сердца друг другу навстречу

Бездумно рвутся, а трепет в крови

Твердит одно: — «Позови, позови,

И я на зов твой призывом отвечу!..»

То было утро безгрешной любви.

Но лишь недолго они бережливо

Взаимно чувство таили в тиши,

Боясь поведать о тайне счастливой,

Страшась вспугнуть ликованье души.

Любви не спрячешь, не скроешь под спудом;

Она, как свет, как цветов аромат,

На волю рвется из плена и чудом

Себя расскажет, как песни раскат.

Был день, какие бывают в начале

Поры осенней: насквозь золотой,

Теплом, как чаша вином, налитой,

С налетом грусти в прозрачности далей

И с ветром свежим, несущим с долин,

Как блестки, нити седых паутин.

Лучился полдень. И в трапезной зале

Сиял, как праздник, обеденный чин.

Горели краски настенных картин,

Резьба сверкала двойного престола,

Блистал над ним расшивной балдахин;

Пестрели плитки узорного пола;

И меж цветов золотых на столе

Светились вина в сквозном хрустале.

Кифары, арфы и флейты двойные

Сливали стройно аккорды в один

Поток певучий; в него тамбурин

Ронял удары, как в зыби речные

Живые капли. И вольно плыла

Душа людская с волною напевной.

Царевич-отрок с сестрою-царевной

Сидел на кресле двойном у стола.

Меж тем на гладкой площадке помоста

Забав и игр вереница цвела.

Борцы-ливийцы гигантского роста

В борьбе, как спруты, сплетали тела;

Скакали, гнулись, качались гимнасты,

Ходил, колеблясь, канатный плясун.

В тюрбане пестром урод головастый,

Горбатый карлик, индийский колдун,

Играл печально на тонкой свирели:

И с тихим свистом из легких корзин

Десятки змей выползали на трели,

Свиваясь в кольца; узоры их спин

Расцветкой красок волшебных горели,

Мерцая медным отливом чешуй;

На гибком жале неся поцелуй,

Легла на грудь укротителя кобра;

А стан ему опоясал удав,

Могучей лентой цветною обжав

С такою силой, что хрустнули ребра;

Но трели новой задумчивый стон, —

И сразу петли ослабил пифон.

В нарядах ярких шуты и шутихи

Толпой вбегали в палату, и зал

Дрожал от смеха; но вновь ускользал

Их рой крикливый, и царствовал тихий

Напев любовный согласных кифар —

Живой и чистой гармонии дар.

Давно все знали, что царские дети

Всегда любили обеденный срок

За солнце полдня, за звучный поток

Мелодий грустных, за зрелища эти,

За ласку старых и преданных слуг,

Хранивших чинно их детский досуг.

Обычно, прежде, во время обеда,

Меж яств согреты глотками вина,

Шутили дети, кипела беседа,

Был светел смех и веселость шумна.

Но всё сегодня обоим не в радость,

Ни день хрустальный, ни песенный хор,

Ни выбор лакомств, ни сочная сладость

Плодов румяных. Опущенный взор

Царевны явно подернут печалью.

С ней рядом, молча, царевич поник;

Сжимает горло ему воротник

Из частой сетки с лазурной эмалью;

И так оплечий сквозных кружева

Теснят, что груди томительно-душно;

В жару истомном горит голова,

И вихрем мысли бегут непослушно,

А сердца стук и прерывист, и част.

Кто снам рассвета найдет выраженье?

И кто — вина молодого броженье —

Томленье юной души передаст?

Глава одиннадцатая

Но вот, черпалом из полной пелики

По чашам льет виночерпий седой

Напиток сладкий, и резвые блики

Играют в нем, как задор молодой.

Невольник черный, курчавоволосый,

Ступая мягко, подносит скифосы

Сестре и брату; он ставит вино

С приветом древним: «Да будет на благо

Заздравный кубок, налитый полно,

До края доброй и радостной влагой!»

Старей ли, крепче ль сегодня вино,

Но сердце бегло огнем разогрето:

Царевич слышит, что бьется оно

Еще мятежней, что трепетно где-то

Стучится кровь, а предательский хмель

Слегка туманит. Баюкает трель

Грустящих флейт, говорящих о далях,

О чудных странах, о лунных ночах,

О тайных встречах, о светлых печалях,

О странных грезах в любимых очах…

И песнь любви сочеталась с приходом

Танцовщиц юных. Они хороводом

Сплетались в пляске, и легкой гурьбой,

Послушны звукам, сходились вплотную,

Кружась, стремились опять врассыпную

И вновь свивали гирлянду цветную;

Раскинув вдруг веера пред собой,

Они скрывались, и чрез опахала

Кой-где сквозила их тел белизна.

Но, всех прекрасней и легче, одна

Эфирной гостьей меж ними порхала.

И вдруг скрестился царевича взгляд

С глубоким взором, чарующе-томным,

Таким глубоким, загадочно-темным,

Как взор манящих в пучину наяд.

Раскрылся веер, как будто павлиний

Цветистый, гордо распущенный хвост,

И дрогнул танец, изысканно-прост

В богатстве ритма и ясности линий;

Воздушна поступь, не скрипнет помост

Под плавным шагом плетеных сандалий;

А в песне тела и говоре глаз

Оттенки счастья, любви и печали,

Боязнь и вызов, посул и отказ.

Трепещет грудь под жемчужной повязкой,

Едва укрыт соблазнительный стан,

И стерты грани меж правдой и сказкой,

Смешались вместе и явь, и обман.

Царевич смотрит, и неодолимо

Пленяет в танце любви волшебство:

Впервые сердце безумьем палимо,

Дыханье жарко, и всё существо

Объято страстным и жадным влеченьем…

Схватил и кружит внезапный поток,

Как вдоль порогов бурливым теченьем

Река бросает разбитый челнок.

И, женской властью безвольно влекомый,

Царевич видит сквозь шаткий туман,

Что в танце дразнит неверный обман…

Колдуют флейты…. Вот облик знакомый

Возник, как образ счастливого сна…

Уже во взоре с призывом истомы

Не взор наяды с холодного дна,

Уже не прежней танцовщицы плечи

Томятся тайным желанием встречи;

Уже всесильно влечет не она,

Не эта дева, доступно-нагая…

Иным виденьем царевич маним!

В прекрасном теле мерцает другая,

Как призрак чистый. Не ложен, не мним

Любимый лик… Как живая, пред ним

Она… царевна… Мечта дорогая!

Ей в очи глянуть! Признаться… Привлечь,

Прильнуть устами; сомнения речь

Прервать лобзаньем и смелою лаской…

Но вдруг вся кровь поднялась до чела,

И стыд невольный горячею краской

К щекам прихлынул… Душа замерла…

Царевич к жизни вернулся… Не сразу

Сестру узнал… Непривычной, иной

Она предстала прозревшему глазу:

Пред ним, пугая своей глубиной,

Темнели очи. Манящ и неведом

Казался чудный, загадочный взгляд,

Всё тот же взор чародеек-наяд…

О, взор желанный! Пусть кликнет, и следом

За ним хоть в бездну, хоть на смерть! И вот,

Глаза царевны позвали, а рот

Бессильно дрогнул… И быть сердцеведом

Не надо было, чтоб трепетный зов

Ворвался в душу признаньем без слов:

Какое счастье! Она отгадала!

Его мечтанья она поняла!..

Плывет в тумане и кружится зала;

Скользят, как тени, танцовщиц тела.

А рядом… ярко, как звезды ночные,

Сияют очи, простые, родные,

И в милом взоре ответ на вопрос.

Сердца роднятся любовным сближеньем.

Еще мгновенье… И быстрым движеньем

Берет царевна свой полный скифос.

Чудесный голос, неведомый чей-то,

Такой, как в грезах лишь снился стократ,

Царевич слышит; как песня звучат

Слова, сливаясь с поющею флейтой:

«За наше счастье, возлюбленный брат!»

В глазах мечтанье. Но дрогнул, не допит,

Скифос царевны. И брату она

Дает свой кубок с остатком вина,

Упорно смотрит и жадно торопит:

«Царевич, выпей со мной пополам!»

Они, на горе, не знали значенья

Приметы древней: завещано нам,

Что в миг заветный двойного влеченья —

В едином кубке залог обрученья;

Никто, на горе, у юноши там

Не отнял чаши, подъятой к устам,

Шепнув: «Царевич, опомнись… не пей ты!..»

И пьет царевич. Мятежным огнем

Волшебный яд разливается в нем;

Танцовщиц рой, заплетаясь плетнем,

Безумней вьется… Певучие флейты

Страстнее плачут о лунных ночах,

О тайных встречах, о тихих речах,

О странных грезах в любимых очах…

Погибла радость беспечного детства:

Отравы сладкой вкусили они

От кубка жизни. И не было средства

Вернуть былые счастливые дни.

Пусть после вспышки своей безрассудной

Они пугливо замкнулись опять

В блаженстве тайном любви обоюдной;

Пусть вновь, как прежде, они поверять

Надежд запретных друг другу не смели,

Тая их, словно присвоенный клад, —

Но жизнь их, внешне храня свой уклад,

Духовно стала дорогой без цели

В бесплодной трате несбыточных грез…

Так вещих звезд не солгали скрижали!

Уж тучи черной грядой набежали,

Уж гром гремел предреченных угроз.

И ясно близость беды сокровенной

Душою чуял я в тихой моленной:

Несчастье к детям подходит… И нет

Ему отсрочки, ни предупрежденья…

Сегодня в ночь — в годовщину рожденья

Пятнадцать им исполняется лет.

И давит душу мне тихая жалость…

Царевич вырос. Старинный закон

Признает завтра его возмужалость;

И вот, согласно с обычаем, он

В гарем свой брачный, как муж полноправный,

Впервые вступит и в избранный круг

Красавиц-женщин войдет, как супруг.

Свершится сразу жестокий и явный

Разрыв духовный двух чистых сердец,

Надежд погибель, мечтаний конец…

Как сладят дети с душевным надломом?

Найдет ли страсть примиренный исход?

Ответа нет. А над царственным домом

Нависла тень неизбежных невзгод.

Глава двенадцатая

Но время к полдню. Уж бдительный гномон

Короткой тенью на мраморный круг,

Нагретый солнцем, откинут.

Вокруг Амфитеатра взволнованный гомон:

В ограду цирка, волна за волной,

Народ втекает толпою цветной;

Как берег в пору прибоя, залиты

Людьми проходы, места на скамьях

И лестниц белых широкие плиты;

Теснятся люди, садясь второпях,

И слитный говор, глухой и сердитый,

Как гуд пчелиный в жужжащих роях.

Здесь светлым даром Творящей Природе

Во славу Жизни, при клике людском,

Опять свершится в торжественном ходе

Венчанье девы со статным быком.

Обряд старинный не плод суеверий,

Не след безумства слепых дикарей,

А чистый символ высоких мистерий,

Наследье эры великих царей.

Был Праздник Жизни в далекие годы

Залогом мира, любви и добра,

Святым союзом людей и природы,

Единством всех во всесущности Ра.

Не миф, а правда в завете преданья:

Среди бессчетных миров мирозданья

Земля — жена и плодящая мать,

И страстно жаждет, полна ожиданья,

Супруга-бога, чтоб в час обладанья;

Его на грудь возложить, как печать,

И, семя жизни приемля, зачать.

И бог всесильный и благоутробный

К земле нисходит, природе подобный,

В обличье зверя, чтоб явно опять

Ее с собою союзом связать.

И чудо это доныне понятно

Для чистых духом и сердцем простых:

В нем голос веры, вещающей внятно

О тайнах мира, от века святых,

В нем дальний отблеск мечты невозвратной

О братстве общем времен золотых…

Но медный гонг прозвучал троекратно.

На миг всё стихло. В ристалищный круг

Вошла толпа темно-бронзовых слуг

С цветами в легких корзинах плетеных:

Песок арены усыпать ковром

Цветов отборных и веток зеленых

Они должны пред быком-женихом.

Волнует близость желанного срока.

И взоры всех обратились к вратам

Тяжелым, мрачно чернеющим там,

Где площадь круглой арены с востока

Замкнул высокий двуглавый пилон.

За ним, внутри трехстороннего хлева,

Рогатым стадом наполнен загон;

Быки дрожат от нескрытого гнева,

Уставясь в землю, протяжно ревут

И ждут: лишь щелкнет надзорщика кнут,

Всё стадо хлынет из темного зева

Ворот скрипящих, как белый поток,

Взрывая злобно блестящий песок,

Пьянея солнцем, свободой короткой

И криком черни, ревущей, как зверь.

Но путь к свободе отрезан решеткой,

Засовом крепким заложена дверь.

И вдруг толпа всколебалась, вздохнула;

Все руки вверх, шелестя как тростник,

Простерлись сразу; раскатами гула

Прорезал воздух восторженный клик.

На правой башне, увитой цветами,

Под пышным царским навесом с местами

Царя, царицы и царских детей,

Спокойно высясь над радостью бурной,

Высокий, гордый, в одежде лазурной,

Явился царь, повелитель царей,

Народов вождь, Атлантиды владыка,

Наместник Бога. Всеобщего клика

Восторг встречая, приветливо он

Толпу окинул внимательным оком

И, молча, отдал народу поклон.

В разгаре полдень; в огне небосклон;

И гордо-ярок на своде высоком

Небесный образ незримого Ра.

Еще слышнее теперь со двора

Быков мычанье доходит… Пора!

Вновь гонга звук серебристый и четкий.

Привратник смуглый у звонкой решетки,

Гремя ключом, отмыкает замки,

В скобах железных грохочет засовом;

Врата открылись, и с бешеным ревом

Гурьбою вышли на волю быки.

Их встретил дружный приветственный шепот

Он рос, и вырос в настойчивый ропот —

Сдержать волненья не может народ;

Смешался с криком ликующим топот

Животных, грузно бегущих вразброд.

Рога их тускло горят позолотой,

На мощных шеях венки из цветов,

И ленты ввиты с любовной заботой

В густые кисти их гладких хвостов;

От доброй сыты и бражного пойла

Их шерсть белее и мягче, чем пух,

Их рев, как гром, угрожающе-глух

И бьет сквозь запах навозного стойла

Привольных пастбищ неведомый дух.

Вновь гонг. И цирка гудящего рама

Другой картиной живой расцвела:

Рядами девы — затворницы храма —

Вошли в кипенье людского котла.

Они проходят, и льется хвала

Их звонкой песни, как эпиталама,

Предвестьем таинств венчальных светла:

На земле и в небе синем

Брачный пир: грядет жених.

Девы-сестры! Смело скинем

Тяготу одежд своих.

Ветра ласке поцелуйной

По обычаю веков

Отдадимся в пляске буйной

На крутых хребтах быков.

Принесем Небес Посланцу

В дар венчальный — радость дев:

Солнце праздничному танцу

Улыбнется, просветлев.

И в живительном пригреве

Той улыбки, Вышний Луч

Зародит в невесте-деве

Вечной Жизни вечный ключ!

Уж с белым стадом смешались туники.

И в шуме тонет звенящий напев;

Толпа ревет, как разбуженный лев;

Почуяв вызов, испуганно-дики,

Быки с мычаньем метнулись от дев.

Но громче, вторя растущему крику,

Гремит кимвалов безудержный звон.

В ответ людскому и бычьему рыку

Одна из дев торопливо тунику,

Сорвав, бросает: так, тесный кокон

Стряхнув внезапно, из темной могилы

Вспорхнет на свет мотылек легкокрылый.

Она спешит, непостыдно-нага,

Быку вдогонку; настигла, и смело

С налету ловит его за рога

И сильным взмахом упругое тело

Как мяч, кидает стремительно ввысь;

А бык огромный, тяжелую рысь

Сменив коротким порывистым скоком,

Идет прыжками неловкими, боком:

Он чует злобы горючей прилив

И водит краевым от бешенства оком,

Храпя и низко рога опустив.

За первой девой стремглав и другие

Бегут к быкам; на песчаном кругу

Везде мелькают тела их нагие,

В движеньях ловки, вольны на бегу.

Песок, как брызги, кидая ногами,

Грозя бодливо крутыми рогами,

Ревут и хлещут хвостами быки;

Но всюду девы, беззвучно-легки,

Проворно-гибки, скользят за быками,

Рога бесстрашно хватают руками,

С размаху ловко садятся верхом

И пляшут, стоя, на спинах могучих.

Быкам не сбросить наездниц летучих,

И гнев бессильный в их реве глухом.

Им ревом вторит тревожноголосый

Привет народа. Дождем лепестков

Толпа венчает и ярость быков,

И дев безумье. Рассыпались косы;

Их треплет ветер; в сверкании глаз,

В губах раскрытых — священный экстаз;

В игре отважной, как молнии, быстры

Изгибы солнцем пронизанных тел.

Всем цирком страстный порыв овладел,

Поют мужчины, а женщины систры

Трясут, беснуясь… Но гонг, прогудев,

Сигнал свой подал для пляшущих дев.

Покрыты потом и клочьями пены,

Устало набок свалив языки,

Нестройной кучей у края арены,

Столпившись, жмутся друг к другу быки;

Рога склоняя, как вилы кривые,

Смиренно гнется тяжелая выя

Под лаской женской горячей руки.

Глава тринадцатая

Опять грохочут засовы решетки.

Раскрылись снова ворота во двор,

И вышел с гимном ликующим хор.

За ним, крича, сотрясая трещотки,

Резвясь, бежала гурьбой детвора.

А следом, в сонме служителей Ра,

Шел бык священный. Дородный красавец

Ступал неспешно, как сам Жизнедавец,

Во плоти смертной сошедший с небес;

Свободно тела неслыханный вес

Несли сухие и сильные нош,

Легко шагая в пушистой пыли:

Он был прекрасен, блистательнорогий

Любимый сын плодоносной земли.

В отливах белой лоснящейся шерсти

Светились солнца живые лучи;

Струи дыханья из влажных отверстий

Ноздрей широких вились, горячи,

Как пламень жизни божественной в персти.

И вдруг воскресли при реве быка

Просторы пастбищ, где воля дика,

И тяжкий топот рогатых чудовищ,

Их гнев в плену звероловных становищ,

И в сердце зверя глухая тоска,

И страсть в призывах ее первобытных…

Толпа рванулась. В глазах любопытных

У всех блеснул ожиданья огонь;

Всплеснули руки ладонь о ладонь,

В волненьи люди срываются с места,

Несется говор в рядах наверху.

И с левой башни спустилась невеста

При встречном гимне к быку-жениху.

Да славится бык,

Жених светоносный!

Бессилен язык

Человеческий косный

Восславить владыку владык!

На цитрах, на плачущей флейте

Воспойте быка;

Гирлянды живые завейте:

Быку — дыханье венка

Из роз, что приносят нам весны!

И ладан росный

Курите быку,

И пойте, в пляске кружась на скаку:

Жених богоносный,

Владыка владык,

Да славится бык!

Быку, живому прообразу бога,

Прием почетный и шумный готов.

Курений дымом клубится дорога,

И путь весь устлан ковром из цветов;

Быку мужчины приветственно машут;

У женщин щеки пылают огнем,

Смеются дети беспечно и пляшут,

Кидая листья зеленым дождем.

А он, могучий, идет благодушно,

Лишь глазом влажным косясь на толпу,

И, тяжкий рядом с соседкой воздушной,

Себе в цветах проминает тропу:

Двойным копытом безжалостно смята

Краса тюльпанов и царственных роз,

Душистый вереск, и свежая мята,

И сочный лист перевивчатых лоз.

Как утро, рдея в стыдливом пожаре,

Невеста-дева, столь хрупкая в паре

С быком-гигантом, смущенно идет;

А стрелы солнца, в отвесном ударе,

Пронзают светом прозрачный налет

Фаты венчальной; и там, в серебристом

Тумане легком, как в облаке чистом,

Мерцает тело, запретный цветок,

В саду священном от пчел защищенный

И чуть румянцем живым позлащенный,

Когда поутру алеет восток.

Чета весь цирк обогнула по кругу.

Толпа триумфом встречала везде

Быка-красавца и деву-подругу.

Но зоркий глаз мой читал кое-где

Соблазна знаки — то в ласковом взгляде,

То в беглой краске зардевшихся щек:

Плотские очи в священном обряде

Умели пить сладострастья намек;

И облик девы в сквозящем наряде

Мужей прельщеньем томительным влек,

А в сердце жен зажигал огонек

Избыток силы в прекрасном животном;

Тогда во взоре, дотоль беззаботном,

Змеился вспышкой предательский грех

Сжимались руки, горячечный спех

Сближал любовно соседа с соседкой,

И, в явной жажде грядущих утех

Струилась похоть усладою едкой.

К небу распахнута дверь:

Светится благость отеческая!

Радуйся, чистая дщерь

Человеческая!

Дева, невеста быка,

Доля твоя высока!

Ты — насыщенная завязь

Благодатного плода,

Где божественное, сплавясь,

Слито с тленным без следа:

Бог, и люди, и природа,

Всё — одно, и жизнь — одна,

От лазури небосвода

До глубин морского дна.

Звучала песнь, как молитва благая,

Будил надежды ликующий хор.

К невесте девы сошлись, помогая

Теперь ей сбросить венчальный убор.

Нагой предстала она пред народом…

Смятенье… давка среди тесноты…

Дождем на солнце мелькают цветы…

Смеясь, подруги идут хороводом

Вокруг невесты, в нее мимоходом

Бросая горсти пшена и овса;

Как в каплях ливня, отлив позолоты

Дрожит на зернах, предвестьем щедроты,

И миру счастье сулят голоса:

Коль взрыта земля, переполота,

И семя томится в гряде, —

Ценнее червонного золота

Небесная влага в дожде.

В примету мы веруем — в тайную:

Мы сеем зерно и несем Земле —

благодать урожайную,

А людям — удачу во всем.

Но стих последний мистический танец,

И гимн последний приветственный спет.

Невеста грезит; алеет румянец,

В глазах глубоких — мечтательный свет…

Жрецы подходят к ней справа и слева:

Пора раскрыть сокровенный завет!

И в жертву небу приносится дева.

Любовной данью быку на хребет

Ее кладут, исполняя обет

В защиту мира от древнего гнева.

Склонилась дева на мощной спине,

Как в мягкий бархат коврового ложа,

И с шерстью, снежной в ее белизне,

Победно спорит атласная кожа,

Да блещет отсвет кудрей, как в снопе

Отливом бронзы сверкает солома.

Вновь грянул крик восхищенья в толпе;

И слился с ним рокотанием грома

Быка протяжный и радостный рев,

Призыв задорный весенних боев.

Пока свершался обряд передачи

Супруги-девы супругу-быку,

Из далей ветер повеял горячий;

Он пыль столбом закрутил по песку,

Пахнув дыханьем бескрайних просторов,

Где сочны травы и влажны луга;

И вдруг бывалый порывистый норов

В быке проснулся: закинув рога,

Грудного рева бросая раскаты,

Стоял опять он, как страж и вожатый,

Хранящий стада спокойный ночлег,

Стоял прекрасный, и страшный, и гордый,

Ноздрями смело приподнятой морды

Впивая ласку навеянных нег.

Как будто гулом несущейся бури

Наполнен воздух: волнует исход

Венчальной тайны. Бушует народ.

Бессмертный Диск по небесной лазури,

Слегка склоняясь в пути на заход,

Плывет за дымкой дневных испарений.

А бык, в наплыве кадильных курений,

Подобных зыби кочующих волн,

Скользит, весь светлый, как царственный челн

Владыки Мира — по небу… И точно

В оживший миф претворяется явь!

Лучится бык белизною молочной

Сквозь дым, нависший и, чудится, вплавь

Стремится с ношей своей непорочной

К вратам, раскрытым на грани восточной:

Так Ра воскресший грядет из-за вод,

Свершая утром урочный восход.

Жрецы, с молитвой напутственной, следом

Идут за новой чудесной четой,

И грезам веры не кажутся бредом

Слова обетов в их песне простой:

Возрадуйтесь, люди! Связали вас клятвы

С душою природы по слову веков!

Плодов изобилье, и щедрые жатвы,

И рек полноводных богатый улов,

И стад млеконосных нескудное вымя,

И мед золотистый в дупле вековом, —

Все даст вам природа родная во имя

Единства чрез брак вашей девы с быком.

Осыплет вас Небо в своей благостыне

Дарами удач и здоровья, как встарь…

Возрадуйтесь, люди! Таинственно ныне

Едины творец, и творенье, и тварь!

Окончен праздник. Затихла арена;

Людского моря отхлынул отлив;

Толпа распалась, растаяв, как пена.

Над тихим цирком пилон молчалив.

Но с кровли левой умолкнувшей башни,

Где место мне отводил ритуал,

Я долго-долго душой обнимал

Леса, и рощи, и жирные пашни,

И вкруг селений счастливых сады;

И видел всюду довольства следы,

Во всем уют благосклонный, домашний.

И, глядя в синий небесный шатер,

С мольбой над миром я руки простер:

«Незримый в Диске! Храни под эгидой

Своею Остров и город отцов,

Да мир благой над родной Атлантидой,

Как ныне, будет во веки веков!»

Глава четырнадцатая

В огне прощальном предсмертною славой

Закат пылает; и пурпур густой

Вулкана рдяной медлительной лавой

Ползет, втекая рекою кровавой

В разлив лучистый парчи золотой.

И сходит Солнце в багрянец заката,

Как феникс в пламень багровый костра.

Я, жрец верховный, с высот Зиггурата

Творю молитву Вечернему Ра.

Вдали от мира, от жизни далеко,

Как в море кормчий — один на руле,

Парю я в небе душой одинокой,

Пред близким Богом молясь о земле:

Вечность, как миг, Рассекающий,

Двух Горизонтов Орел,

День Свой, для жизни сверкающий,

С мертвенной ночью Ты свел!

В час положенного срока,

От раскрытых врат востока

Всходишь Ты в лучах Своих,

Как из брачного чертога

От заветного порога

Торжествующий Жених.

И стезя Твоя едина:

Ты грядешь в извечный путь

Мощным бегом исполина

Купол неба обогнуть.

Замыкаешь Ты от края

И до края круг небес, —

С каждой ночью умирая,

С каждым утром Ты воскрес!

Как царь, во славе державных регалий,

В Своей ладье золотой без ветрил,

Плывешь Ты в те молчаливые дали,

Куда дорога чрез тленье могил.

Земля и небо, смутясь, замолчали;

Таятся знаки незримых светил,

И шелест ветра исполнен печали,

Зане создавший их Бог опочил.

Но завтра брызнешь, как творческой кровью,

Во мрак бессильный Ты светом Своим,

И вновь настанет пора славословью,

Пора молитвы пред Ликом Живым.

Просторы неба, как песнь восхваленья;

Земли дыханье — хвалебный тропарь;

В росе — слезами сверкают растенья,

Цветы дрожат в наслажденьи цветенья,

И рада жизни мельчайшая тварь.

Довольны звери и радостны птицы,

В озерах рыбы играют с утра;

И в час явленья Твоей колесницы,

От снов ночных размыкая ресницы,

Воскликнут люди: «Да славится Ра!»

Утро Твое блаженно

И дивны Твои вечера!..

Владыка Вселенной,

Хвала Тебе, Ра!

Но солнце село. На мир сиротливый

Спустился сумрак, подобно крылу

Совы угрюмой. И я, молчаливый,

Поднес свой факел зажженный к котлу:

Лизнул проворно огонь торопливый

Извивом беглым густую смолу;

Шипя, метнулось с треножника пламя,

Развившись буйно, как гордое знамя,

Как песня света, будящая тьму;

И столп, горящий причудливым блеском,

Поднялся к небу, с гуденьем и треском

Колеблясь в мрачном тяжелом дыму.

Его призыву послушным ответом,

Из черных, властно нависших теней,

Везде и всюду приветливым светом

Блеснули очи поминных огней.

Мгновенно вспышкой бессчетных светилен

Внизу так ярко зажегся Ацтлан,

Что мрак ночной, пред лучами бессилен,

Бежал и таял, как зыбкий туман.

В каналы отсвет роняя дрожащий

С литых колонн посреди площадей,

Бросал сиянье зажженный елей;

Огнем сверкали древесные чащи;

В аллеях сфинксов, как звенья цепей,

Огни тянулись двойными рядами;

Средь первых — первый, в торжественный час

Блистал дворец, окруженный садами,

И свет от лестниц, аркад и террас

Струился в ночь, отраженный прудами.

Высоко в небе — земли маяки —

Старинных храмов светились пиннакли;

Внизу, у взморья, зажгли рыбаки

На лодках клочья промасленной пакли,

Галеры — бочки смолы на корме;

И пламя билось тревожно во тьме.

Любовь и вера нигде не иссякли;

Огни, всё множась, рождались везде:

Их отблеск в небе, их трепет в воде.

Вдали тепло озарились поселки

Мерцаньем скромных домашних лампад,

Как будто роем лучистые пчелки

Спускались в каждый задумчивый сад,

Кружась, слетались ко всякому дому;

Огни, как бусы, вились вдоль оград,

Вдоль смолкших улиц, ползли по излому

Большой дороги, безлюдной уже;

Огни мигали в полях на меже,

Гляделись в воды канав орошенья;

И даже где-то на кручах, меж гор,

Горел простою молитвой прошенья

Угодный Богу пастуший костер.

При тихом свете, во мраке разлитом,

Земля и небо вели разговор

О чем-то давнем, родном, неизжитом,

Тогда живом, но умершем с тех пор.

Земля и небо сближались взаимно:

К бессмертью звезды приветно влекли,

Огни любовно и гостеприимно

Манили к жизни на лоне земли.

И снова в ветре ночном тиховейном

Атланты ждали от предков вестей;

Под каждой кровлей, в приюте семейном

Накрыт был ужин для дальних гостей.

Готовы яства для родственной встречи:

Маис вареный и, прямо из печи,

Парная смесь отварных овощей;

Творог с изюмом, и хлеб, и овечий

Отжатый сыр, и тисками клещей

Дробленый мелко орех, заслащенный,

Как чистый слиток, в янтарном меду;

В густых кистях виноград, позлащенный

Родимым солнцем в родимом саду,

И спелый персик, и сочные груши.

Сменяясь, блюда идут чередой;

И в старом доме за общей едой

Незримо предков присутствуют души;

Они сошлись к своему очагу,

Чтоб праздник встретить в любимом кругу.

Но час свиданья — без кликов веселых,

Как будет снова разлука — без слез:

Вино, наследье праотческих лоз,

В молчаньи строгом из чарок тяжелых

Атланты с думой поминною пьют.

И веют мир, тишина и уют.

Глава пятнадцатая

Светлы лампады под звездным мерцаньем;

Земля согрета небес созерцаньем,

Помин священный раздумчиво тих.

Но вдруг в молчанье минут дорогих

Ворвались крики со струнным бряцаньем,

И, словно вызов, в тиши прозвенев,

Мятежной песни раздался напев.

Среди домов, что вздымаются рядом

Один другого роскошней, пышней,

Большой дворец, с величавым фасадом

Из черных, белых и красных камней,

Горит огнями над сонным каналом:

Здесь вождь Атлантских полков и галер

Дает Ацтлану открытый пример

Греха, в размахе досель небывалом.

Шумит толпа говорливых гостей;

Уже похмельем вина и страстей

Овеян пир их в кругу одичалом.

Здесь сонм несчастных и страшных людей,

Чернее черных, как ночь, лебедей,

Надменно сделал наш праздник предлогом

Для новой битвы с величьем Творца,

И силы зла, в состязании с Богом,

Сплотились дружно в твердыне дворца.

Порока дети, слепые созданья!

Они не верят ни в час воздаянья,

Ни в жизнь бессмертья; их совесть глуха

К заветам правды; небес откровенья

Для них безмолвны. В утехах греха

Безумцы ищут для сердца забвенья,

Больной отрады на краткость мгновенья.

Безбожье — веру грозит пошатнуть:

«Спешите, люди! Недолог наш путь,

И нет нигде нам от смерти спасенья;

За ней — ни жизни, ни дня воскресенья.

Рожденье наше — случайности дар,

Кончина наша — случайный удар;

Пред нами — склепа безмолвного дверца…

И вот, дыханье ноздрей наших — пар,

А слово — искра от трепета сердца.

Когда ж угаснем, рассыплется в прах

Земное тело, а дух, нас живящий,

Развеян будет, как ветром в лесах

Полдневный воздух нагревшейся чащи.

О нас в грядущем забудут века,

Потомство нас не помянет приветом.

Как сумрак ночи бледнеет с рассветом,

Как, тая, в небе идут облака,

Так наша жизнь — прохождение тени,

А дни и годы — к могиле ступени:

За вечным тленом — ни кар, ни наград,

И нет оттуда дороги назад.

Так, будем жить, наслаждаясь мгновеньем,

С беспечным смехом, с живым дерзновеньем

Земные блага изведать спеша;

И пусть, как счастьем, как юностью, миром

В короткий праздник упьется душа.

Мы маслом роз умастимся и миром,

Мы сердце хмелем утешим за пиром

И будем песни слагать, чтоб для нас

Весенний свет бытия не угас.

Пока ни мы, ни цветы не увяли,

Пусть дышит грудь благовонием их!

Вспугните тени! Гоните печали,

А с ними — Мудрых, Святых и Благих!

Зовем лишь тех мы, кто просит участья

В разгаре жизни, кто ищет, как счастья,

Утех минутных, кто всем пренебрег,

Чтоб слышать зовы в бряцаньи серег,

Чтоб жаждать страсти, победней похмелья,

Чтоб пить лобзанья, язвительней стрел:

Нам тот попутчик, кто молод и смел.

Промчимся в жизни, как ветер ущелья,

И след повсюду оставим веселья,

Гирлянд измятых и пролитых вин,

Как нас достойный и верный помин!»

Они в безделья изнеженных трутней

Проводят время безрадостных дней.

И срок их — полночь. Пороку уютней

Вдали от Солнца; под кровом теней

Порывы плоти смелей и алчней:

Чем смена острых желаний минутней,

Чем злей кощунство, чем чувства распутней,

Чем хмель угарней, — тем радость полней,

Тем яд скифосов заздравных нужней,

Тем громче струны ликующих лютней

Рокочут в блеске неверных огней.

В святую полночь — вновь зло налетело.

Толпились лодки у пристани белой,

Пестро огнями светился портал;

И вождь радушно приезжих встречал

Вверху, у ярко раскрашенных сходней,

Связавших пристань с вертепом-дворцом.

Его хозяин был первым жрецом

В безверьи, мрачном, как тьма преисподней:

Служил греху всё смелей и свободней

И был, могучий, с прекрасным лицом,

Кумиром жен и мужей образцом.

Герой, он был бы по праву достоин

Любви, почета и лавров венца.

Плечистый, рослый, выносливый воин,

С душой, горящей отвагой бойца,

Он с бурей спорил в набегах далеких,

Просторы жарких морей бороздя,

Прошел пустыни и в битвах жестоких

Был взыскан громкой удачей вождя.

Ходя по миру в поход из похода,

Круша упорство враждебных нам стран,

Везде любимец царя и народа

Купил победу ценой своих ран.

Но в годы странствий Атлантских флотилий,

В заморских землях средь диких племен,

В трудах военных душой закален,

Он сжился с долей боев и насилий;

Разящий бич побежденных владык,

Рабов-народов гроза, он привык

В чужих дворцах к расхищенью богатства,

А в чуждых храмах к делам святотатства;

Как вепрь свирепый, вонзающий клык

В живое тело, он трепет злорадный

Впивал при стонах мученья; и в нем

При виде крови восторг плотоядный,

Волнуя страсть, разгорался огнем.

Усвоив нравы суровых колоний,

Любил он темных религий уклад;

Ни в чем он, в жажде всечасной погони

За бредом жизни, не ведал преград

И шел всё дальше путем беззаконий,

Забыв, что трудны дороги назад.

Когда же сердцем свободолюбивым,

Привыкшим счастье ловить на лету,

На миг внезапно прозрел он тщету

Плотских стремлений за призраком лживым

И понял вдруг пред лицом красоты,

Что есть предел и его своеволью,

Что в этом мире в лучах чистоты

Есть рай, закрытый для грешной мечты, —

Тогда палящей, мучительной болью

Душа пронзилась… И снова он в ночь

Ушел от света за прежним обманом,

Стремясь тяжелым дурманным туманом

Минутный проблеск добра заволочь.

Никто не знал в его свите безбожной,

Что вождь надежно от взоров укрыл

Свой мир любви, дорогой и неложной,

И грезы чистой невиданный пыл:

В полночном буйстве кощунственных оргий

Кипела в сердце тоска, как смола;

В объятьях женских слепые восторги

Душа, как чашу забвенья, пила;

И он, безбожник, погрязший преступно

В зловещей тине порока и зла,

Святые грезы любви недоступной

Сжигал в пожаре разврата дотла.

Глава шестнадцатая

Идет служенье. И в капище круглом,

С двумя жрецами, в полуночный срок,

Иштар встречает безбожный пророк:

Восторг в лице истомленном и смуглом,

Густые кудри над сумрачным лбом,

Как хищный клюв, переносье — горбом;

В губах румяных и чувственно-пухлых

Усмешки дрожь. Богохульный девиз,

Как вызов, выткан по трауру риз.

Кажденье серы дыханьем протухлых

Яиц дымится. В костлявой руке

Лже-маг сжимает орудье закланий —

Трехгранный нож, и на сизом клинке

Чернеют кровью запекшейся грани.

Со стен свисает гирлянда-змея

Разрыв-травы с жестколиственным терном,

И пурпур ягод на мраморе черном,

Как кровь, пылает. Высоко царя,

На своде красны, как кровь, острия

Шестиконечной звезды из коралла.

В средине храма высокий помост;

На нем, литой из цветного металла,

Стоит кумир в человеческий рост, —

Источник жизни в прообразе фалла.

Узором грубых и гнусных фигур

Покров помоста умышленно вышит;

Огонь алтарной жаровни чуть дышит,

Клубится дым мандрагоры и хмур

Зловещий идол, окутанный чадом.

Пред ним, от хмеля и страсти слепа,

Беснуясь, пляшет и скачет толпа:

Мужи и жены — все вместе; и градом

С их лиц спадает струящийся пот;

Их щеки бурным огнем разогреты,

Дыханье жарко и руки воздеты

В порыве дружном. Как водоворот,

Несет их пляски стремленье, и тесен

Их круг под ритм завывающих песен:

В смерче вращенья —

Пламени крещенья…

Прославлен Лингам!

В смерче вращенья —

Дух очищенья…

Прославлен Лингам!

В смерче вращенья —

Тайна общенья…

Прославлен Лингам!

В страсти общенья —

Тайна крещенья

И очищенья!..

В смерче вращенья,

Исходит Лингам!

Но сразу жалким тоскующим плачем

Прервало песню блеянье овцы:

К закланью жертву готовят жрецы.

И с мрачным блеском во взоре незрячем

Свой нож заносит поющий пророк.

Еще блеянье, как будто спросонок,

Объятый страхом, заплакал ребенок…

И в сердце жертвы вонзился клинок.

Овца метнулась; и хлынул поток

Невинной, жарко дымящейся крови.

А жрец, насупив сращенные брови,

Ее сливает в чугунный котел.

В кровавых пятнах и пол, и треножник;

В кровавых брызгах недвижный безбожник;

Он кровь вдыхает, он очи возвел

К звезде на своде; в лице — напряженье.

Внезапный шорох… Меж женщин движенье…

Пронесся смутным жужжанием пчел

Невнятный шепот неясной тревоги:

В толпе со стуком копытцев прошел

И вдруг вскочил на помост — длиннорогий,

Как полночь черный, мохнатый козел.

Вскочил и замер видением мрачным

У ног кумира, как будто прирос,

И лишь привычным движением жвачным

Шевелит быстро свой чувственный нос.

Огонь оживший пылает в жаровне,

Костей и мяса удушлива гарь;

Ужасен кровью залитый алтарь.

Чернее мысли… желанья греховней…

И снова пляски томящий недуг

Людей свивает в танцующий круг.

Девы, вас зовет Лингам

В мир, открытый лишь богам!

Полумесяц — серп Лингама —

В небе всплыл, как челн рыбачий,

Чуждый в море берегам.

Чу! гремит эпиталама

Узам сладостных безбрачий, —

Девы, вас зовет Лингам!

Умащайтесь ароматом

Драгоценных благовоний

С безбоязненной мечтой:

Близок Он в челне рогатом,

Близок миг его погони

За влекущей наготой…

Гуще волны фимиама, —

И Двурогий Гость в зените!..

Пойте гимн его рогам!

В свите светлого Лингама

Тело кровью окропите:

Девы, вас избрал Лингам!

И девы, с песней, спешат, как для пира,

Надеть из веток терновых венцы;

А маг с помоста, во имя кумира,

Кропит их кровью закланной овцы.

Он бросил травы на угли в каганце;

Волной поплыл белладонны угар,

И все помчались в ликующем танце,

Как птицы, стаей трепещущих пар.

Он грядет!

Он придет

В просветленьи!

Вихрь несет,

Как полет,

В устремленьи.

Свергнут гнет:

Мир цветет

В преломленьи.

Дух поет,

Плоть зовет

В окрыленьи…

Он придет,

Он возьмет

В исступленьи!..

И блещет похоть в горящих глазах:

«Вращайтесь!.. Вейтесь!..» Не бешеный скоп ли

Подземных духов на черных крылах,

Взметая, носит подхваченный прах?

«Лингам!.. Вращайтесь!..» Пронзительны вопли;

Терзают люди одежды в клочки;

Хватают ветки и терном колючим

Со свистом хлещут; из язв ручейки

Горячей крови текут, и под жгучим

Дождем уколов восторгом летучим

Пьянеют люди, вертясь, как волчки.

Вторично кровью из чаши алтарной

Кропит безумцев неистовый маг;

И пляшет сам, окровавлен и наг,

Вращаясь вихрем в горячке угарной:

«Сливайтесь!..» — кинул он радостный клич,

И возглас души ужалил, как бич…

Толпа в смятеньи дробится попарно.

«Лингам!.. Сливайтесь!.. Сродняйтесь!.. Лингам!..»

И люди ищут, подобно врагам,

В борьбе бесстыдной — победы любовной.

Тела змеятся от судорог, словно

Стремится с плотью расстаться душа

Под хрип дыханья прерывисто-частый.

Достигли страстных верхов оргиасты…

Снуют старухи, лампады туша…

А рядом — комнат и зал анфилада;

Сады разбиты на крытых дворах;

Журчат фонтаны, и ночи прохлада

Приветно веет в древесных шатрах

Разлиты крепких духов ароматы,

Лазурной пылью покрыты полы

И всюду говор и смеха раскаты.

В хрустальных сводах столовой палаты

Огни в хрустальных лампадах светлы;

Чертог богато цветами украшен,

Хлопочут слуги и гнутся столы

В убранстве пышном под тяжестью брашен.

Здесь всё, что может порадовать взор

И тонко вкуса утешить причуды:

Меж чаш заздравных и звонкой посуды,

Затейлив кубков чеканный узор;

Цветов тепличных искусен убор;

Обильны яства на кованых блюдах,

Несчетны сласти и, в красочных грудах,

Плодов привозных изыскан подбор;

Душисты вина в прозрачных сосудах

И в красной глине тяжелых амфор.

Но пир окончен. Истомно и душно.

На пищу гости глядят равнодушно,

Забыты чаши и вял разговор.

Насытясь вдосталь, как варвары, мясом,

Упившись хмелем отведанных вин,

Следят мужчины лениво за плясом

Рабынь под сиплый напев окарин.

Другие женщин, почти оголенных,

Влекут, и тут же на шкурах пантер

Слепая похоть, пьяней, чем сикер,

Сплетает змеи их рук воспаленных

И будит, трепет животный в телах…

Печально вянут цветы на столах…

Глава семнадцатая

Меж тем хозяин со взором суровым,

В тяжелом хмеле на шутки скупой,

Идет по саду с другою толпой

Нарядных женщин и к зрелищам новым

Веселых спутниц ведет за собой.

Спешат мужчины за ними гурьбой,

И топот ног по дорожкам садовым

То громкой речью мужской заглушен,

То взрывом смеха и кликами жен.

А вкруг клубятся ночные туманы:

Росистый сумрак дремотой объят,

Не дрогнут кедры, веков великаны,

Широкой сенью нависли платаны,

Рядами стрел кипарисы стоят;

Лениво плещут в бассейнах фонтаны,

Холодной сталью застыли пруды;

Над ними дремлют глубокие гроты,

И отсвет статуй огнем позолоты

Горит на глади недвижной воды.

Пройдя ворота меж двух обелисков,

Вступили гости на скошенный луг,

Стеной кустов обнесенный вокруг.

Напротив входа, в тени тамарисков

Столы накрыты. Подносы сластей,

Плоды в плетеных из прутьев корзинах

И вина в старых тяжелых кувшинах

Соблазном тонким встречают гостей.

К себе их манят призывно лежанки

Узором пестрым ковров дорогих.

Они ложатся. Рабыни-служанки

Кропя, духами обрызгали их,

А слуги, молча, омыли им ноги

Водою свежей в глубоких тазах,

У женщин блеск любопытства в глазах,

С оттенком страсти и странной тревоги…

Всё небо — в звездах, как в чистых слезах,

И плавно месяц плывет остророгий.

Влекуще-жутки людские пиры

На мертвом лоне полночной поры:

Чуть шепчут ветки, и лунные чары

Видений роем живят их шатры;

Дразнящей песней рыдают кифары,

В наплывах дыма приносят костры

Отрадный вздох ароматной коры.

Течет вино, наполняются чары,

Кружа, волнуют хмельные пары;

Мятежней мысли; тревожней удары

Сердец горячих; от страстной жары

Истомно телу… Пушисты ковры…

Одежды вяжут… Сближаются пары

В притворном споре любовной игры…

А пестрых зрелищ картины живые

Идут, сменяясь. Толпа дикарей

Пропела песни свои хоровые;

Волшебник въявь вызывал теневые

Виденья — призрак людей и зверей;

Танцоры, ветра ночного быстрей,

Мелькали в танцах порывисто-бурных.

Играли мимы. Силач-богатырь

С натугой гнулся под тяжестью гирь.

Шуты кривлялись в одеждах мишурных.

Чем дальше — больше забав-новостей,

Чем позже час — тем нежданней затеи.

Как дети малы, но пылки, пигмеи

Средь общей свалки разгаром страстей

В любовных сценах смешили гостей.

С бичом надсмотрщик, скачками сатира,

Бежал вприпрыжку и девочек гнал

По лугу к месту разгульного пира.

«О-э!..» — он крикнул. В ответ на сигнал

«О-э!» — раздалось, и рой мальчуганов

Врасплох малюток застал на лугу:

Свистели петли проворных арканов,

Добыча быстро досталась врагу.

У женщин взоры подернулись дымкой

Похмельной страсти. Следя за игрой,

Мужчины громко кричали порой,

Стихали сразу пред близкой поимкой,

В погоне — вслух ободряли ловца,

В ладони били в минуту удачи;

И люб им был поединок горячий,

И долгий трепет борьбы до конца,

И робкий лепет беспомощной сдачи…

Попарно шесть обнажившихся жен,

В мужских и женских раскрашенных масках,

Сплелись, сомлев в неестественных ласках;

И, шатким светом костров озарен,

Союз любовный их тел змеевидных,

В растущей страсти восторгов бесстыдных,

Казался въяве чудовищным сном…

И снова кубки вскипают вином.

Гостей волнуют и кружат соблазны;

Их говор громок, но речи бессвязны;

Всё чаще смех, всё несдержанней крик,

Грубей намеки и резче движенья;

Уже несносна обуза туник;

Уже влечет колдовство притяженья,

И льнут, к устам приникая, уста,

И взоры тонут во взорах туманных.

Уже поспешно для юношей странных

С гостями рядом готовят места.

В них всё двулично, и вид, и приемы:

Зеленых тог полуженский покрой,

И губ насмешка с призывной игрой,

И дерзкий взор с поволокой истомы,

Смарагды в кольцах на нежных руках,

Смарагдов цепи на стройных ногах.

И отрок, с кожей по-девичьи гладкой,

С густым налетом румян и белил,

К вождю приблизясь, придвинул украдкой

Хозяйский кубок и с женской повадкой

Вино лениво сквозь зубы цедил.

Но вождь-хозяин, как завороженный,

Упрямо в думы свои погружен,

Был чужд веселью гостей, окруженный

Вниманьем льнущих и вкрадчивых жен.

Они напрасно, одна пред другою,

Его старались желаньем зажечь:

Его не тешит ревнивая речь,

Не будит взор под двойною дугою

Ресниц с их быстрым немым языком,

Не дразнит грудь недомолвкой нагою,

И нежность кожи, мелькнувшей тайком

Меж складок тоги, упавшей с лежанки,

Не жалит бегло коварством приманки.

На сердце струны иные звучат.

Как дар елея пылающей ране,

Струится в душу другой аромат:

О нежных пальцах, о девственном стане,

Об юном смехе, — минутно богат,

Минутно счастлив, в блаженном обмане

Он снова грезит, как грезил стократ.

Пред ним — царевна. И в бражном тумане

Сейчас так дорог виденья возврат!

Она такая опять, как и ране,

Тогда, впервые, у царских палат,

Под самый вечер, в саду на поляне.

Ее любовно горящий закат

Осыпал, точно рубиновой пудрой;

Вокруг головки ее темнокудрой,

Как алый нимб, диадемы охват;

Туника рдеет, и дивное тело

В лучах багряных свободно и смело,

А грудь бесстрастно, как вздох ветерка,

Покров воздушный колышет слегка.

Она — сиянье нездешнего света,

В ней — свежесть, радость и трепет расцвета,

Как в день весенний томленье цветка.

Дыханьем слаще и тоньше жасмина

Незримо веет ее чистота;

Сурьмы не надо бровям, и кармина

Не просят губы желанного рта.

А взор?.. Как боль от ожога железом,

Доныне чара очей тех жива!

В глазах, с чудесным изящным разрезом,

Как небо, темных зрачков синева;

Их взгляд глубокий, прозрачный и чистый,

Как тайна, чуден и непостижим:

Он в душу смотрит, прямой и лучистый,

Смущенья чуждый пред взором чужим…

Глава восемнадцатая

О, сон заветный!.. И вдруг — пробужденье:

Смеются гости, и хохотом слух

Встревожен грубо; его сновиденье

Вспугнули крики, и призрак потух.

Лишь свет, скользивший полоскою тонкой,

Дрожа пугливо в ночной синеве,

Мерцал над лугом, где в мягкой траве

Точеный мрамор вздымался колонкой

Над плоской чашей и била ключом

Вода из камня, немолчно и звонко

Дробя струю о цветной водоем.

И, смутно высясь над лугом прохладным,

Полночных оргий свидетелем жадным,

Венчал колонку смеющийся лик,

В кудрях по плечи, с венком виноградным,

С бородкой острой… Теперь он возник,

Зловещий видом, как вестник недобрый,

С улыбкой хитрой смотря на толпу.

Обвив колонку, ползли по столпу,

Как символ знанья, две медные кобры.

Душа вождя изживала борьбу:

Мрачней морщины сложились на лбу,

Угрюмей брови, сдвигаясь, нависли;

Рука невольно сжималась в кулак…

Но вдруг, осилив смятенные мысли,

Он подал слугам условленный знак.

Гремит повозка. Огромны и тяжки,

Скрипят колеса. Как кони в хомут,

Влегая в лямки ременной упряжки,

Вперед подавшись и в гладкие ляжки

Уперши руки, три негра везут

Большую клетку. За частой и крепкой

Решеткой накрест сплетенных полос,

Держась за прутья ухваткою цепкой,

В углу прижался привозный колосс —

Питекантроп обезьяноподобный.

Был страшен узник огромный и злобный;

Весь шерстью жесткой он густо порос,

Как зверь двуногий из чащи лесистой;

Спадала прядь темно-бурых волос

Мохнатой кистью с груди мускулистой;

Большая челюсть, расплюснутый нос

И лба покатый — как срезанный — скос

Звериный облик чертам придавали;

А блеск в глубоко запавших глазах,

Светясь отливом безжизненной стали,

Таил животный недремлющий страх

С тупым, присущим зверям любопытством…

Веселье, шутки и хохота взрыв…

Мужчины спорят о звере с бесстыдством,

На время кубки и женщин забыв.

Гудят литавры. Танцовщица вышла.

Она, скрываясь в покрове густом,

Недвижно стала близ клетки у дышла.

Пронесся шепот глухой, а потом

Всё сразу стихло. И чувственность жало

В сердца вонзила; тайком закипало

В телах желанье, как тлеющий трут:

Потехи острой, еще небывалой

С волненьем гости от зрелища ждут.

А страшный пленник, неловко по клетке

Пройдя тяжелой походкой горилл,

Приник всем телом к негнувшейся сетке

И взор упорный в виденье вперил,

Чутьем звериным неясно тревожим.

И тотчас с криком призывным, похожим

На плач протяжный проснувшихся сов,

Метнулся призрак: отброшен покров,

И в танце, телом гордясь чернокожим,

Взвилась лесов Эфиопии дочь,

Как ворон, взлетом пугающий ночь.

Она кружится; проворно и дробно

Частит ногами; плечами тряся,

Поводит грудью и гибко, подобно

Тростинке в бурю, колеблется вся;

Потом на месте, вращая белками,

Ведет в томленьи по телу руками,

От груди книзу скользя вдоль боков,

Шевелит быстро и резко боками,

И в сильном теле двусмысленный зов.

Вдруг вспыхнул факел и трепетным блеском

Минутно залил плясуньи лицо:

В носу широком мелькнуло кольцо,

Серьга мотнулась граненым подвеском,

Пестро зажглось ожерелье из бус…

Волненье… крики… Невольник со страхом

Открыл засова окованный брус;

Раскрылась клетка, и тяжким размахом

Опять закрылась за женщиной дверь;

Навстречу гостье пошел полузверь…

Невольно люди притихли. Догадки

Развязки близкой болезненно-сладки;

Виденья страсти проходят в уме…

Сердца стучат напряженно, толчками,

Глаза темнеют большими зрачками.

Вот кто-то словно рванулся в тьме,

Склонился, звякнув о кубок зубами,

И жадно пьет, припадая губами,

Спеша смочить пересохший язык;

И часто, громко глотает кадык…

Еще следили за питекантропом,

А воздух новым гуденьем литавр

Опять разбужен. Широким галопом

Примчался всадник. Как дикий кентавр,

Чудесный призрак таинственных мифов,

Сосед враждебный воинственных скифов,

Он был могуч и, в слияньи живом,

С конем казался одним существом.

Пылал огонь бороды красно-рыжей,

Пылал огнем медно-красный загар

Нагого тела; и страсть, как пожар,

Светясь в глазах и в улыбке бесстыжей,

Наружу рвалась, как рвется река,

Ища свободы в разгар половодья.

Наездник бросил небрежно поводья,

Коню ногами сжимая бока,

И, словно клича кентавра-подругу,

Скакал с призывом любовным по лугу.

Поднялся вождь, свой скифос расплескав…

И гости ждут с извращенностью чуткой,

Что, в щедрой смене полночных забав,

Какой-то новой неведомой шуткой

Сейчас хозяин их хочет развлечь.

Все, встав, столпились. Беспечная речь

Умолкла вдруг; в неизвестности жуткой

Дрожали жен охмелевших сердца

Под близкий топот и храп жеребца.

Но ждать недолго. Размеренным махом

Кентавр на женщин направил коня;

Он в их толпу, пораженную страхом,

Ворвался с гиком и, стан наклоня,

Ценил их дерзко, как ценит товары

Купец, ведущий расчетливый торг.

Его, как град, осыпают удары;

Но вместе с болью заслуженной кары

В нем только крепнет любовный восторг.

Напрасны крики, побои — без толку…

Ездок добычу наметил себе:

Мгновенно руки скользнули по шелку —

Схватил, осилил в неравной борьбе

И вскинул жертву на конскую холку;

А конь, сначала рысцой топоча,

Ее баюкал в ласкающей качке,

Потом взвился на дыбы сгоряча

И вдруг помчался в ликующей скачке.

И, словно ночи завесой укрыт,

Тяжелый топот поспешных копыт

Во мраке смолк. Лишь у края дороги

Пятно белело потерянной тоги…

Прошла минута… Отважный почин

Был принят разно: испуг и смущенье

На лицах женщин; но, явно, мужчин

Пример кентавра привел в восхищенье.

Как искра в сене сухом, похищенье

Зажгло безумцев внезапным огнем:

В насильи мнимом спешит пресьпценье

Найти короткий и острый подъем.

Охрипший клик… замешательство схватки…

Нежданный натиск встречает отпор;

В борьбе растет сладострастный задор.

Возня и топот. Причудливо-шатки

Людские тени, и жутко-багров

Неверный отсвет горящих костров.

Но вот похитчик стремительно в чаще

Исчез с добычей своей дорогой;

Живую ношу уносит другой;

За ними — третий… Всё чаще и чаще

Мужчины женщин несут на руках,

Влекут и тащат, скрываясь в кустах.

Прекрасны неба ночного чертоги;

Бесстрастно месяц сверкает двурогий,

Иштар-царица зловеще-светла.

Всё смолкло. Тени одели покровом

Людские тайны в затишьи садовом:

В траве повсюду простерты тела;

Везде в животной алчбе обладанья

Несытый пламень больного желанья

И ласк порочных бессильная ложь.

А лик кудрявый в венке виноградном,

Над лугом высясь, во взоре злорадном

Таит усмешки презрительной дрожь.

Глава девятнадцатая

Когда при тихих лампадах поминных

Раздались звуки напевов бесчинных,

Я в их глумленье поверил с трудом,

Их цели злобной не понял сначала.

Но долго отсвет на воды канала

Бросал огнями унизанный дом,

И пир тянулся, шумлив и неистов;

Гудел разгул, как прибрежный бурун,

Звенели чаши, и руки арфистов

Сплетали в гимны рыдания струн.

Над мрачной гущей людского скопленья

То зовы страсти, то вопль исступленья,

То хрип и стоны неслись из палат,

Как будто наглым открытым уликам

Был рад познавший свободу разврат;

И, словно хмурясь, разнузданным кликам

Внимал застывший в ночи Зиггурат.

Напрасно я напряженьем усилий

Наплыв тех звуков хотел превозмочь;

Они кичливо тревожили ночь,

Их вздохи; ветра сюда доносили,

Всё вновь врывались они без стыда

В мою обитель молитв и труда.

Впервые в жизни поминною ночью

Невольным страхом подавлен был ум;

Мешали мыслей и чувств средоточью

Срамные песни и дерзостный шум.

Ни чистым жаром молитвенных дум,

Ни ясным светом высокой науки

Души согреть, озарить я не мог;

Сгущался рой неотступных тревог;

Челом усталым склоняясь на руки,

Сидел я, полный нерадостных снов.

Но приступ горя душе был не нов.

Давно уж духом скорбел я смертельно

О людях, жертвах мирской тяготы,

Забывших Бога в погоне бесцельной

За ложным счастьем, исчадьем тщеты.

Как в тесный саван уснувшей личинки,

Уйдя в ячейки отдельных мирков,

Духовно люди мертвы, как песчинки

На глади мертвых зыбучих песков.

Соблазн их губит приманкой тройною

Свободы, братства и равенства всех;

От правды неба за правдой земною

Они уходят в обманчивый грех.

Лукаво из в себялюбье тревожит

Бездушно-звучный и праздный глагол:

Коварно зависть неравенство множит,

Свободе дерзко грозит произвол,

Вражду таит лицемерие братства;

И правит бедной толпою людской

Дурная воля к стяжанью богатства,

Утех любовных и власти мирской.

Очаг семейный покинули люди,

Живя в разврате, лишенном узды;

Нет меры кривде неправедных судей,

Пристрастных ради приязни и мзды.

Уже украдкой в трущобах притонов

Умы смущает презренный злодей;

Он узость темных и низких людей

Зовет к войне против неба и тронов,

К сверженью божьих и царских законов,

К признанью новых случайных вождей.

Но глубже в грех, не любя и не веря,

Людей призванье вселенское меря

Земною мерой, — слепые вожди

Ведут слепую толпу, и потеря

Подобья Божья их ждет впереди.

Заветы веры беспечно забыты.

Забыта мудрость — прямой и открытый

К свободе, братству и равенству путь;

В Ученьи Сердца предвечную суть

Сухим и мертвым Учением Ока

Сменила гордость безверных наук.

Мудрец осмеян, и лесть лже-пророка

Толпу пленяет, как истины звук.

Во Храм Познанья проникли невежды,

Срывая грубо запрета одежды

С начальных тайн, сокровенных досель;

Обрывки знаний во власти профанов

Лишь низких выгод, корыстных обманов

И ложной пользы преследуют цель.

К истокам Сил, заповеданных Богом

В наследье Вере, великим залогом

Свершенья в мире целительных благ,

Прошло безверье путем святотатным.

Но страшен мощи первичной рычаг:

Служа послушно сердцам благодатным,

Грозят те Силы ударом обратным

Во прах смести суемудрую власть

И в нашу жизнь разрушением пасть.

Уже в природе волной беспокойства

Идет тех Сил безучетный наплыв:

Невежды, духа стихий не раскрыв,

Не вникнув в смысл, только явные свойства

Считают в них существом основным;

Беспечный в трате заветных влияний,

Иной колдун для корыстных деяний

Владеет током едино-двойным;

И пламень тайный, пронзающе-жгучий,

От тренья шелком родясь в янтаре,

Бежит в эфире, восходит горе,

В небесных хлябях таится и, тучи

Первичной силой своей напоив,

Над нами гром рассыпает трескучий

И мечет молний разящих извив.

А знахарь, гордый познаньем бездушным,

Стремится сделать орудьем послушным

Незримый свет — и благой, и дурной

Своим целебным, но страшным свеченьем:

Он тайно льется живым излученьем

Частиц в распаде руды смоляной;

Его сиянье — чудесней лекарства

В благих руках духовидцев-врачей,

В руках недобрых — исполнен коварства

Ожог глубокий тлетворных лучей.

Так в область тайн, искони непостижных,

Всё дальше мысль чародея-волхва

Ведут обманы наук чернокнижных;

Уже лже-маги, путем колдовства,

Пытались нагло — создать человека…

Но злое дело лишь злое родит

На горе людям. И гермафродит,

Людской ублюдок, несчастный калека,

Мужей презренье, посмешище жен,

Недоброй воли исчадьем рожден.

Где разум?.. совесть?.. Не в каждом изгибе ль

Людского сердца гнездится порок?

Возмездье ждет: неминуема гибель;

Всё глубже пропасть, и близится срок.

Предела скоро достигнет растрата

Людской души на кощунство и блуд;

И мир безбожный, скудельный сосуд,

Налитый скверной греха и разврата,

Заслужит грозный и праведный суд.

Уже угрозой над царством нечестья,

Как меч, навис предрешенный удар;

Кругом, в явленьях стихийных — предвестья

Самой природой осознанных кар.

Доступна в звездах для зоркого глаза

Скрижаль примет, предрекающих жуть:

Восходит Солнце, закутавшись в муть,

А чернь на диске луны, как проказа;

Прорезав небо кровавым хвостом,

Светил соседних лучи затмевая,

Земле комета грозит роковая;

В часы заката в тумане густом

Пылают зори, как будто пожаром

Лицо вселенной горит от стыда;

Всё чаще вести доходят сюда,

Что всюду, руша удар за ударом,

Спадают камни в небесном дожде

И ветры злобно бушуют везде;

Гремя, огонь изрыгают вулканы,

Земля от жгучей засухи мертва,

Трясеньем недр поколеблены страны

И гибнут в глуби морской острова;

В Гиперборее, на севере диком,

Проснувшись, бродят хаоса огни…

И всё пророчит последние дни

Всему пред Божьим разгневанным Ликом.

Как часто, ночи молясь напролет,

Просил я жарко, чтоб благость Господня

Свершила чудо; молил, да блеснет

Заря спасенья во тьме… Но сегодня,

Сегодня ужас грядущий возник

Опять так ярко в тревоге раздумья

Под струнный рокот и радостный клик

Людей-безумцев на пире безумья…

Не могут дольше терпеть небеса!

Наш мир к закату спешит по уклону,

И Рок, послушный святому закону,

Идет, бесстрастный, как ход колеса.

Падет святой приговор, как секира;

Наш жребий — Слово скрепит, как печать,

И в миг крушенья — с Хаосом опять

Сольется призрак погибшего мира…

О, мрак! О, ужас!.. Возможно ль, что нет

Надежд… исхода… спасенья… пощады?..

Невольно встал я. Роняли лампады

На плиты пола свой трепетный свет.

Теперь всё смолкло; ни шума, ни песен,

Ни криков буйных, ни стонов глухих.

Покой природы торжественно тих,

И в звездном блеске алмазном чудесен

Небесный полог, как вытканный плащ;

Волной душистой струится прохлада,

И легкий ветер приносит из сада

Чуть слышный шелест серебряных чащ.

Ночную свежесть вдыхал я и в нише

Глубокой долго стоял у окна.

В саду, во власти спокойного сна,

Дремал дворец; на окованной крыше

Лучами ярко играла луна,

Ласкала светом прозрачным перила

И плиты лестниц, сбегающих вниз,

И, словно вырвав из мрака, живила

То выгиб арки, то белый карниз.

И всплыл виденьем пред мысленным взглядом

Царевич юный, мой друг-ученик,

Моих заветов преемник; а рядом,

Как легкий призрак, как брата двойник,

Сестра-царевна, близнец и подруга

В часы ученья и в грезах досуга.

Как в душном мраке улыбка зарниц,

Отрадна в скорби мне прелесть их лиц!

В них луч над тьмой мирового недуга!

И в них дана мне желанная весть:

Да, есть он, выход из смертного круга,

И путь спасенья великого — есть!

Глава двадцатая

Рассвет. Желанна за ночью печали

Заря благая счастливого дня.

Молитвы утру в душе зазвучали,

Как тьму, тревоги ночные гоня.

Взмахнув крылами на жерди насеста,

Приветом солнце встречает петух,

И вестью жизни обрадован слух.

Прекрасно утро, как дева-невеста.

Ее в алмазы убрала роса;

В ее наряде зари полоса,

Как лент янтарных живой опоясок,

Обвивший светлой одежды виссон;

Как храм — ей небо, земля ей — как трон.

Играет море отливом всех красок;

На горных склонах румянится бор.

Восходит солнце, и ярче простор

Полей под первой улыбкой горячей.

Цветами с каждой минутой богаче

Лугов росистых зеленый ковер;

Смелей змеится струя золотая

По алой зыби, когда, пролетая,

Тревожит ветер дремоту озер.

Едва зардели лесные вершины,

Чуть первым вздохом вздохнул океан,

Как, слыша ранний распев петушиный,

Сегодня к жизни проснулся Ацтлан

Сегодня день необычный, не схожий

С другими днями; сегодня гостей

На праздник царских любимых детей

Зовут радушно сады у подножий

Дворца и храма на древней Горе;

Всю ночь тревожно спалось молодежи,

А сборы в путь начались на заре.

И к полдню девы и юноши роем

Собрались в царский заманчивый сад.

А он, обычно объятый покоем,

И жизни, буйно ворвавшейся, рад,

И счастлив шумом. Толпою нарядной

Разбужен сон величавых аллей;

От лиц веселых лугам веселей;

А в чащах резвость царит безоглядно;

Беспечный говор повсюду проник,

Везде затишье встревожено смехом,

И, словно споря с недремлющим эхом,

Кругом звенит голосов переклик.

Среди гвоздики и дикого мака,

В толпе поющей сплелись в хоровод

Шесть пар в нарядах эмблем Зодиака.

Как ход созвездий, медлителен ход

Обрядной пляски, идущей кругами;

Круги примятой травы под ногами,

Круги венков — как сплетенье орбит;

Как Млечный Путь меж созвездий, бежит

Змея гирлянды, опутав изгибы

Упругих, сильных и трепетных тел.

Светла кольчуга чешуйчатой Рыбы:

В руках Стрельца напряжен самострел;

Здесь — отрок смуглый с хвостом Скорпион

В руках другого — корзины цветов,

Колеблясь, ходят, как чаши Весов;

За ним раструбом цветного тритона

Плечо прикрыл Водолей-водонос;

А вот в уборе соломенных кос,

С пучком колосьев стыдливая Дева;

Овен мелькает в косматом руне;

Здесь Лев с оскалом раскрытого зева,

Там Рак с цветами в зажатой клешне;

Смешному, с рыбьим хвостом, Козерогу

Грозят рога золотые Тельца,

И Двойни, в маске двойного лица,

Влачат в траве мужеженскую тогу.

Живет легенда забытых времен

В картине пляски ритмичной и мерной,

И точно древней гармонией сферной

Под гимны танец-обряд напоен.

А вот у речки, где легкая стая

Стрекоз пригрета в густых тростниках,

Собрались девы, венки заплетая,

Чтоб ход судьбы прочитать в тайниках

Годов грядущих. Так было и прежде,

И впредь так будет в далеких веках!

Сердца томятся в несмелой надежде,

Пока уносит журчащий поток

Сплетенный с думой заветной венок

Из милых солнцу цветов повилики:

«Что даст гаданье на праздник великий?»

Венок, скользящий с волны на волну,

Сулит правдиво свершенье желаний;

Венок, бессильно ушедший ко дну,

Навек уносит и клад упований,

Пророча горе. Но ждет ли беда,

Зовет ли счастье, — ведь сердцу-невежде

Нельзя не верить! Так было и прежде,

Так долго будет, так будет всегда…

А где-то струны немудрой самвики

Поют, призывом любви задрожав:

Четы влюбленных, вдали от забав,

Скользят в аллеях, где яркие блики

В тени играют на желтом песке,

Где в листьях шепот привета и ласки,

Где пыль признаний звучит без опаски,

Где сладко сердцу в неясной тоске.

Царевне тяжко в жемчужном уборе;

Забава сверстниц царевне скучна:

Заклятий счастья в их девичьем хоре

Она не шепчет. Как может она

Делить с другими боязнь ожиданья.

И грусть, и радость при смене примет?

Не нужно ей прорицаний гаданья

На первом утре пятнадцати лет.

Она печально поникла головкой,

И грудь трепещет под жаркой рукой.

Следит царевна с ревнивой тоской,

Как, быстрый, сильный, с отважностью ловкой,

Царевич весь отдается игре,

Как будто вовсе забыв о сестре.

Вот звонкий оклик условной команды,

Вот топот бега. И девы гурьбой

Бегут чрез луг до зеленой гирлянды,

Чтоб скрыться там за охранной чертой.

Царевич, легкий, по свежей полянке

Бежит за ними вдогонку стремглав.

Одну он выбрал. Он ближе к беглянке,

Всё ближе, ближе… Прыжок, и, поймав,

По праву просит обычной награды

С добычи милой счастливый ловец.

Приносят пышный из листьев венец.

Слегка смутясь и под видом досады

Скрывая радость, на миг за венцом

Укрылась дева горящим лицом.

При общем смехе, под шум восклицаний,

Царевич ищет заслуженной дани:

Венок зеленый так радостно-густ,

Свежо лобзанье смеющихся уст.

Царевна видит. И бурно разбужен

В ревнивом сердце невольный порыв:

Грядущий жребий прочесть, приоткрыв

Над ним завесу. Скорее! Ей нужен

Гаданья точный и мудрый ответ

О темной правде таящихся лет!

Венок сплетен. И, склонясь над откосом,

Вверяет слепо сомненья свои

Венку царевна, с коротким вопросом

Его бросая в речные струи.

Он канул в брызгах. Невольно испугом

Стеснилось сердце. Он всплыл, он плывет

В прибрежной зыби ныряющим кругом;

Над ним склонился густой очерет,

Его окутав глубокою тенью.

И долго-долго он плыл по теченью,

Вращаясь тихо. Но вот, на волне

Внезапно дрогнув, он резко отброшен

К средине речки; в ее быстрине,

Кружась, скользит он, и свеж, и роскошен

Под блеском солнца. И, словно во сне,

Царевна видит в блаженном томленьи,

Что, всё сиянье лучей на венке

Собрав чудесно, в его обрамленьи

Священный Лик отразился в реке.

Казалось, счастье сулила примета!

Но был недолог счастливый посул,

И в чудной ласке горячего света

С коротким всплеском венок утонул…

Круги по речке бежали за всплеском.

Померк царевны обманутый взор.

Она в ответе бесстрастном и веском

Судьбы суровой прочла приговор.

Так пусто стало на сердце, как в доме,

Где властно веет печаль похорон;

В ушах протяжный настойчивый звон,

И дух царевны в смертельной истоме.

Она не знает, что праздник умолк,

Что стихли песни и струнные трели,

Что солнца нет, что сады опустели,

Что первым вздохом кудрей ее шелк

Слегка смочила вечерняя влажность;

Она не видит, что светлая важность

В природе дышит, беззвучно сменя

Хмельную радость беспечного дня;

Она не слышит, что ищет по саду

Ее царевич и кличет, ища,

Такой прекрасный в венке из плюща,

Добытом в играх за ловкость в награду…

А брат, увидев ее наконец,

«Сестра, — кричит ей, — пора во дворец!»

Глава двадцать первая

Гремит пред входом во храм колесница.

Царя с семейством приветствую я;

В тени пилона проходит семья

Во двор мощеный. И царь, и царица

В одеждах белых; в хитоне простом

Царевна с веткой зеленой оливы.

Один царевич, как царь горделивый,

В тунике царской, в плаще золотом,

С алмазной цепью — эмблемою власти;

Алмазный обруч блестит на кудрях,

И тонко пахнут бесценные масти.

Всё так, как было при древних царях.

Его по-царски встречают хоралом;

Двумя жрецами почетно храним,

Он входит первым. И раб опахалом

Вечерний воздух колышет над ним.

Идем мы. Звонки гранитные плиты;

Им вторит отклик в изломах аркад.

Пред нами, в свете зажженных лампад,

Стоит высокий и взорам открытый

Служений царских алтарь, и к нему

Ведут ступени трех лестниц пологих;

На плоских чашах курильниц треногих

Алоэ тлеет; и тонет в дыму

Престол трехгранный цветного порфира.

Царевич всходит наверх к алтарю;

Наследник царства, подобно царю,

Впервые сам возлияние мира

Приносит в жертву Зиждителю Мира…

В косом потоке закатных лучей,

Как чаша крови, алеет елей.

В одном порыве горячих молений

Мы все безмолвно склонили колени;

Пред тайной смолк торжествующий хор;

Кадильным дымом наполнился двор:

Свершался древний обряд посвященья.

Любовью чистой исполнен был взор

Царевны юной, и, дань восхищенья,

Дрожали слезы в глубоких очах,

Как две росинки при лунных лучах.

Вновь гимн раздался, и проникновенно

Звучала песнь под бряцанье кадил.

Прекрасный, тихо царевич сходил;

Точеный лик просветлен вдохновенно,

В тазах мечтанье… Таинственно он

Приял величье царей вековое.

К нему навстречу иду я, и двое

Жрецов подходит с обеих сторон.

Лампады блещут, дымится алоэ…

Во двор в просветы меж белых колонн

Воздушно небо глядит голубое,

И только слышны в лазурном покое

Роптанье моря в немолчном прибое

Да сизых горлиц ласкающий стон.

Но гаснут тучек прозрачных волокна;

Потух на море отлив багреца,

И ранний сумрак в садах у дворца

Украдкой глянул в глубокие окна.

Росой покрылись поляны. Меж тем,

Готовясь к ночи венчальной, гарем

Жужжал последней дневною заботой.

Для встречи гостя невидимый кто-то

Спешил исполнить преданий наказ,

И слился здесь с повседневною былью

Волшебной сказки старинный рассказ.

Лениво брызжа душистою пылью,

Фонтаны слух чаровали, а глаз

Прельщался тканей тяжелых окраской,

Ковров пушистых цветистою лаской

И, в пестрой глине затейливых ваз,

Расцветкой яркой цветов благовонных;

Лампад висячих граненый топаз

Играл снопами лучей благосклонных,

И всё казалось причудливым сном:

Узоры шелка на мягких диванах,

Узоры стройных кувшинов с вином,

Узоры тонкой чеканки на жбанах.

А в круглых сводах невидимых ниш

Слегка курился дремотный гашиш,

Чтоб воля млела в желанных обманах.

Волненье, радость, надежды и страх

Средь жен-красавиц, избранниц счастливых:

Притворный холод в глазах горделивых

И трепет скрытой тревоги в сердцах.

Они все вместе собрались в купальне,

В саду тепличном. Ласкающе-тих,

Чуть слышным звоном доходит до них

Влюбленный голос мелодии дальней.

В саду, где пальм гладкоствольных листы

Склонились к иглам серебряных елей,

В пахучих травах вздыхают цветы,

Пасется стадо ручное газелей,

Павлины ходят, раскинув хвосты.

Как чаша, пруд; и ползучих растений

Листва к нему опустилась везде.

До дна уходят, белея в воде,

Широких лестниц крутые ступени;

Застыл недвижно, в спокойствии лени,

Прозрачной влаги сквозной малахит;

Там лотос, образ невинности, спит,

Там лебедь, с гордым величьем движений,

Беззвучно выплыв из дремлющей тени,

Блестящей дрожью воды окружен;

И, как виденья, по глади зеркальной

Легко скользят отражения жен…

Настал для сборов пред ночью венчальной

Последний важный и хлопотный час.

Снуют служанки вокруг водоема;

Готовят девы себя для приема

Супруга в блеске всех женских прикрас.

Уже исчерпан богатый запас

Всех тайн, идущих в изустном рассказе

От рода к роду с древнейшей поры:

Для лиц — составы смягчающих мазей,

Для рук — бальзамов привозных жиры,

Из тонко стертых жемчужин белила,

Сурьма и желтый толченый шафран,

Цветная пудра, оттенки румян

И, чар любовных победная сила,

Соблазна полный духов аромат.

Черед одежде. Борьба охватила

Красавиц-женщин. Их прихоть стократ

Меняет вкусы; со строгим разбором

Отвергнут ими убор за убором;

Всё новых тканей пленяет краса;

Они, спеша, примеряют наряды,

Подвески, цепи, венцы, пояса.

Снуют служанки… Звенят голоса…

Соперниц судят враждебные взгляды;

И то и дело, с дрожаньем руки,

В зеркальность медной блестящей доски

Глядится дева и просит ответа:

«Свежа ль? Прекрасна ль? Удачно ль одета

К лицу ли это убранство волос?..»

Соседки смотрят, кивают со смехом,

По в каждом сердце всё тот же вопрос:

«Кого судьба обласкает успехом?

Кому предсказан избранья почет?

Кто будет первой супругой счастливой

И первой ночи подругой стыдливой?

Чей миг бессмертья сегодня пробьет?..»

А небо в полночь нахмурилось строже.

Затмились звезды; ненастная мгла

Ползла туманом. Царевна легла.

Она безвольно томилась на ложе,

И сном забыться ей было невмочь.

Напрасно думы гнала она прочь,

Но мысль внушала всё то же, всё то же,

И жутко длилась бессонная ночь.

Метался ветер, и с жалобой гневной,

Бушуя, море рвалось из границ.

Во мраке плыли, смеясь над царевной,

Рои прекрасных девических лиц.

Лицо сменялось лицом непонятно;

Глаза чернели бездонною тьмой,

И губы, гордо, беззвучно, но внятно

Для сердца девы, шептали: «Он мой!»

Дышала радость в улыбке надменной,

Насмешка крылась, как вызов прямой.

В ответ, как эхо, одно неизменно:

«Он — мой! — твердила царевна, — он — мой!»

Но тени в танце неслись, торжествуя,

Под звон запястий и свадебных чаш;

И вновь чуть слышно, как звук поцелуя,

Истомный шепот змеился: «Он — наш!..»

Глава двадцать вторая

И утро встало ненастное. Море

Одели тучи покровом теней;

Шумела буря в свинцовом просторе;

Пучина вздулась, и с громом на ней

Вздымались волны друг другу на смену,

Одна другой и страшней, и темней,

А ветер буйный вскипавшую пену

Срывал разгульно с горбатых гребней.

Казалось, бездны разгневанный демон

Кидался в битву с жильцами земли:

С налету снасти трепал у трирем он,

На камни рифов бросал корабли,

Удары сыпал на крепкие молы;

Он в новом всплеске старинной крамолы,

С мятежным кличем вражды и хулы,

Грозил смести человека-тирана

И гнал на приступ к подножью Ацтлана

За ратью рать роковые валы.

Душа царевны созвучна ненастью.

Разбит, как бурей, сердечный покой,

Бушует сердце бесплодною страстью,

Как море, в споре с любовной тоской.

Всё то, что было недавно ей свято,

Теперь погибло, безжалостно смято,

Как венчик розы жестокой ногой:

Ее любимый был отдан другой.

И сон их детский о счастьи возможном

Навеки прерван, и в сердце тревожном

Надежд огонь благодатный задут.

Былое — призрак; печаль — в настоящем.

А там… в грядущем, лишь горе сулящем,

Угроза брака, несноснее пут…

О, как совместны с тоскою тяжелой

Ненастья слезы!.. И голуби ждут

Царевну тщетно в тревоге веселой.

В тунике белой у белой скамьи,

Сама, как призрак, она в забытьи

Стоит в тени у конца колоннады,

Где, в светлой бронзе застыв, лимниады,

С телами женщин на рыбьих хвостах,

Фонтана чашу несут на перстах.

Дождем спадают болтливые струйки,

И взор царевны недвижен, следя,

Как рябь играет и блещут чешуйки

Проворных рыбок под сеткой дождя.

В лукавых блестках резвящихся рыбок

До боли, въявь представляются ей

Соблазны женских нескромных улыбок

И чары в беглом призыве очей;

Качаясь плавно в извивах волнистых,

Мерцают странно в воде плавники,

Как будто веер из перьев цветистых

Шевелят пальцы изящной руки.

Не так ли жены, подвижны и гибки,

Вчера пред братом резвились, как рыбки,

В парчовых тканях с отливом чешуй,

И, ластясь, льнули к нему, как наяды?..

Вино пьянило; туманились взгляды;

Фонтан ласкал однозвучностью струй,

Дышала страсть в вероломном гашише…

А лютни пели всё тише и тише…

И веер скрыл роковой поцелуй…

Так снов ревнивых впивая отраву,

Царевна бредит. Ей страшно самой

От мыслей темных: «Отдайте! Он — мой!

Мне с детства близкий, он мой был по праву!

Зачем же, в жизни живой недвижим,

Обычай мертвый, как навык порочный,

Его похитил на праздник полночный

И отдал новым, далеким, чужим?

Пусть нет нам счастья по близости кровной!

Но я на радость победы любовной

Его отдать не хочу никому!

Судьба сковала нас цепью духовной:

Обещан небом он мне, я — ему!..»

Царевич вышел и в дымку ненастья

Вгляделся, жадно дыша на ветру.

Вдали он зорко увидел сестру,

И сердце чаще забилось от счастья.

Царевич тихо подкрался к сестре,

Как тень, скользя. Притаился за нею.

Потом, как в детстве в шутливой игре,

Приник к спине ей щекою, а шею

Обвил ей нежно руками… И вдруг,

Ее к себе повернувши за плечи,

Хотел согнать поцелуями встречи

Ее невольный минутный испуг.

Но он не слышит, как прежде, привета.

Бледна, царевна стоит без ответа,

Дрожит бессильно царевны рука;

В глазах померкших — глухая тоска

И долгой ночи бессонной усталость.

Он видит: ей не до смеха совсем!

Потухла сразу беспечная шалость;

Пронзая сердце, прихлынула жалость.

Хотел царевич сказать: «О, зачем,

Сестрица-радость, грустишь ты напрасно?»

И вдруг… мгновенно… всё сделалось ясно:

Обряд вчерашний и первый гарем

Меж ними пропасть внезапно раскрыли;

Сестра не знает, не чует, что он

Сберег безгрешно их детские были,

Любви их чистой безоблачный сон!

Но вновь с царевной он встретился взором;

И вмиг, владеть не умея собой,

Пред ней открылся; признаний прибой

Дышал правдиво то горьким укором,

То жгучей страстью, то жадной мольбой:

«Сестра, я понял! Скажи, неужели

Смогла, хоть кратко, ты думать, сестра,

Что был я счастлив в гареме вчера,

Когда под лютни мне женщины пели

И тайным знаком к предательской цели

Манили томно меня веера?

Могла ль ты думать, что в ночь новоселья…

Что этой ночью… что я?.. О, не верь,

Не верь сомненьям! Сестра, неужель я

К тебе пришел бы? Как смел бы теперь

Тебя касаться? Как мог бы и в очи

Твои так прямо глядеть без стыда,

Когда бы только… Но нет! Мне чужда

И память будет о тягостной ночи!

Сегодня, теша наперсниц своих,

Расскажут жены с насмешкой обиды,

Как был забавен ребенок-жених,

Бессильный отпрыск царей Атлантиды!

Толпа красавиц — на выбор. Из них

Была любая готова отдать бы

Всю жизнь за взор мой единый; но я

Не мог ценить их, холодный судья

И праздный зритель в час собственной свадьбы!

Меня привычно носили мечты:

Я сердцем, верным любви сокровенной,

Стремился пылко к одной, незабвенной,

Далекой-близкой!.. Не чуяла ты,

Что ей признанья любви наготове

Душа хранила, что счастья ключи

В ее едином решающем слове,

Что звал ее лишь я тщетно в ночи!

Сестра, ты знаешь, чье имя в том зове?!

Скажи, что знаешь?.. Нет… лучше молчи!..»

Молчит царевна: боится ль ошибки,

Иль снова верит, былое будя?..

Фонтан лепечет, и плещутся рыбки,

Играя резво под сеткой дождя.

Глава двадцать третья

Начальник стражи на вышке дозорной

Донес, что в море корабль-великан

Несется птицей чудовищно-черной,

Как призрак грозный, в пути на Ацтлан.

Запели трубы тревожно в Ацтлане.

Возможность боя предвидя заране,

Поднялся город, властитель морей.

Проснулась гавань. Снялись с якорей

В спокойных водах суда боевые;

Тугие снасти дрожат, как живые,

И просят мачты со стрелами рей,

Чтоб ветер вновь паруса их разбросил;

А строй гребцов, изловчившись взмахнуть

Шестью рядами закинутых весел,

Лишь знака ждет, чтобы ринуться в путь.

Как первый пояс столичной защиты,

Готовясь к брани, полно суеты

Кольцо наружной стены; с высоты

Звенят под шагом размеренным плиты,

Бряцают звонко мечи и щиты;

В тяжелых шлемах и латах гоплиты

Вступили в башни, взошли на мосты.

Незримо, в узких бойницах откосных

Таятся луки; спокойно стрельцы

Наводят стрелы; их жал смертоносных,

Ища добычи, трепещут концы.

И ряд угрюмый машин камнеметных

С тягучим лязгом колес и цепей

Грозит засыпать пришельцев залетных

Дождем смертельным разящих камней.

А там, где волны, над ярусом ярус,

Встают и в бездну спадают; бурля,

Бесстрашно реет напрягшийся парус,

И веет стяг на корме корабля.

Склоняясь на борт в губительном крене,

Корабль то ломит валы, как таран,

То мчится в белой раздробленной пене,

Как дух зловещий, на светлый Ацтлан.

Дивится город безумцев отваге;

Толпы теснятся, стараясь прочесть

На черном, ветром терзаемом стяге

Враждебных целей и замыслов весть.

Но чу! Меж башен над устьем канала

Упала цепь, преграждавшая вход

От взморья в город. На голос сигнала

Приветом дружным ответил народ,

Когда на гребни мятущихся вод

Судов дозорных проворная стая

Легко скользнула в ненастную мглу:

Ладьи Ацтлана, с валами взлетая,

Спешат, как чайки, навстречу орлу.

Летят. Домчались. Вот в брызгах и пене

Вкруг гостя смело бегут по волнам;

Обрывки криков, в поспешном обмене

Приветствий первых, доносятся к нам.

Назад к Ацтлану ладья вестовая

Бежит, пучину отважно взрывая,

И кормчий мира приносит слова;

Как искра, мчится в Ацтлане молва:

«Везет страны андрофагов посольство

Царю от князя привет и дары.

Все двери — настежь! Гостям — хлебосольство,

Послу — радушье: готовьте пиры!»

Манимы славой всемирного порта,

В виду великой столицы царя

Пришельцы быстро крепят якоря.

Завернут парус. С высокого борта

С трудом опущен в кипение волн

Большой, из дуба долбленого челн.

Коры столетней корявы морщины,

И грубо-тяжки четыре весла;

В пахучих шкурах курчавой овчины

Гребцы, и слуги, и стража посла.

Посланец правит кренящимся дубом;

Он грозен видом; осанка строга,

Огонь и сила в лице его грубом;

Играет ветер откинутым чубом,

И в ухе тускло мерцает серьга.

Ацтлан! Дивясь величавой картине,

В Ацтлан толпой мореходы спешат.

Пред ними, строгий, на гордой вершине

Горы Священной стоит Зиггурат.

В тенистой роще за белой оградой

Пасется мирно рогатое стадо

Молочно-белых священных быков;

На горном склоне среди цветников

Блестит дворец орихалковой крышей;

А вкруг, в садах утопая густых,

Раскинут Город Ворот Золотых,

Хранитель Вод, Заповеданных Свыше.

Прекрасен город, и жизнь в нем шумна, —

Смешенье красок и спутанность звуков.

Внутри вся гавань судами полна;

И шум, и крик у зияющих люков,

Где груз привозный в мешках и тюках

Рабы разносят на мощных плечах.

Как дуги туго натянутых луков,

Вздымаясь, арки крутых акведуков

Идут чрез город к вершине Горы.

Повсюду стены построек пестры

Трехцветным камнем: он белый, и черный,

И ярко-красный. Меж зданий просторны

Проходы улиц прямых и дворы

Вокруг жилищ легионов наемных.

Везде движенье, и стук колесниц,

И громкий топот людской на подъемных

Мостах у башен с рядами бойниц.

Как в латы, стены одеты в металлы:

На первой, внешней, из олова слой,

Из меди желтой оковка второй,

На третьей, главной, — загадочно-алый

Лучистый сплав, орихалк золотой.

Вдоль стен кругами замкнулись каналы;

Плывут галеры, снуют паруса,

Мелькают весла, звучат голоса.

В открытых храмах бряцают кимвалы;

Сантал дымится, и с ним в небеса

Земли хвалою восходят хоралы.

Аллеи сфинксов. Громады дворцов.

Аллеи статуй: царей и жрецов

Великих лики; на их пьедесталы

Народ цветы возлагает всегда.

Звенят фонтаны пред зданьем

Суда; Оплот Закона, от лет обветшалый.

Глядит угрюмо. И день изо дня

Должны здесь, правду и милость храня,

Судить старшин городских трибуналы

Людские тяжбы; здесь шепот дельцов

И быстрый говор крикливых истцов;

Клянут и плачут здесь люди, и вялый

Бесстрастный голос, кончая их спор,

Читает громко сухой приговор.

А дальше бойкой торговли кварталы;

Наполнен город толпами людей;

Шумят базары среди площадей,

С товаром ходким открыты подвалы;

В разгаре купля, продажа, обмен.

В проулках тесных, в палатках у стен

Монетой звонкой бряцают менялы:

Тут распри, дрязги и резкая брань;

И прочь от шума, под портики бань

Прохлада манит. Бассейнов овалы

Зовут узором цветных изразцов:

В них свежих сил наберется усталый

В воде прохладной, а светлые залы —

Приют поэтов и кров мудрецов.

Но день пройдет. Янтари и опалы

Заря рассыплет, горя полчаса;

Созвездий вечных зажгутся кристаллы,

Сады и рощи обрызнет роса;

И вдруг, почуяв покой небывалый,

Ацтлан утихнет, дремотой объят.

Тогда каналы ясней отразят

Дворцов колонны и храмов порталы;

Огни унижут перила террас;

С шатрами лодки в условленный час,

Расправив весла, покинут причалы,

И страстный голос ночного певца

Разнежит песнью влюбленный сердца.

В Ацтлане гости. И сызнова шумный

Разгул в роскошных хоромах вождя;

Вновь песни, крики и хохот безумный

Ликуют, язвы греха бередя.

Толпа гостей разделилась на части,

Ища забвенья в похмельи и страсти.

Приезжий варвар с угрюмым вождем

В палате пиршеств остались вдвоем.

И гость пред рогом с широким раструбом,

Налитым крепким заморским вином,

Уже качает нависнувшим чубом

И словно дремлет в дурмане хмельном,

Но сам, украдкой, внимательным глазом

Глядит кругом, навалившись на стол.

И чутким ухом лукавый посол

Следит за громким застольным рассказом

На трудном, чуждом ему языке.

А вождь хмелеет при каждом глотке.

Забыв о госте, мечтает хозяин,

Один, но вслух, о промчавшихся днях,

О славе битв в отдаленных краях,

О странных нравах далеких окраин,

О ласках женщин всех стран и племен,

И, втайне страстью своей увлечен,

Он славит, дико глазами сверкая,

Атлантских женщин; они всех других

Прекрасней в мире, и только средь них

Могла чудесно родиться такая,

За чье лобзанье готов он сейчас

Отдать объятья красавиц всех рас…

Посол, казалось, уснул, поникая;

Лишь взор зажегся на миг… и погас.

Глава двадцать четвертая

Находки радость венчает исканья,

Как сладость меда — усердие пчел!

Средь пыльных хартий во Храме Познанья

В глубокой нише сегодня нашел

Я древний, темный и ветхий пергамент;

Червем источен, он весь испещрен

Цветною тушью условных письмен.

Поблекли краски, и выцвел орнамент.

Но скрытый смысл потаенных значков,

Как вещий голос из мрака веков,

А яркость истин, как пламень в напитке

Священной Сомы. Лампада светла;

Лучи дрожат на развернутом свитке;

И я, склонившись на мрамор стола,

Читаю знаки на высохшей коже,

Вникая в мудрость… Всё глубже и строже

Величье тайн: безымянный пророк

Дает мне жданный, столь нужный урок.

«Живущим — мир! А миру — написанье,

Как заповедь, как верная скрижаль

Тех вечных тайн, к которым прикасанье

Для смертного и счастье, и печаль.

Вчера, в мой срок молитвы ежедневной

Молился я. Светло синела даль.

Но трижды гром прошел в лазури гневно,

Раскрылся неба царственный чертог

И трижды Голос звал меня напевно,

Как будто звонко кликал дальний рог:

“Очнись! Воспрянь! Внимай!” И атмы взором

Увидел я, что в Лике Солнца — Бог.

Потоком лился свет. И, перебором

Его лучей, незримые персты

Завесы ткали полог, на котором

Видения нездешней красоты

Напечатлялись, словно отраженье

Незримого в пучинах пустоты.

Горящий факел приводя в движенье,

Писала им бесплотная рука.

В дотоле непостижном постиженье

Мне открывалось. За строкой строка.

Цвели Семи Заветов откровенья

И таяли, как тают облака.

Блаженные, блаженные мгновенья!

Паря с Вселенским Солнцем наравне,

Душа пила восторг самозабвенья.

Тогда-то мне, не въявь и не во сне,

А в грезе сладостной меж сном и бденьем,

На лотосе явился в вышине

Сам светлый Бог нежизненным виденьем!

И я, прозрев, постиг бессмертья суть.

Но — скрылось всё… Стремительным паденьем

Для духа был в наш мир возвратный путь.

И вот, объят я трепетом и страхом:

На святость тайн не смея посягнуть,

Бессилен я орлиных крыльев взмахом

Поднять на труд зиждительства мечту;

Я не дерзну над здешним тленным прахом

Низвергнуть древней Смерти тяготу

И Бытие воздвигнуть не престоле,

Создав природы Божьей полноту.

Лишь Действенность при Мудрости и Воле

Меж Смертью и Бессмертьем грань сотрет,

Когда все три дохнут в одном Глаголе!..

И давит душу виденного гнет!

Я в глубь пещер, ища успокоенья,

Уйду из мира. Дням утратив счет,

Предамся там покою отчужденья,

Вручу себя безмолвию и тьме,

Великий Образ дивного виденья

Храня до смерти в сердце и уме.

Но, отходя, пред миром именую

Я истину, сложив в земном письме

Семи Заветов песню неземную,

Бессмертью гимн, какого струны лир

Поднесь не знали, славя жизнь иную!..

Благословенье миру! Людям — мир!»

Слова, как жемчуг, низал я с раскрытием

Значенья глифов. И тайнопись мне

Всё то дарила теперь в тишине,

Что было встарь вдохновенным наитьем

Дано другому в пророческом сне:

«Нам заповеданы семь драгоценных и вечных Заветов,

Семь совершенств бытия — семь золотых степеней:

В трудном пути восхожденья из сумрака к Свету всех Светов

Ищущий должен зажечь семь негасимых огней.

В степени первой Завет Целомудрия, сущий от века:

Праотец общий Хаос Девством предвечно рожден.

Девственность — риза спасенья, покров и оплот человека,

В ней для греховных страстей — плен погребальных пелен.

В тихом бесстрастии Девства не смерти немая дремота,

В нем созидающих сил жизнеобильный покой;

Белый цветок чистоты не цветенье в застое болота,

В грезах невинности, он — лотос, вспоенный рекой.

Так же, как завязь сулит нам плода ароматностъ и сочность,

Девство незримо в себе семя Бессмертья блюдет.

Тайну крещенья Живою Водой бережет Непорочность,

Жизни росою кропя мира коснеющий гнет.

Радуйтесь, девственно-чистые!

Степень вторая — Слиянье. В Слияньи — Завет от Хаоса.

Дети отца одного, духом единые все,

Мы в себялюбии черном мертвы, как цветы сенокоса,

В саване личного, мы — зерна в усохшем овсе.

Надо, чтоб каждый душою сливался с Вселенной-Титаном,

Чтоб мирозданье в себе каждый вмещал, как титан:

Мелкая капля воды нераздельно слита с океаном,

В капле ничтожной одной весь отражен океан.

В чуде Слияния — радость, и к жизни чрез смерть возвращенье:

В куколке умер червяк — бабочка скинет кокон…

Светлый Слиянья покой — это Мертвой Водою крещенье,

В сладком забвеньи его — бденье, и греза, и сон.

Радуйтесь, с миром слиянные!

Заповедь степени третьей в стяжаньи незыблемой Веры, —

В ней для заблудшихся чад — Матери древней Завет.

Гаснут иллюзии мира пред Верой, как бреда химеры,

Призраки тают страстей, глохнет соблазнов навет.

Вера не рабство, а подвиг; и тлена глухая неволя

Вдруг размыкает пред ней плен тяготы вековой;

С Богом сближает нас Вера; пред Верой бессмертия доля

Явью становится здесь, близкою правдой живой.

Вера уносит наш дух к небесам в огневом окрыленьи;

Вера — как молнии взлет, Вера — крещенье Огнем:

Жгуч очистительный пламень; и в красном его опаленьи

Жадно и радостно мы вздохом бессмертья вздохнем.

Радуйтесь, Веры светильники!

В степень четвертую вступит душа в ореоле Познанья.

Мудрость — великий Завет мудроблагого Отца,

Светом предвечным крещенье слепого людского сознанья!

Мудрость — начало всего, в Мудрости — всё, до конца.

Мудрость наш парус надежный и бдительный руль за кормою,

В высь путеводный маяк, цепь указующих вех;

В Мудрости светоч грядущей победы над смертною тьмою,

В Мудрости — лучших отбор, в Мудрости — равенство всех;

Царского сана мы в ней достигаем по праву признанья;

Власть нам над миром дана, мощь в усмиреньи стихий.

Высшую Правду постигнув в лазурном чертоге Познанья,

Путник, покоясь душой, в силе и славе почий!

Радуйтесь, светочи Мудрости!

Пятая степень — Обитель Любви, где любовью

Сыновней Ярче зари просиял нам милосердья Завет.

В мире Любовь тем прекрасней, чем люди темней и греховней:

Благостен пламень Любви, чист Всепрощения свет.

Блещет любовь, словно Солнце, в глубокой ночи мирозданья,

Всех согревает извне, всё освещает внутри;

Брызнув теплом, озаряет всесильным лучом состраданья

Сумерки каменных душ, жалких сердец пустыри.

Братство в Любви бескорыстной. Без страха, чужда суесловью,

Всюду ответит Любовь зову страданий людских:

В чуде Любви завершенной — святое крещение Кровью,

Лучшая жертва ее — в смерти за ближних своих…

Радуйтесь, смерть победившие!

Степень шестая — расцвет осязания, зренья и слуха,

Пыль вдохновений святых, мысли недремлющей жар:

Гением нас осеняет Завет благодатного Духа,

Шлет над материей власть, шлет созидания дар.

В творчестве — гордость Свободы, живое крещенье Эфиром;

Знает безумца душа солнц небывалых загар;

Дерзко она, вне пространства и времени, реет над миром,

Там, где Хаоса разлит серо-серебряный пар.

Гений творит бытие. И угоден он Богу в гореньи!

Бог в человеке узреть хочет Титана-Творца:

Разум вселенский один воссияет в Творце и в твореньи.

Примут зиждительства труд два полноправных Лица.

Радуйтесь, духом свободные!

Так, целомудренный, всею душой приобщен к мирозданью,

Веры и мудрости полн, горней любовью одет,

Творчеством славен, взойдет за достойно заслуженной данью:

Степень седьмая пред ним — брезжит Бессмертия Свет…»

Душа, пылая восторгом духовным,

Рвалась из мира. Но здесь, под строкой

Был вкось пергамент зигзагом неровным

Оборван наспех дрожащей рукой;

С последним словом над зубчатым краем

Прервалась вдруг откровения речь:

Писавший, явно сомненьем терзаем,

Почел за благо навеки пресечь

Нам путь к Познанью. Успели утечь

С тех пор столетья. Пещерой безгласной

Завет похищен. И к тайне ключа

Искали люди и ищут напрасно,

Во прахе смертном оковы влача…

Но, маг последний, в годины упадка

Я верю в луч за враждебною тьмой:

Должна для мира раскрыться загадка

О высшем даре Ступени Седьмой!

Глава двадцать пятая

Сначала где-то вдали за стеною,

Потом всё ближе, раздались шаги, —

Не топот стражи, не поступь слуги:

Ступает кто-то походкой иною,

Воздушно-легкой, почти не людской.

И вот, отброшен поспешной рукой

Завесы полог у двери за мною.

Склоненный взор отведя от стола,

В широком кресле я к дереву спинки

Свой стан откинул. Царевна вошла,

Почти вбежала… В лице ни кровинки,

Страданье в бедных прекрасных глазах…

И, встретясь взглядом со мною, в слезах,

Дрожа, упала она на колени,

Лицо по-детски стыдливо укрыв

В моем хитоне; рыданий наплыв

Прорвался плачем… Вечерние тени

Сгущались грустно, и бледным пятном

Чуть брезжил запад. Вдали за окном

Смеялись звуки хмельных песнопений,

Тревожа душу и мысль наводя

На мрачный облик безумца-вождя.

И я в защиту царевны смятенной

От этой жизни, грехом полоненной,

От власти злых оскверняющих сил,

Молясь, на кудри головки склоненной

Уставно руки крестом возложил.

И тих был шепот: «Учитель, мне больно!..

Души не смею открыть никому!..

Не знает мать — я пришла самовольно:

Могу признаться тебе одному!

Меня поймешь ты, простишь сердобольно…

С участьем теплым ты слушать привык

Людских сомнений мятежный язык…

Наставник добрый! Измучена, смята

Душа страданьем… С недавней поры

Безумье в сердце!.. Царевича… брата…

Люблю… люблю я… не чувством сестры…

Признанье страшно! Но я виновата

Помимо воли… без умысла зла:

Любовь, мечтами щедра и богата,

Явилась тайно… без спроса пришла!

Дыханье чуждой, неведомой воли

Я чую в чувстве, связующем нас…

Так нужно ль… должно ль, чтоб мы побороли

Судьбы веленье, чтоб в пепле угас

Священный пламень, зажженный не нами?..

И то, что в небе горит письменами,

Разрушить вправе ль закон наш земной,

Встающий грозно меж нами стеной?!.»

Лились признанья, и в них, за словами,

Роптала юность, со всеми правами

Людской природы, со страстью в крови,

С борьбой меж долгом и зовом любви.

Внимал я молча. Но сердцем аскета

Подслушал больше, чем выдал рассказ:

Царевна билась во тьме без просвета.

Прося напрасно от жизни ответа.

То Дух Соблазна внушал ей не раз

Рассечь, как узел, насилье запрета;

Был вкрадчив голос: «Борись! Уповай!

Восстав, вступи в завоеванный рай!

Люби! Уж близко счастливое время,

Когда другое, свободное племя

Позор любви безнадежной поймет,

Поймет, что святы и вечны обеты,

И гордо свергнет людские запреты,

Как ржавых уз утеснительный гнет.

Тогда твой подвиг, как дань искупленья,

Прославят вольных людей поколенья!»

То совесть в сердце будила укор:

«Беги сомнений! Гони искушенье!

На вас накличет бесславный позор

Союз преступный; а кровосмешенье —

И стыд глубокий, и гибельный грех!»

И жутко было, украдкой от всех,

Сгорать царевне в тоске безглагольной,

Желать свершенья несбыточных грез,

Потом терзаться душой богомольной,

Гасить ручьем унизительных слез

Безмерный ужас пред страстью крамольной,

И вновь мечтой упиваться безвольно,

Опять любовью безумно гореть,

Сплетая скорби и ревности сеть.

Как гул весенней грозы, прозвучало

Для слуха старца простое начало

Любви несмелой двух юных сердец…

Но близок был неизбежный конец.

Царевны голос вдруг дрогнул: «Отец,

Я днем минуты покоя не знаю,

В ночи не сплю и томлюсь до зари…

Иду над бездной по самому краю…

Благой учитель!.. наставь… умудри!..

Хочу расстаться с житейской шумихой,

Уйти в тот мир, где соблазн побежден,

Где подвиг жизни светло сопряжен

С покоем сердца, с молитвою тихой

Средь сонма чистых и набожных жен:

Близ храма, в келье, греху недоступной,

Простясь навеки с любовью преступной,

За брата-друга, как друг и сестра,

Молить я буду бессмертного Ра.

Я верю, даст мне согласье родитель.

Но мать-царица… Мне страшно, учитель!

Я знаю, сердце я ей разобью

Своим решеньем. Исполни мою

Мольбу, наставник: твои назиданья

В печали могут царице помочь.

Пусть мать простит недостойную дочь,

И пусть отпустит меня без рыданья

На трудный искус святого пути…

Тогда лишь будет легко мне уйти!»

Царевна смолкла. Стенные триптихи,

В лучах лампады торжественно-тихи,

Мерцали, тайны мистерий шепча.

И миг короткий, как взмахом меча,

Отсек былое: закрыта страница,

Не будет завтра, что было вчера…

Царевна встала. — «Дерзай, голубица!

Да будет воля великого Ра:

Блажен, кто высшим призваньем взыскуем!..»

Петух протяжно пропел вдалеке…

Царевна, быстро припав поцелуем

Опять походкой, так мало похожей

На шаг плотских человеческих ног,

Глава двадцать шестая

Луна высоко. Чертог мирозданья

В сиянья бледном светлы очертанья

Построек древних; и каждого зданья

Тяжелый очерк, как сон, повторен

Густой, на землю отброшенной тенью.

Со светом тени играют в саду.

И я, подобен ночному виденью,

В одежде белой бесшумно иду.

В далекий угол уснувшего сада

Ведет тропинка. Блеснула ограда

Из белых глыб, освещенных луной,

И я стою пред намеченной целью:

В стене я камень нажал потайной;

Он дрогнул тихо, и узкою щелью

Открыл глубокий и черный провал.

Слегка нагнувшись, вошел я и стал

Во тьме над спуском крутым к подземелью,

А камни входа беззвучно за мной

Опять сомкнулись стеною сплошной.

Зажег я факел. И в царстве подземном

Был странен отблеск земного огня,

Как в узах сущим — в их мрак тюремном

Несмелый проблеск далекого дня.

С трудом сходя по ступеням истертым,

Ступал я в мокрый безжизненный мох;

В лицо, как склепа разверстого вздох,

Дышала плесень дыханием спертым;

А там, где узкий змеился проход,

Звенели капли сочащихся вод.

Под влажным, низко нависнувшим сводом

Я шел неровным извилистым ходом,

Везде встречая промозглую муть.

Но вот шаги зазвучали по плитам,

И скоро вывел расширенный путь

Меня к пещере — к цветным сталактитам,

В укрытый в недрах земных и лишь нам,

Жрецам верховным, доверенный храм.

Гигантский купол над тихой пещерой

Легко и стройно царил полусферой,

Как темно-синий ночной небосклон;

Под ним, в кругу самозданных колонн.

Из недр двухструйный источник пещерный

Фонтаном бил чрез расщелину скал.

И двух потоков напев равномерный

Как смерть баюкал, как жизнь пробуждал.

Ключи раздельно стекали в цистерны,

В цистерны-чаши: в одну, как в потир.

Вода Живая, синей, чем сапфир.

Струилась звучно, как песня благая;

В другую, точно в могильный сосуд,

С печальным звоном по камню сбегая,

Вливался Мертвой Воды изумруд.

Вокруг цистерн, меж колонн — саркофаги;

И в них, нетленно-немые жильцы.

Казалось, спали великие маги.

Мои предтечи — Ацтлана жрецы.

Не слыша хода веков быстротечных,

В базальте черном открытых гробниц

Дремали старцы в бинтах плащаниц,

Храня под тенью тиар трехвенечных

Блаженный отсвет всех таинств предвечных

В чертах застывших, но радостных лиц.

Теперь, томимый сомнением жутким,

Пришел я, младший, в их вещий синклит

И вновь, как встарь ученик-неофит,

Поведал просто наставникам чутким

Всё то, чем сердце горит и болит.

Свои печали о жалком паденьи

Людского рода в пучину страстей,

Свой страх неясный за царских детей,

Со светлой тайной в двойном их рожденьи

И с темной тайной любви их земной, —

Я все открыл им в молитве одной.

Отрадно стало. От скорби раздумий

Ушел я в мир созерцанья и вслух

Запел пред сонмом внимающих мумий

Псалом, целебно врачующий дух:

В речи нашей есть таинственный

И поистине единственный

Дивный Звук — всех звуков Мать!

Все, что выражено, сказано,

Всё с его природой связано,

Бытием ему обязано,

Может только в нем звучать.

И всё то, что нам не явлено,

Здесь без отклика оставлено,

Плотью Слова не оправлено, —

Всё уже таится в нем:

Всё в нем кончено и начато,

И горит — предвечно зачато —

Жизни будущей огнем.

В звуке этом — Космоса основа,

Суть миров и жизни вечный дух:

В нем, в Одном, всю тайну Трех и Двух,

Как скрижаль, таит строенье Слова.

Если цель — познанье Божества,

То один и два в трезубце звука, —

Как трех струн тугая тетива

С двух концов в одном изгибе лука,

А душа — пернатая стрела.

Повторенный вновь, опять и снова,

Ввысь уносит зов певучий Слова:

Всех молитв в нем древняя хвала,

В нем всех гимнов пламень величальный,

Весь Завет святых и строгих дум,

В нем — Он Сам, Бессмертный, Безначальный,

Три в Одном, Кого зовут АУМ.

В слове едином — три буквы, два слога:

Образ Триады, звучащий триптих.

Напечатлейте на душах своих

Звук, словно Лик Триединого Бога!

Сердце пылает, безмолвствует ум, —

Истинно, истинно, это — АУМ!

Звук тот Самим Божеством своеручно

Вписан в творенья, как Имя Творца,

Чтоб триединство святого Лица

Нам, как глашатай, вещал он трехзвучно.

И да молчит человеческий ум,

Ибо, воистину, это — АУМ!

В нем отражен, возвещен и прославлен

Тот, Кто в движении всего — недвижим;

В нем Непостижный душе постижим,

В нем Непроявленный сердцу проявлен…

И да молчит человеческий ум,

Ибо, воистину, это — АУМ!

В потустороннем вне времени Сущий,

Здесь Он — и время, и все времена;

В слитности бдения, грезы и сна,

Он — Настоящий, Прошедший, Грядущий…

И да молчит человеческий ум,

Ибо, воистину, это — АУМ!

Житница Он живоносного корма,

Вечный источник живого питья,

Светоч извне и внутри бытия,

Дух и материя, имя и форма.

И да молчит человеческий ум,

Ибо, воистину, это — АУМ!

Как в серебристую ткань паутины

Творчески нить источает паук,

Так Триединый Зиждительный Звук

В пряжу творенья вплетает Единый…

И да молчит человеческий ум,

Ибо, воистину, это — АУМ!

Всюду, во всем Он в мирах неисчетных;

Всё от Него, как огонь от огня;

Сам же, как пламень, единство храня,

Чужд Он ущерба от искр быстролетных.

И да молчит человеческий ум,

Ибо, воистину, это — АУМ!

Птицей нисходит Он, лебедем белым:

С Ним улетев, переходит мечта

Грань, где Душа Мировая слита

Видимым Целым с Невидимым Целым…

Может ли это постигнуть наш ум?!

Истинно, истинно, это — АУМ!

Добрый же путь нам при странствии новом,

Путь по Ту Сторону, к Свету сквозь Тьму,

К лону блаженства с Божественным Словом:

Слава Ему! Поклоненье Ему!

Мир Его — миру, и всем, и всему.

Глава двадцать седьмая

Молчит пещера при факеле дымном;

Внимают старцы в холодных гробах,

И тихо брезжат, будимые гимном,

Улыбки счастья на мертвых губах.

Я словно таю с волной звуковою;

Наплыв забвенья отраден челу.

Тройное Слово двойной тетивою

Метнуло душу мою, как стрелу,

И метко ранил Единую Цель я:

Постиг, и близко восшел к Божеству.

Ни жизнь… ни смерть… Это — сон наяву…

Вдруг светом вспыхнул весь свод подземелья —

Пугливо мрак побежал по низам,

Дыханьем жизни повеял бизам,

И раньше взору незримая келья

В стене пещеры открылась глазам.

Подняв свой светоч и стоя у входа,

Взглянул я внутрь. Вековых паутин,

Густых и серых, лохмотья со свода

Свисали дико, как пряди седин.

Покрыла пыль беспощадная слоем

Престола глыбу; ползучая ржа

Изъела утварь. И мертвым застоем

Дышала келья. Вошел я, держа

Высоко факел. И в трепете слабом

Его огня, мне навстречу взглянул

Из мрака кто-то, с недвижным осклабом

Сведенных жалкой улыбкою скул:

Костяк бездушный сухого скелета

Лежал во прахе, поверженный ниц,

И череп, страшный при отблесках света,

Глядел кругами зиявших глазниц.

Кто он, затворник? Кто путь запрещенный

В подземный храм к усыпальнице знал

И в тесной келье, в расщелине скал,

Кончину встретил? Какой посвященный,

Забытый всеми во мраке времен,

Вблизи гробниц погребенья лишен?

«Не ты ли это, пророк, чьи реченья,

Как угли, сердце восторгом мне жгли?

Не ты ль, исполнив обет отреченья,

Укрыл в утробе родимой земли

Бессмертья тайну, чтоб в дни заточенья

Изжить в безмолвном и темном гробу

Священный страх и сомнений борьбу?

И здесь, где годы в молчаньи провел ты

Один с Виденьем Великим твоим,

Не жив ли, — вечен, как мысль, хоть незрим, —

Тот Дивный Образ? Мне череп твой желтый

Грозит ли, молча, всё так же тая

Слова Завета — ключи бытия?

Иль, рад пришельцу, ты хочешь беззвучно

Шепнуть о том, что, как раньше, теперь

И в самой смерти с тобой неразлучно?..

Так дай же знак мне и тайну доверь!»

Склонясь к скелету, я благоговейно

Главы коснулся. И факела свет

Упал на скрытый в пыли амулет,

Чуть-чуть блеснувший цепочкою шейной.

Я поднял древний святой талисман;

Взглянул… и вздрогнул… и выпрямил стан

Разгадку тайны пещера дала мне!

Обточен камень — овалом яйца,

Как символ жизни. Рисунок на камне

И надпись гимн мастерского резца.

Очерчен тонким и смелым наброском,

Бесстрастно-светлый и радостный Бог

Сидит, прекрасный, на лотосе плоском,

Со сгибом накрест подогнутых ног.

Вкруг торса Бога бессчетные руки

Лежат сияньем, как Солнца лучи,

И держат руки — возмездия луки,

И держат руки — победы мечи.

Двоясь, троясь, умножаются лики

В Едином Лике Владыки владык,

И негу грезы, как отсвет великий,

Хранит срединный восторженный Лик.

Пред этим Ликом, как будто в приливе

Томлений пылких и жгучих услад,

Вновь Лик, но женский, откинут назад;

И в нем, как в странно двоящемся диве,

Опять сияет всё то же Лицо.

А рук сплетенных двойное кольцо

Свое же тело сжимает в порыве

Той мощной страсти, когда, как звено

В цепи бессмертья, два тела — одно.

Могучий, яркий и необычайный

Священный Образ безо бразной Тайны!

И к ней всесильно я был приобщен,

Едва, при вспышках дрожащего света,

Прочел по краю яйца-амулета

Завет великий в насечке письмен:

«Когда дерзнете вы, Божие чада,

Стыда одежды во прах растоптать,

Как осень топчет ковер листопада;

Когда не плоть и не женщина-мать

Даруют вашим младенцам рожденье;

Когда спаяет двоих единенье,

И двое будут одно, как в зерне,

Как в круге, слитом из двух полукружий;

Когда всё станет внутри, как извне,

Одним и тем же внутри и снаружи;

Когда, ни женским, ни мужеским став,

Мужское с женским сольется бесследно, —

Тогда лишь Жизнь воссияет победно

И Смерть лишится насильственных прав».

Глава двадцать восьмая

Так вот разгадка! Вот — Степень Седьмая:

Завет Триады, Завет Золотой!

В нем двое, слитно-раздельной четой,

Крещенье Духом Живым принимая,

Приемлют сущность Творца и венец

Бессмертья — в светлом уделе Единства.

В лице Едином — Творящий Отец

И Дева-Мать, красота материнства, —

Вот Образ Божий!.. Зиждитель-Творец

Таким Свой Лик начертал во вселенной;

Его Он сделал печатью всего

В мирах, возникших для жизни нетленной.

Таким же хочет Он видеть Его

В Своем подобья земном… И от века

Таким задуман был лик человека.

Не знал я Солнца! Я знал лишь лучи

В мерцаньи истин, мне встарь возвещенных;

Поднесь в руках у былых Посвященных

От Тайны Тайн оставались ключи;

Проклятье в розни людской изначальной

Я только чуял душою печальной,

Как свет сквозь пленку опущенных век;

Для скорби, смыслу творенья враждебной,

Искал я тщетно разгадки целебной,

И мне — титан и пигмей — человек

Казался в мире ошибкой волшебной.

Несчастный, с гордо подъятой главой,

С душой бессмертной небес отщепенец

И с бренным телом земли поселенец,

Меж них на грани он стал роковой,

Равно обеим и чуждый, и свой,

Равно обеим и враг, и союзник.

В нем двух стихий непрерывна борьба.

Двойная сущность — двойная судьба:

То гений вольный, то скованный узник,

То лик владыки, то облик раба,

То пламень мощи, то пепел бессилья;

Душа в оковах телесных слаба,

И плотью — духа опутаны крылья.

Томим, как жаждой, немеркнущим сном

О славе прошлой, он смел и тревожен,

Могуч и жалок, велик и ничтожен;

Земной в небесном, небесный в земном,

В себе мирит он бессмертное с тленным,

Хотя враждует в нем вечность с мгновенным.

И слепо ищет он в мире страстей

К отчизне прежней с чужбины путей.

Теперь мне ясно! В укладе вселенском

Наш мир — изъятие: здесь тленный раскол,

Здесь часть мертвеет в мужском или в женском,

Здесь корень зла — унизительный пол.

Он жжет, как уголь, в огне раскаленный…

И плоть бунтует… А дух раздробленный

Найти стремится отъятую часть:

Людей терзает, как неутоленный

И алчный голод, бесплодная страсть.

Единства в духе путем совершенства

Не ищет смертный. Но всем существом

Слиянье чтит, как источник блаженства,

Как путь к союзу его с Божеством

И ключ к бессмертью, во славу главенства

Над целым миром, над всем естеством.

И жаждут люди, в мечте ненасытной,

Себе единства вернуть благодать,

Как Образ Божий, в себе воссоздать

Мужское с женским в гармонии слитной

И жизни здешней разлад побороть

Оргийным сплавом двух душ через плоть.

Но ложно счастье неполных соитий,

Обманчив призрак плотского сродства:

Сгорев в недуге любовных наитий,

Мгновенно рвутся общения нити,

Заветной связи достигнув едва.

И, словно мзда по закону отмщенья,

За миг бессмертья — вновь смертный распад,

И вновь глухая тоска разобщенья

Томит острей после кратких услад.

Увы! Вступая в союз свой непрочный,

Не знают люди, что первоисточный

Родник Бессмертья есть Девства родник,

Что чудом Девства Божественный Лик

В своем бессмертьи царит, непорочный:

С утратой Девства, как хищник полночный,

Смертельный яд в человека проник;

Жена, однажды понесшая в чреве,

Для духа — только оковы и груз;

Зародыш тленья — в любовном посеве,

В плотском зачатьи — с могилой союз

И смерти песнь — в колыбельной напеве…

Погибель миру в плену этих уз,

Его спасенье, воистину, в Деве!

Глава двадцать девятая

С утра, застынув виденьем суровым,

Недвижны стражи пред входом дворцовым.

Дворы и въезды полны колесниц.

Пестреют залы приливом всё новым

Одежд нарядных и праздничных лиц.

Уже сошлись ко дворцу андрофаги:

Гостям назначен сегодня прием;

Они предстанут сейчас пред царем.

Чьей мощи отзвук народные саги,

Бродя по миру, давно донесли

До их далекой-далекой земли.

Сперва двенадцать носилок с дарами,

Кряхтя, тащили рабы-силачи:

Им вслед дружина пришла с топорами.

Посол за нею, а с ним толмачи.

Посол стоит с головой обнаженной,

Откинув к уху закрученный чуб;

Улыбкой хитрой неласковых губ

Прикрыв волненье души напряженной,

Спесиво смотрит он взором стальным.

Пестро покрыты рисунком цветным

Рубахи ворот и край ее нижний;

С кистями пояс шелками расшит,

Топор посланца и крашеный щит

С ним рядом держит слуга его ближний.

И ровно в полдень, как царь указал,

Готов был к встрече посланника зал.

В чертоге этом свой суд правосудный

Цари Ацтлана творят искони;

Сюда обычно сбирают они

Старейшин мудрых совет многолюдный,

И здесь издревле в тревожные дни

Войны и мира звучали призывы.

От окон ткань кружевная завес

Кидает на пол узор прихотливый

Под ясным солнцем полдневных небес.

На черных стелах близ царского трона

Слова Атласа — основы закона —

Горят, как жар, в золотых письменах;

Кругом в палате на белых стенах

Вкладным разводом по кости слоновой —

Зеленый оникс и чернь серебра.

А свод, как верх золотого шатра,

Затянут плотной подбивкой парчовой.

У трона слева, на складках парчи,

Войны и мира эмблемы — мечи:

Как символ мира, на равные части

Один разломлен; отточен другой,

Как символ мощи, хранящей покой

И честь Ацтлана от бранной напасти.

У трона справа, эмблема судов,

Творящих правду от имени власти,

Застыли чаши священных весов.

И царь, во славе, невиданной в мире,

На древнем троне, в багряном подире,

Светил палате, как солнце — земле:

Рубин кровавый лучился в железе,

Венец бесценный жемчужин заветных

Безгрешным светом горел на челе,

А плащ из перьев колибри стоцветных,

С плеча спадая к ногам, трепетал

Бессчетных красок живым переливом.

И был пред взором властителя зал

Безмолвен в блеске своем горделивом.

Рядами кресла вдоль стен; и вокруг

Синклит верховный — опора державы,

Из тех, кто в дни испытаний и славы

Отмечен мерой высоких заслуг:

Со мною в сонме, толпой сановитой

Жрецы и старцы, в уборе седин;

Здесь вождь бесстрашный бесстрашных дружин,

И с ним, в доспехах, блестящею свитой,

Бойцы, герои галер и фаланг;

Там, в пестром платье, вассалы-патези

Всех стран от джунглей, где плещется Ганг,

До скал, где, пенясь, грохочет Замбези.

Забрало шлема откинув с лица,

В кольчуге легкой с богатой чеканкой,

Царевич, справа у трона отца,

Как месяц светлый, пленяет осанкой,

И станом тонким, и крепостью плеч;

Царей Ацтлана наследственный меч

Двойною цепью привешен у чресел.

Налево — двух перламутровых кресел

Резные спинки: супруга царя,

С улыбкой тихой, благою денницей

Сияет кротко, а рядом с царицей

Царевна-дочь, словно утра заря.

И как прекрасна — заметили все мы —

Была царевна в тот памятный день!

Как нимб, сверкали лучи диадемы;

Казалось, кудри мгновенную тень

Не смели бросить на лик просветленный;

В чертах был чистый восторг, углубленный

Нездешней думой, в подъеме таком,

Что каждый взор, из толпы устремленный

С земною мыслью, в тщеславьи мужском, —

Смущался втайне и ник, ослепленный.

Лишь взгляд упорный вождя через зал

Лучом тлетворным царевну пронзал.

И, Высшей Власти земные подобья,

Ацтлана царь и Ацтлана престол

Горели славой, когда исподлобья

Монарха взглядом окинул посол

И, чуб роняя, неловким поклоном

Склонился низко пред царственным троном.

Все ждут. С посланца не сводим мы глаз.

И варвар в речи, заране готовой,

Царю Ацтлана приветствия слово

От князя держит. Ведет он рассказ

О дальних странах на северной грани,

Где сумрак ночи таинственной глух,

Где в тихом свете полярных сияний

Снега белее, чем лебедя пух;

Где страшны в море плавучие льдины,

Где грозен гром гроздящихся льдин,

Где бродит льдов тех насельник единый,

Пушистобелый медведь-исполин.

Ведет рассказ он о низких равнинах,

О мертвых топях зловещих болот,

О черных дебрях, где только в вершинах

Гуляет ветер, где чаща — оплот

Зверям и птице: ни конный, ни пеший

Пути не знают в дремучей глуши —

Там только древний и бдительный леший,

Кочуя, ставит свои шалаши;

Порой осенней в прозрачной тиши

Там заяц шустрый шевелит валежник,

От лап медвежьих трещит бурелом,

Да ворон машет угрюмым крылом;

Весною ранней, под первым теплом,

Там нежно-ласков лазурный подснежник,

И тих березок серебряных скрип;

А летом чаща краснеет от ягод,

И пчелы мед сладкопахнущих лип

Сбирают в соты запасливо на год.

Ведет рассказа он о князе своем:

Во гневе грозный, он доблестью ратной

Везде прославлен, и знают о нем,

Что правду любит, что прям он во всем,

И явно взыскан судьбиной превратной.

Как воин, горд он любимцем-конем,

Мечом да луком своим. Многократно

Один он рыскал в лесах и копьем

Разил в борьбе рукопашной медведей,

Скитался в море на утлых ладьях,

С дружиной малой тревожил соседей

И дань собирал за победы в боях.

«Как сокол, слава несется полетом!

Давно наслышан мой князь-господин

О том, как общим великим почетом

Покрыто имя Атлантских дружин;

Как ты, властитель, могуч на престоле;

Как вдаль, во все направляя концы,

Свои вы шлете суда, чтоб на воле

Вели торговлю Ацтлана купцы.

Стране великой быть добрым соседом

От сердца хочет мой князь-господин.

Он с тем прислал нас. Отныне нам ведом

Открытый путь по раздолью пучин;

Так пусть за нашим разведчиком следом

Теперь Ацтлан снарядит корабли

Узнать дорогу до нашей земли.

И пусть товары везут без боязни

Купцы обеих торгующих стран.

В залог союза и братской приязни

Мой князь дары посылает в Ацтлан».

Глава тридцатая

И вносят слуги, суровы и хмуры,

Подарки — дань от лесов и полей,

От гор и моря: мохнатые шкуры

Медведей бурых, и мех соболей,

И соты меда в тяжелых колодах,

Янтарь, и камень точеный для бус,

И с боя взятый в неведомых водах

Китов громадных чудовищный ус.

Сложили слуги у трона подарки;

Каменья в кучах насыпанных ярки,

Кругом мехами завален весь пол.

И речь повел издалека посол:

«Конца нет в мире чудесным рассказам,

Что ты, властитель, безмерно богат;

Что груды слитков червонных лежат

В глухих подвалах дворцовых палат;

Что счета нет там отборным алмазам

И их мешками ссыпают на вес,

А крупный жемчуг сгребают лопатой,

Но мы слыхали, что, волей небес,

Богат ты, царь, не казною богатой

И горд не кладом камней дорогих,

А больше прочих сокровищ своих

Гордишься ты красотою дочерней,

Умом царевны своей. Говорят,

Что дивно очи царевны горят,

Светясь двойною звездою вечерней,

Что нежен шелк соболиных бровей,

Что губы маков багряных живей,

А щеки свежи, как вешние зори,

И кудри — ветра весеннего вздох…

Мой князь, хозяин свободных поморий,

О том прослышав, в кручине иссох

Могучим сердцем, томимый всечасно

Тоскою злой по царевне прекрасной.

С тех пор на мысли припало ему

Добыть царевну, цветок ваш хваленый,

Княгиней сделать в своем терему:

Отдай же дочь береженую в жены

Ты князю, царь, как отец! И на том

Он бьет с почтеньем сыновним челом!..»

Посол умолк. Притязанье посольства,

Как гром, упало… Скрывать недовольства

Никто не думал. Неслыханна встарь

Такая дерзость: безродный дикарь

Из края мрака, трясины и вьюги,

Лесной охотник бродячий, дерзнул

Просит царевну Ацтлана в супруги!

Как вихрь, пронесся взволнованный гул

В ответ на вызов обиды нежданной.

Царевич, гневом кипучим зажжен,

За меч схватился, оковкой ножон

О щит ударив с угрозою бранной;

А вождь дыханье с трудом перевел,

Рванулся в кресле и в поручни ногти

Вдавил, как жадно раскрытые когти

В свою добычу вонзает орел.

Лишь царь сдержался, хоть еле заметной

Невольной дрожью прошли по челу

Зарницы гнева; и с речью ответной

Спокойно он обратился к послу:

«Посол, всё то, что в пространном рассказе

Ты нам поведал о царстве зимы,

Со всем вниманьем прослушали мы.

Мы рады слышать о доблестном князе,

И ты, вернувшись в отеческий край,

Такой ответ наш ему передай:

Дары приемлем; свидетельствам этим

Приязни — верим. По-царски ответим

Ему дарами. Торговли права

Даны вам будут; тебе пред отплытьем

Вручат указ наш. Но весть сватовства

Для нас сегодня нежданно-нова.

Посол, от князя иди с челобитьем

К царевне… Брак наш не сделка, не торг;

Атлантских женщин свободен обычай:

Они не дань, не товар, не добыча.

Никто б от кровли родной не отторг

В страну чужую невесты насильно;

Своею волей, по сердцу, должна

Избрать супруга и друга она.

Царям пристало ль в их власти всесильной

Порядок рушить?.. Царевна юна,

Но так да будет, как скажет она».

Царевна встала. Затихла палата.

И речь лилась, как серебряный звон:

«Посланник князя, далекого брата,

Ему свези ты привет и поклон

Сестры далекой! От сердца чужого

Отрадна сердцу призывная весть.

Но нет, увы, в нем ответа живого, —

Принять от князя не в силах я честь:

Душа готова в иную дорогу…»

Бледна царевна, и голос дрожит…

«Пусть слышит царь мой голос и царский синклит:

Мое призванье — в служении Богу.

Как наш обычай велел в старину,

Себя я девства обетом связала,

И к женам храма смиренно примкну».

Казалось мертвой беззвучная зала,

И было жутко вспугнуть тишину…

Дрожали плечи и руки царицы,

Но скоробь в очах — утаили ресницы,

И мать мужалась пред гостем чужим.

Царевич, бледный, стоял недвижим:

Безбрачья клятва его оглушила;

Лишь губы словно шептали мольбу.

Как пурпур, вождь покраснел, и на лбу

Надулась страшно багровая жила.

Молчал пред троном склоненный посол…

И древней славой светился престол.

Глава тридцать первая

Вблизи Ацтлана на гладкой равнине

Вздымался круто курган. На вершине,

Царя над ширью окрестных полей,

Стоял древнейший седой мавзолей,

Семиколонный. Дремотной прохладой

Густой шатер вековечных дубов

Его баюкал за крепкой оградой

Из тяжкой цепи меж тяжких столбов.

И тих был шелест деревьев, как горний

И вещий шепот пророческих губ;

В раздумьи дубу нашептывал дуб

О жизни неба. А мощные корни

Глубоко в недра земные вросли,

И вместе с влагой к ветвям пышнокудрым

Всходили вести от сердца земли

О темных тайнах, доступных лишь мудрым.

Давным-давно обветшал мавзолей;

И с каждым веком ему тяжелей,

Как старцу, бремя столетий. Колонны,

Кренясь, скосились; одна уж лежит,

Упав на землю, как воин сраженный;

Трава пробилась меж треснувших плит,

И плющ — забвенья питомец исконный —

Могильной глыбы окутал гранит.

В резьбе, искусной и тонкой работы,

На прочном камне сберег кенотаф

Картины быта, боев и охоты:

Здесь с длинной шеей изящный жираф

Бежит, спасаясь, смешными скачками

От целой тучи несущихся стрел;

Тут — битва грозных Атлантов с врагами,

И вождь над грудой поверженных тел

Стоит победно, прекрасен и смея;

Там — праздник жатвы богатой: толпами

Мужи и жены с кривыми серпами,

Встречая отдых от летних трудов,

На поле пляшут, и между снопами

Стоят корзины созревших плодов;

А вот, согрета живыми лучами

Светила Жизни, — Святая Гора,

И древний старец с благими очами

Творит молитву в святилище Ра…

Истерло время деяний страницы;

Погибла быль опустевшей гробницы:

Уже не ведал никто из людей

О том, чью память хранил мавзолей,

Каким он грезил забытым величьем,

И что о славе минувшей судьбы

Шептали важно поутру дубы

Под лаской солнца, при щебете птичьем.

Но мысль людскую влечет старина,

И общей волей народного гласа

На память людям была названа

Немая насыпь — Могилой Атласа.

Светало. Таял рассветный туман.

Был рано шумом разбужен курган,

И рано к жизни проснулись равнины;

Под четким шагом дрожала земля,

И с грозным звоном оружья дружины

Со всех сторон подходили, пыля.

Войскам сегодня у древней могилы

Назначен сбор, чтоб послу показать

Опору царства — Атлантскую рать

В красе и славе воинственной силы.

Полки, казалось, росли без числа,

Сходясь, смыкаясь в указанном строе,

И в полном блеске, к приезду посла,

Застыли в строгом военном покое.

И как с далеких окрестностей пчел

Цветущим тмином сзывает поляна,

Так бранный праздник к подножью кургана

Людей с округи толпами привел.

Приехал царь. По пути из столицы

Десятки тысяч кричащих людей

К нему теснились вокруг колесницы;

С трудом возничий держал лошадей.

С конями рядом, как будто лениво,

Ступал, склоняя разинутый зев,

Огромный, с бурой взлохмаченной гривой,

Царя хранитель испытанный — лев.

А царь, встречаем людским восхищеньем,

Стоял в квадриге в блестящей броне

И в легком шлеме — живым воплощеньем

Спокойной мощи, готовой к войне.

Он ехал, молча, вдоль ратного стана;

Лишь стук колес тишину нарушал.

Квадрига стала к подножью кургана:

Властитель подал рукою сигнал.

Кинокефалы, как гончая стая,

Помчались с криком — подобием лая;

Они все в шерсти короткой, как псы;

Их лица, с острым щипцом в переносьи,

Точь-в-точь как морды вертлявые песьи:

Торчат по-песьи пучками усы,

По-песьи воздух вдыхают носы.

И, жадно внемля наставленным ухом,

Питомцы жаркой пустынной земли

Тончайший шелест заслышат вдали,

Засаду вражью почувствуют нюхом

И запах следа учуют в пыли;

Всегда пред войском бегут они сворой,

И враг не может напасть невзначай.

Они мелькнули, и слышался скоро

Лишь дальний крик их, похожий на лай.

Идут когорты царевой охраны.

И зорким взглядом следит андрофаг,

Как, ряд за рядом, Атланты-титаны

Проходят мимо. Их кованый шаг

Тяжелым гулом гудит над равниной;

Сверкают шлемы с цветною щетиной,

Мечей эфесы горят, как кресты,

И, крыты кожей цветистой змеиной,

Стеной узорной пестреют щиты.

При клике войск, во главе легиона,

Над лесом копий подняв на щите,

Несут с триумфом наследника трона.

Залитый солнцем, один в высоте

Плывет царевич: сегодня впервые,

Как царский сын, по завету веков

Бойцом вступил он в ряды боевые

Покрытых славой победных полков.

Царевич светел. Смущенья — ни тени.

Уж он не мальчик, чей радостный смех

Звучал беспечно в Садах Наслаждений;

Уж он не отрок, бежавший утех

И ласк любовных в соблазнах гарема:

Ему по сердцу военный доспех,

И он прекрасен в сиянии шлема,

Как гений, в битвах дающий успех.

Так странно-новы его ощущенья…

Но жаль, что брата не видит сестра,

Что он не слышит ее поощренья

Средь слитных криков на поле смотра.

И с этой думой, царевич мгновенно

Направил взор ко дворцу на Горе,

И шлет подъятым мечом вдохновенно

Привет военный далекой сестре.

Случайно это живое движенье

Увидел вождь; он, поникнув челом,

Ревниво понял его назначенье;

И, хмуря брови, украдкой с послом,

Стоявшим в свите монарха с ним рядом,

Хитро и зло перекинулся взглядом,

Как будто этот насмешливый взор

Какой-то тайный скреплял уговор.

Глава тридцать вторая

Пылится поле. Гремят колесницы,

Потоком хлынув. Искусны возницы;

Как струны, вожжи — их трепет упруг;

Колес тяжелых блестящие спицы

Слились, смешавшись, в светящийся круг.

За рядом — ряд. Копьеносец и мечник

В квадриге каждой; мечу и копью

Разить с налету — раздолье в бою.

В пыли густой то проблещет наплечник

Из круглых, крепко прилаженных блях,

То вспыхнет бронзой копья наконечник,

То медью — сбруя на ярых конях.

Песок вздымая клубящейся тучей,

Промчалась лава угрозой летучей.

Еще и грохот колес не умолк,

Как вновь проходят пехоты когорты.

Проходит сталью окованный полк,

Несущий копья: их древки уперты

Внутри рядов о нагрудники лат;

Вперед концы остриями торчат,

Чтоб в первой стычке начального боя

Врагам разрушить твердыню их строя.

Бежит стрельцов легконогих отряд;

Их луков дуги упрямые белы,

В колчанах полных пернатые стрелы

До срока прячут концов своих яд.

В одеждах черных идут меланхлены

С зловещим лязгом двурогих секир;

Боязни чужды, не зная измены,

В сраженья ходят они, как на пир.

Теперь иные, дивя чужестранца.

Пред строем пляшут: победы залог

В разгаре бранном походного танца

Со свистам, криком и топаньем ног.

Потом проходят толпы эфиопов,

Жильцов пещерных; орда дикарей

Давно на службе у наших царей.

Несясь из гущи их сумрачных скопов,

Несносен тонкий их крик для ушей,

Как писк протяжный летучих мышей.

Прозванье им — «быстроходные гады»,

За легкость шага, проворство ужей

И злобность сердца: они без пощады,

Пытая, режут плененных мужей,

Смеясь, в младенцев вонзают трезубцы,

И тут же женщин берут, сластолюбцы,

Меж теплых трупов, поваленных ниц.

Проходят, рослы и статны, маори,

Храня в чертах бледно-бронзовых лиц

Суровый отсвет лесистых нагорий;

И киммерийцы далеких поморий,

Из стран без солнца, где вечно земля

Покрыта жутко тенями и паром.

Малютки акки, все в рубище старом,

Спешат, плечами смешно шевеля.

Но злы, коварны и храбры пигмеи,

Страшна их ловкость в нежданных боях;

Они в траве проползают, как змеи,

Как белки, скачут в древесных ветвях:

Притихнет карлик, укрывшись за веткой,

Не дрогнет даже листок, трепеща;

Чуть враг оплошен — наносит праща

Удар смертельный внезапно и метко;

И носят акки мешки из ремней

С запасом гладких и пестрых камней.

Сменив пигмеев, слоны-исполины

Ступают грузно стеною живой;

В своем движеньи отряд боевой

Идет обвалом громадной лавины,

Ползущей с горных откосов в долины,

А топот стада — как гром роковой,

Гремящий глухо в гряде грозовой.

На выбор крупны чудовища суши:

Сомнут, растопчут… Как будто в кору

Одеты их толстокожие туши;

Стволам их ноги подобны, а уши —

Что листья пальм вековых на ветру.

Но власть людская себе подчинила

Слонов огромных; не часто правила

Им темя колют зубцами крюков:

Послушна тихим словам вожаков

Животных мудрых спокойная сила.

Идут. Бренчат на ходу бубенцы;

И в пыльной дымке горбатые спины,

Как лодку волны, качают корзины,

Где, словно в башнях, таятся бойцы,

Коротких дротов сжимая концы.

Прекрасней всех, и сильней, и массивней

Самец столетний, вожак-богатырь

С алмазным блеском отточенных бивней:

На диво груди морщинистой ширь

И гладкость кожи невиданно-белой;

Колоссы-ноги, как мрамор колонн,

Не дрогнув, держат тяжелое тело,

А хобот вьется, как мощный пифон.

В средине стада подвластного слон

Шагает валко, размашисто-редко,

Гордясь богатством расшитых попон,

Убранством сбруи и легкой беседкой,

Хранящей царский серебряный трон.

При каждом шаге мотаются кисти,

По жестокой коже шуршит бахрома,

И в старом сердце — ни зла, ни корысти,

А в узких глазках — мерцанье ума.

Вожатый что-то шепнул еле слышно,

И слон из стада пред свитою пышной

К могиле вышел. Но вновь ему дан

Приказ короткий. Теперь великан,

С трудом склоняясь, упал на колени

Вблизи квадриги царя; у плеча

Повисло стремя, подобно ступени.

А царский лев встрепенулся, рыча,

И встал, гиганта склоненного меря

Упорным взором: два царственных зверя

Царю Ацтлана, средь тысяч людей,

Служили с верным усердьем друзей.

Монарх оперся ногою о стремя,

Вступил в беседку под алый навес

И сел на троне своем. В это время

Мечей, и копий, и дротиков лес

На солнце дрогнул. Пронесся согласный

Щитов высоко закинутых звон,

И, взбросив хобот, поднявшийся слон

Далеко кинул короткий и ясный

Условный клич: так военной трубы

Призыв на поле затихшей борьбы

Бойцов скликает напевом привычным.

Три раза дружно среди тишины

Ему в ответ протрубили слоны,

И вдруг над полем приветствием зычным,

От края ширясь до края, возник

Полков и орд оглушительный крик.

Не жаждой боя, не бешенством сечи,

Не воплем гнева он был напоен:

Горел в нем яркий восторг человечий,

Понятный людям всех стран и племен,

Один для всех языков и наречий.

Полдневный воздух дрожал, потрясен

Внезапным звуком; казалось, редели

От волн воздушных дымки облаков;

Высоко в небе семейства орлов,

С вершин сорвавшись, метались без цели;

И в далях эхо скалистых ущелий

На миг стряхнуло дремоту веков,

Стократно гулу стихийному вторя,

Как ветра голос стенанию моря.

Властитель отбыл. И слон-великан

Среди толпы, по дороге в Ацтлан

Ступал, качаясь далеко от строя,

Под ритм павлиньих цветных опахал,

Смягчавших лаской томление зноя,

А клик победный еще громыхал:

Как волны в бурю, катя перекаты,

То чуть стихал он, то вновь нарастал,

Как рев прибоя у каменных скал,

И вдруг гремел, набежав, как девятый

В налете диком безудержный вал…

Глава тридцать третья

Гремят квадриги. Топочут копыта.

Гудит всё поле от множества ног.

Полки уходят: равнина покрыта

Идущим войском; везде вдоль дорог

Идут, ползут змеевидные волны

Блестящих полчищ и сумрачных орд.

Еще всецело всем виденным полный,

Призваньем мужа и воина горд,

Царевич шел со своим легионом,

Пути не видя, не чуя жары:

Его манила улыбка сестры.

Широким шагом он шел, и со звоном

Щитов о латы за ним легион

Гремел, как в панцирь одетый дракон.

Но вдруг царевич очнулся невольно.

Пахнувший ветер внезапно донес

Порывом с ближней дороги окольной

Удил бряцанье и грохот колес:

Неслась, минуя войска, колесница,

Храпя, скакала четверка коней,

Как будто мчалась погоня за ней…

Мелькнули мимо суровые лица —

Узнал царевич посла и вождя.

Привет им слали полки, проходя,

Но явно были встревожены оба:

Мечей эфесы сжимали в руках,

Возницу гнали, и в резких чертах

Таились в смеси причудливой — злоба

И зверя, сворой гонимого, страх.

А город вестью взволнован тревожной,

Печаль и ужас на каждом лице…

Трепещет стража… Беда во дворце!..

Царевич, пылью покрытый дорожной,

Сперва не верит: «Сестра… Невозможно!..»

Но нет, правдива ужасная весть.

Разбиты двери с решеткою медной.

Разгром. Царевна исчезла бесследно…

Враги свершили коварную месть:

Их стяг угрюмый развернут победно;

Корабль уходит, отважно клоня

Под ветром мачту, и парус могучий,

Как смутный очерк непрошеной тучи,

Маячит в небе лазурного дня.

Растет тревога, и сбивчивы вести;

Спешит в столицу народ из предместий;

Приказа ждет и гребец, и гоплит.

Но где же вождь? Где опора и щит

Царя и царства, хранитель их чести?

Где вождь любимый, чье слово зажжет

В бойцах порыв негодующей мести,

Чья воля бросит триремы в налет?!

Бегут напрасно гонцы за гонцами,

Повсюду ищут — не могут найти…

Меж тем разбойный корабль с беглецами

Скользит, не встретив преград на пути.

«Ладью мне!..» — крикнул царевич; и звонок

Был властный голос. Вчерашний ребенок,

Как юный воин, впервые в ряды

Сегодня ставший, вдруг вырос в героя

С железной волей в минуту беды.

«За мной!..» Толпою сбежался без строя

Отряд отборный бойцов удалых:

«С тобой, царевич!..» И радостью боя

Звучал привет голосов молодых.

Как жар, горят золоченые брони,

С угрозой блещут мечей лезвея:

И мчится, парус раскинув, ладья

На смелый подвиг летучей погони.

И так, как в небе грозит журавлю

Ударом метким стремительный кречет,

Грозит царевич врагу-кораблю:

Ладья Ацтлана, послушна рулю,

Взлетает, волны взрезает и мечет

На солнце всплески сверкающих брызг;

По морю долго, ложась за кормою,

Стезя змеится блестящей тесьмою;

Уключин медных пронзителен визг;

Мелькают весла в руках мускулистых,

И с каждым новым усильем гребцов

Проворным бегом кругов серебристых

Вода вскипает у плоских концов.

Уже томимый предчувствием смутным

Расплаты близкой, начальник врагов

Велел раскинуть под ветром попутным

Холсты запасных косых парусов.

Но тщетно судно в мгновенном уклоне

Почти ложится, кренясь на бегу:

Всё ближе кара, и в жадной погоне

Царевич-мститель всё ближе к врагу.

Он глаз не сводит с обманчивой дали,

В руке сжимая наследственный меч,

С клинком коротким отравленной стали,

Знававшим радость воинственных встреч

И лязг ударов в кипении сеч.

И мысль всё ту же, подобную бреду,

Хранит царевич в горящем мозгу:

«Там люди-звери в зловещем кругу

Измены злой торжествуют победу

И, пир справляя, в родную страну,

Как дар венчальный, везут людоеду

Цветок Ацтлана в позорном плену.

Сестра-подруга, избранница сердца,

В неволе станет женою врага,

Немой рабой у его очага;

Молится будет богам иноверца

И царским внукам, несчастная мать,

Чужбины песни пред сном напевать…»

Царевич стиснул меча рукоять

И зубы сжал, унимая их скрежет:

«Бодрей на весла! Налягте, друзья!

Еще налягте!..» И с плеском ладья

Пучину грудью высокою режет.

Уж видны лица в щетине бород

И в черных космах мохнатого меха;

Уж четко слышны над ясностью вод

Угрозы, крики с раскатами смеха,

И брань, и палиц увесистых стук.

«Налягте, други!..» В усилии рьяном

Удар последний напрягшихся рук, —

И вмиг, с налету, вонзилась тараном

Ладья во вражью корму у руля.

Вскочил царевич на борт корабля.

Он мощно рубит и влево, и вправо;

Мгновенно стали таинственный яд

Врагов сражает. Стезею кровавой

За царским сыном, сомкнувшись, отряд

Идет послушно, как пчелы за маткой…

Объят корабль рукопашною схваткой.

Царевич бьется. Удары дубин

Ему чрез латы наносят ушибы.

Царевич рубит, но грубых овчин

Стена упорна. О, только дойти бы!..

Но там… у мачты… он видит посла…

И прежних мыслей смятенная стая

В ревнивом сердце опять наросла:

В толпе к злодею тропу прорубая,

Разит царевич врагов без числа.

И вдруг, чуть слышно, средь бранного шума

Раздался слабый и трепетный крик;

Из черной пасти раскрытого трюма

Мольбою жалкой он кратко возник…

«За мной — к царевне!» И в пламени зова

Была надежда, и властность, и гнев…

«Сестра, сестра!..» — как в бреду, нараспев

Твердит царевич, и снова, и снова

Мечом звенящим дробит черепа.

Безумней, в хмеле задорной отваги,

Атлантов юных стремится толпа,

Врубаясь в гущу мохнатой ватаги:

Мечи сверкают… бегут андрофаги…

Один, готовя последний отпор,

Стоит обидчик. Царевич у мачты,

И меч ударил о звонкий топор:

«Посол, — предатель презренный и вор,

Ты трус, не воин. Как гнусный палач, ты

Не примешь смерти от царской руки!..»

Топор посланца разбит на куски,

И стон раздался на смену проклятью;

Как будто метя бесславья печатью,

Царевич, гневный, посла по лицу

Ударил страшно меча рукоятью.

Свалил и рядом с собою бойцу

Брезгливо кинул: «Добей, как собаку!..»

А сам поспешно спускается в трюм;

Зовет сестру. Но зловеще-угрюм

Глубокий погреб; и к черному мраку

Глаза не могут привыкнуть в тюрьме.

Царевну тщетно он ищет во тьме.

Своих движений лишь слышит он шорох.

Сочатся капли по влажной стене…

И вдруг — нашел: без сознанья, на дне

Сестра лежала, склонившись на ворох

Гнилой и мокрой соломы. Зовет

Людей царевич на помощь тревожно.

Бойцы, покончив с врагами расчет,

Спешат на зов; и, подняв осторожно.

Царевну с теплой заботой несут

Неловко руки, привыкшие боле

На море — к веслам, к оружию — в поле.

Подъем из трюма на палубу крут:

Скользят подошвы по сырости впадин,

Угроза в скрипе тугих перекладин,

По узким сходням идти тяжело.

Но воздух — чище. Вот стало светло,

И люди вышли гурьбой из подполья…

Прохладный ветер морского приволья

Обвеял лаской царевны чело.

Она вздохнула. С трудом на мгновенье

Глаза открыла. Но взор отразил

Безмерный ужас, и снова, без сил,

Она поникла, впадая в забвенье:

Из трюма, грубо на свет волоча,

Тащили вверх бездыханное тело

Вождя-злодея. Не взмахом меча

Убит он в битве открытой и смелой;

Бойцы его не поднимут на щит;

Не будут слезы надгробною данью

Тому, чье имя позор осенит;

И, встречен смехом, презреньем и бранью,

Раскинув руки, в крови он лежит,

Лежит, как пес, с пресеченной гортанью,

Сражен царевны карающей дланью…

И страшен вид неживого лица

Тоской, застывшей в чертах мертвеца.

Глава тридцать четвертая

Как бурной вспышкой блистанья и гула

Гроза проходит, так злая беда

Над домом царским порывом дохнула

И, смолкнув, словно ушла без следа.

Целебны грозы. Их мощь огневая

Не гнев, а милость несет с высоты,

Своим могучим крылом разбивая

Истому зноя и гнет духоты.

Увы, событий чреда грозовая,

Сестру и брата огнем овевая,

С больных сердец не сняла тяготы

Сомнений мрачных: любовь роковая

Была всё так же для юной четы

Томленьем душ у запретной черты.

Бодрясь, царевич заботой сердечной

Сестру старался утешить, развлечь;

Но боль таилась под шуткой беспечной

Тоску скрывала веселая речь.

В кругу семейном, под кровом покоя,

Желаньем жизни наружно полна,

Царевна крепла. Улыбкой она

Встречала брата, как друга-героя;

Порой смеялась шутливым речам;

Однако, так же как он, по ночам

Томилась духом. Такой непосильной

Казалась жертва; суровый обет

Давил ей грудь, словно глыбой могильной;

Еще властней, на сомненья в ответ,

Любовь звала и манила призывно.

И был бессилен священный зарок

Пред высшей связью, которою Рок

Царевну с братом связал неразрывно:

Когда, встречая врагов топоры,

Царевич шел на защиту сестры,

Тогда, в порыве отваги безумной,

Себя отверг он и в грозном бою

Во имя юной любви их бездумно

Отдать готов был и душу свою.

Так дни мелькали. И близилось время

Великой брачной мистерии Ра.

Мы верим: в тайне Святого Одра

Любви предвечной творящее семя

Росой Завета с рассветным лучом

Кропит незримо невинное чрево

Супруги Божьей. И новым ключом,

Чрез брак Творца с человеческой девой,

Втекает жизни божественной ток

В наш тленный мир, как живительный сок,

Весной поящий ветвистое древо;

И вновь роднится в юдоли мирской

Природа Божья с природой людской.

С времен великих жрецов-звездочетов,

Постигших мудрость небесных расчетов,

Наукой звездной таблицы даны,

Как день расчислить для Празднества Брака

По ходу Солнца, Иштар и Луны

В их общей связи с кольцом Зодиака.

Пред этим днем, накануне, до тьмы,

Справляя брачный союз негреховный,

Невесту-деву торжественно мы

Возводим в храм Зиггурата верховный.

Всю ночь одна на Священном Одре

Она проводит и, данью любовной,

Невинность девства, как жертву, бескровно

Приносит Богу за мир на заре.

Готовя к встрече высокой святыни

Бесстрастность мыслей и чувств чистоту,

Я отдал сердце делам благостыни,

Молитве душу и тело посту.

Теченье суток я строго обставил

Порядком древле предписанных правил;

По древним догмам я восемь недель,

Ища с всемирной душою общенья,

Весь день творил ритуал очищенья,

Всю ночь молился, отвергнув постель.

Два дня осталось до Праздника Брака.

Я вышел рано. Еще тишина

Кругом царила, прозрачно-ясна;

Лишь редко лаем коротким собака

Смущала благость последнего сна.

В одежде нищей, с раскрытою грудью,

Присыпав пеплом главу, и босой,

Я шел, как странник. И рад был безлюдью

И миру утра: с упавшей росой

Свежей и чище был вздох аромата,

Редела дымка бледневших теней.

Шепча Заветы Семи Степеней,

Все семь подъемов прошел я вдоль ската

Священных лестниц; со звоном ключей

Семь врат открыл и, до первых лучей,

Достиг святой высоты Зиггурата:

Когда восьмой отмыкал я замок,

Зарею ярко зажегся восток.

Зардев румянцем, сиянья поток он

Мгновенно влил в побежденную тьму,

Улыбку жизни даруя всему.

Снопы лучей через прорези окон

Во храм ворвались; везде на полу

Горели блики: налево в углу

Их чистый отблеск был празднично-весел,

Играя бегло на бронзе стола;

В углу направо их ласка зажгла

Навес угольный и спинки двух кресел;

Их дрожь дробилась игрой рассыпной

По желтой яшме отделки стенной,

И пятна солнца узор светозарный,

Резвясь, бросали на камень алтарный,

Покрытый сверху цветной пеленой.

А дальше вглубь, в середине чертога,

Помост и Ложе Великого Бога.

Над Ложем сень на колонках резных,

С витым рисунком, где с лилий речных

Росу глотают глазастые рыбы;

Меж них завесы парчи золотой

Подняты в сборку, с их вязью витой

Сливая складок тугих перегибы.

Внутри, под сенью, лазурный подбой

Густого шелка струит голубой

Спокойный отсвет. Чуть мускуса запах

От тканей веет. Богатой резьбой

Весь Одр украшен. Основа — на лапах

Когтистых львиных. На спинке в ногах,

Эмблемой мощи и царственной страсти, —

Раскрытый зев, весь в крутых завитках

Волнистой гривы; свободно из пасти

Свисает длинный язык. В головах

Изваян стройный, исполненный силы,

Охранный Дух, Херувим шестикрылый.

Себя по пояс он спереди скрыл

Одною парой запахнутых крыл;

Другую пару летучим движеньем,

Закинув накрест, сложил за собой,

А третью, с легкой и тонкой резьбой,

Над Ложем вширь распустил осененьем,

Как будто каждым точеным пером

Трепещут крылья над самым Одром.

Склонился Ангел и, грудь укрывая,

Несет в руках орихалковый щит:

Кружок срединный, как искра живая,

На мутном диске шлифовкой горит.

И возле Ложа мистерий предвечных,

Как старцы, в темных изрезах морщин,

Стоят, застыв, два креста трехконечных:

В ногах, как призрак, темнеет один,

Недвижно мрачен другой в изголовьи;

И оба словно растут из земли,

А верхних брусьев концы вознесли,

Как будто к небу, в немом славословьи,

В пылу, какого не выскажет звук,

Подъяв две пары протянутых рук.

Глава тридцать пятая

С горящим сердцем стоял я над Ложем

В глубокой думе, хоть из году в год

Всё это видел. Вдали небосвод

Синел приветно на утре погожем.

В окно струясь, золотистый поток

Лучей играл на щите в изголовьи;

Охранный Ангел большие воловьи

Глаза свои устремлял на восток.

И был во взоре его неподвижном

Вопрос застывший: казалось, что он,

Как я, пытливо глядит в небосклон

С мечтой о чем-то, еще непостижном.

Восток! Зари золотые врата!

Восток — меж мраком и светом черта,

Порог меж Смертью и Жизнью. К преддверью

Чертогов Солнца людская мечта

Привычно льнет: по седому поверью

Мы ждем, что должен наш мир просиять

Спасенья Светом, грядущим с Востока.

Дана надежда, но не дано срока!..

Невольно взор перевел я опять

На Одр обетов, уму недоступных.

Расшитый пышно, обрызган покров

Несмелым блеском живых жемчугов;

Игра алмазов и яхонтов крупных

Дрожит в отливах наборных шелков,

Где ярче радуг оттенки расцветки;

Сплелись в шитье кипарисные ветки

С цветами яблонь, в значеньи двойном

Любви и Жизни; камней самоцветных

Огни дрожат между Свастик заветных

Святых Имен и Мистических Гном.

А в центре — круг, знаменующий вечность;

И в круге, в центре — овальный Алмаз,

Завета Око, Всевидящий Глаз.

Как ясность девства, чиста безупречность

Его граненья; как лед при луне,

Прозрачен он, словно вся бесконечность

Сквозит бездонно в его глубине.

Теперь, однако, туманная млечность

Густою пленкой, подобно бельму,

Сиянье камня недужно застлала.

И в грезах, новых душе и уму,

Глядел упорно я в недра Кристалла.

Внутри, теряясь в седой белизне,

Но точно споря с молочною дымкой,

Чуть видный свет трепетал невидимкой.

И вспыхнул вдруг… Не причудилось мне!..

Нет, нет, — я видел: внеумственным знаком

Как глипт, нарезан, Алмаз излучал

Великий Символ Начала Начал —

Мужское с Женским в единстве двояком.

Опять, еще раз я слышал прямой

Призыв к Познанью Ступени Седьмой!

Единство — жизни бессмертной источник.

В подземном мраке, в пещере меж скал,

На камне образ его начертал

Священным страхом объятый заточник.

А здесь, царя над землею, Кристалл

Печатью той же чудесно отмечен;

И светит в мир мужеженственный знак

Обетом жизни, как вестник, что мрак

Темницы смертной не может быть вечен.

Так пусть коварно дерзает Иштар

Свой свет над храмом ронять еженощно;

Пусть в тленном мире опасно и мощно

Влиянье вредных и вкрадчивых чар;

Пусть с каждой ночью, томимый соблазном,

Кристалл мутнеет, и жизненный дар

Его скудеет при свете заразном, —

Но всё ж над жизнью бессилен недуг!

Исконно года смыкается круг;

Незримо с неба в земную обитель

Для брачной ночи нисходит Зиждитель

Супругу-деву познать, как супруг.

Родится утро. И луч первородный,

Несущий дар бытия, но досель

Весь год в блужданьях над миром бесплодный,

Находит цель — предреченную цель.

На самой грани меж светом и мглою,

Бесценный, лучший как первенец, луч

Пугает сумрак воскресной хвалою

И, первым зноем живительно-жгуч,

В окно к Одру проникает стрелою.

В заветный миг на святой высоте

Дыханье будит лучистый скиталец,

Касаясь точки, горящей в щите,

Как длани Ра указательный палец.

Он в диск наклонный вонзается так,

Что, им отброшен на Ложе Завета,

Как будто колет полоскою света

Священный камень. Скрепляется брак:

В Кристалле мутном расходится сразу

Рожденный черной волшбою налет;

Сияет Анк и победно Алмазу,

Как радость света прозревшему глазу,

Предвечной славы сиянье дает;

И отблеск Камня живительной дрожью

Целует тайно избранницу Божью…

Я был во власти пророческих снов,

В наитьи вещем дерзающих мыслей;

Прозренья свет, ослепительно-нов,

Мне дал познанье забытых основ,

Основ первичных в их истинном смысле.

Не всё ли скрыто в мистерии Ра,

Чего искал в неустанной борьбе я?

Но как, с годами, слоясь и грубея,

Стволам деревьев столетних кора

Кует сухие и мертвые брони,

Так в чине брака с теченьем веков

Обряд наружных его церемоний

На суть живую накинул покров.

И лишь теперь, как наплыв благовоний,

Дыханье Жизни я чую сквозь тлен:

Блаженно девство! И трижды блажен

Любовный дар целомудренной йони!

Нет, он не символ: полней и мудрей

Простая жертва земных дочерей.

Невинность девства, при ветхозаветной

Венчальной тайне, как чистый цветок,

Отдавший венчик росе предрассветной,

Впивает Силы Зиждительной ток;

К чертогам жизни в то утро Восток

На миг бросает лучом живоносным

Свой мост, простертый над тлением косным,

И людям доступ к блаженству отверст:

В дыханьи Камня лучащийся перст

Рождает Жизни Двуполой флюиды;

Они — единства живой сефирот,

И кто им даст воплощение, тот…

Тот даст бессмертье сынам Атлантиды!..

И близок, близок в судьбах поворот!

Прозрев свободу, могу ль, как невольник,

Во власти смерти добычей гробов

Людей оставить, как жалких рабов?

Бессмертье — людям!.. Солью треугольник

Познанья, воли и творчества я

В Глагол победный и самосиянный,

Как Свет от Света, — и свет бытия

Зажгу, сотрудник Творца первозванный.

Мой жребий выпал!.. Я в этом году

На Ложе Жизни священное место

Отдам царевне; я Божьей невестой

В обряде брачном ее возведу

Дорогой правды от лжи бездорожья.

И сбросит дева, избранница Божья,

Стыда одежды, грядя для венца!

Восстань же, Солнце Спасенья, и брызни

С востока светом немеркнущей Жизни,

Ее же Царству не будет конца!

Глава тридцать шестая

Садилось солнце в закате лучистом,

Вливалась свежесть в спадающий зной;

Оделись горы теней аметистом,

А моря даль — бирюзою сквозной.

Уже в Ацтлане дневная забота

Сменилась тишью вечерних часов:

Трудов поденных утихла работа;

Прервался в лавках у шатких весов

Расчет крикливый бездушной торговли;

На легких крыльях косых парусов

Давно от взморья с удачливой ловли

Вернулись в гавань ладьи рыбаков,

И людям снова домашние кровли

Блеснули лаской своих огоньков.

Отдав богатству и великолепью

Зари свою многоцветную дань,

Темнеют горы потухшею цепью,

И только глав их зубчатая грань

Блестит последней улыбкой скупою.

Прозрачной дымкой покрыт горизонт.

В лесные чащи исконной тропою

Семью к ночлегу увел мастодонт;

В привычный час свой спеша к водопою,

Единорог проскакал в камыши;

Раздался гулко и замер в тиши

Пугливый топот бегущих косулей;

Ни песен птиц, ни возни обезьян;

И спит, как мертвый, умолкнувший улей

С янтарным кладом медвяных полян.

Царевич грезит в саду благовонном.

Мечты уносят в иные миры;

А звезды — в небе, и в озере сонном,

И в близком взоре царевны-сестры,

И в самом сердце забвенно-влюбленном;

Нет в мыслях прежних душевных забот, —

Весь мир сегодня как будто не тот!..

Мольбам любви и словам увещанья

Сестра-царевна поддаться должна!

Свое решенье изменит она:

Свиданье будет не горем прощанья,

А счастьем новой и лучшей поры —

Любви открытой победным началом!..

Сегодня вырвет признанье сестры

Он в чувстве, скрытом на сердце усталом…

Недаром мир весь сегодня не тот:

В ночи колдует любви приворот.

Прекрасна полночь в Садах Наслажденья.

Покой отрадный в дубравах разлит;

Уснув, аллеи стоят без движенья,

И рощи дремлют, и озеро спит;

Луны холодной загадочный щит

Плывет спокойно меж звезд серебристых,

Как лебедь гордый средь лотосов чистых;

Обманчив шелест среди тишины,

И свет неверен, и призрачны тени;

Деревьев ветки и стебли растений,

Сплетаясь, странных видений полны.

В глубинах сада, на темных лужайках,

Как свечи ночи, в мигающих стайках

Мерцают спинки светящихся мух;

В сырой прохладе у темной опушки,

Где плеск ручья задремавшего глух,

Влюбленной трелью рокочут лягушки,

И четкий звон их баюкает слух.

Такие ночи любовникам любы:

В глазах томленье, разомкнуты губы,

И бьется сердце, единое в двух!

Волшебны счастья манящего зовы:

Весь мир не тот, неизведанно-новый,

И сам царевич сегодня не тот!

Легко скользит разукрашенный плот,

Покрытый тонко нарезанным дерном,

Весь полный, словно плавучий цветник,

И роз, и лилий; гирлянды гвоздик

Свисают, рдея на дереве черном,

С резьбы идущих вдоль борта перил.

Хрустальный месяц светло озарил

Дорогу в спящем затишьи озерном,

А мимо грезой плывут острова,

И влагой пахнут кусты и трава.

Размерно весла роняют удары,

И дружный хор мускулистых гребцов

Поет, послушный аккордам кифары;

На волю рвутся, — так манит их старый,

Но вечно-юный любовный напев,

Мечту о счастьи печалью согрев:

Бел мой парус треугольный;

С морем — песни я пою,

И торопит ветер вольный

Осмоленную ладью.

Не близка еще стоянка,

Даль я взором стерегу:

Ждет меня островитянка

На знакомом берегу.

Словно звезды, очи ярки,

Шелк — косы душистой жгут;

Ласки маленькой дикарки,

Как горячий уголь, жгут!

Выше месяц сребролукий…

Дуй же, ветер, крепче дуй:

После странствий и разлуки

Сладок будет поцелуй!..

Томится песня желаньем неясным,

И с каждым вздохом людских голосов

Мужского сердца волненьем опасным

Встревожен сон полуночных часов.

В беседке круглой с резьбой золоченой

Чуть движет ветер навеса парчу;

Склоняясь к брату головкой точеной,

Плечом царевна прижалась к плечу.

В ушах дремотный настойчивый ропот

Воды, журчащей у бревен плота,

А в сердце — былей певучих мечта.

Царевне грустно… И тих ее шепот,

Хоть дышат верой глубокой уста.

«Царевич, брат мой! Раскрылся воочью

Мне жребий, наши связавший сердца.

Сегодня, тихой серебряной ночью,

Мы — брат с сестрою, мы — два близнеца,

Здесь в храме неба венчались чудесней,

Чем в пышном чине обрядов людских;

И ты со мной мироздания песней

Обвенчан был, как с невестой жених.

Для нас наколдуют все чары ночные;

Людские грезы, и тени сквозные,

И звездный говор, и ласка луны,

Цветов и сонных растений дыханье,

И шорох листьев, и трав колыханье,

И блеск, и шепот, и ропот волны, —

Поют нам песню… И светлою грустью

Звучит напев, как напутственный хор

Двум близким рекам, вдруг слившимся к устью,

Чтоб вместе кануть в безбрежный простор.

О, брат… супруг мой! Мой царь-повелитель!

Союз наш вечен, прекрасен и свят.

Всё здесь — минутно… А там… не в зените ль

Ночного неба, как очи, горят

Двух звезд огни неразлучною двойней?

Единым нимбом сплелись их венцы:

Их связь прочнее, удел их спокойней,

Они блаженны, небес близнецы!

Так Рок сплетает в премудрости дивной

Орбиту брата с орбитой сестры:

Для нас, для новой четы неразрывной,

Раскроет небо лазури шатры;

Вдвоем блеснем мы единым созвездьем,

О нас потомству расскажут жрецы,

Нам вечность будет счастливым возмездьем!

И в звездном небе — земли близнецы,

Навек друг с другом и с миром созвучны,

Мы будем в нашей любви неразлучны!»

Царевна смолкла… И пели певцы:

Ярко светит месяц полный;

Белый парус смело вздут,

И серебряные волны

Вновь ладью мою несут.

Море — то же. Песни — те же.

Но у сердца берегу

Я цветок с могилы свежей

На далеком берегу.

Смерть смежила взор смуглянке,

И по ней простой помин —

Бедный холмик на полянке,

Где, грустя, цветет жасмин…

Дуй же, ветер, друг попутный!

Путь мой там, где твой полет:

Ты да я — мы бесприютны,

Нас никто нигде не ждет!..

Глава тридцать седьмая

А плот, как будто за грезой в погоне,

Плывет в недвижном озерном затоне;

Чуть слышно весла шуршат в камышах.

На зыби звезды… Певцы замолчали…

Но отзвук песни с налетом печали

Звенит и плачет призывно в ушах.

«Сестра, послушай! Душою безгрешной,

Как белый голубь, чиста ты, сестра,

И верой сердца чудесно мудра.

А я, в печали моей неутешной,

Теряю разум и духом ослаб:

В себе не властен, я гибну, как раб,

В борьбе с собою, в борьбе безуспешной.

Зачем мне небо? Что сказ стариков

Про подвиг наш пред толпой беззаботной,

Живущей счастьем любви мимолетной?

К чему блаженство бессчетных веков,

Где близость будет, как призрак, бесплотной,

Когда сейчас и безумье в крови,

И в сердце пламень неведомой жажды,

Когда я знаю, что радость любви,

Лишь раз рождаясь, цветет лишь однажды,

Что мук и счастья заветную нить

Сверканьем звездным нельзя заменить!..

У звезд — ни плоти, ни крови; не им бы,

Хвалясь любовью бездушной своей,

Кичиться счастьем пред сердцем людей.

Тусклее в небе их мертвые нимбы

Венка живого с головки твоей.

Они не могут дышать ароматом,

Разлитым тайно в твоих волосах.

Немые зовы в любимых глазах

Дано ль; их взорам читать пред закатом?

Лучей их трепет, к нам падая вниз,

Очей твоих уступает мерцанью.

А блеск бесстрастный серебряных риз

Одел ли светом, как чистою тканью,

Мечту такую, какую твоя

Одела тога, скрывая несмело

Тебя, мой лотос на лоне ручья,

Тебя, безгрешность акации белой?..

О, мать-земля! Препрославлена будь,

Земля, такое создавшее тело:

И эту нежно-округлую грудь,

И гибкий стан, словно лилии стебель,

И тонкий очерк девических плеч!..

О, только бы видеть… любить их… Но в небе ль

Найдем мы радость условленных встреч?..

Мне нужно счастье — простое, земное:

Хочу я в мире греха, меж людьми,

Сгорать в истомном и сладостном зное…

Сестра-царевна, прости… но… пойми…

Забудь о небе. В глаза загляни мне,

Смотри — не звезды ль людские глаза?

Но в них, как в страстном ликующем гимне,

Восторг, тоска и желанья слеза…

Услышь их повесть. Прислушайся к стуку

Людского сердца… Обет свой храня,

Ты веришь песням, сулящим разлуку,

А я — лишь зовами грядущего дня.

Тебя я кличу. Подай же мне руку.

Сожжем сомнений постыдную муку…

Но ты боишься живого огня!

Я — твой, весь твой для любви безрассудной,

А ты, царевна, отвергла меня;

Тебе со мною расстаться не трудно:

Тебя в гордыне холодной влечет

Супруги Неба великий почет…»

Сорвался голос. Едва не рыдая,

В тоске сердечной царевич затих.

Царевна жадно, томясь и страдая,

Внимала брату. В желаньях глухих

Металась тайно душа молодая

От слов запретных, но столь дорогих,

Столь нужных в эти последние сроки

Пред новым, ждущим ее рубежом…

Но звук насмешки, обидно-жестокий,

Ударил в сердце, как острым ножом.

«О, брат, опомнись! Зачем торопливо,

В своей печали, насмешкой ревнивой

Ты хочешь больно меня уколоть?..

Души не ранишь: исполнен на диво

Мой дух покоем. А бедная плоть

И так мятется меж грезой счастливой

И зовом долга… Что ж, новую боль

Я буду в келье своей молчаливой

Таить на сердце… Меж тем не оно ль

Одною думой заветною жило,

Бессменно билось всё в той же мольбе,

Стремилось к цели единственно-милой,

Томилось страстью одною… к тебе?..

Любимый, верь и не мучь понапрасну

Себя сомненьем: сильна и верна

Любовь моя… не угаснет она,

Когда для жизни земной я угасну…

Мой призрак счастья! Мой друг и жених!

Сказать могу ли, как я благодарна

Тебе за речи признаний твоих?

Царевич, с ними и скорбь лучезарна,

И тень разлуки ушла далеко,

И бремя жертвы — отрадно-легко…»

Царевич вспыхнул, упрямо нахмуря

Бровей подвижных двойной полукруг;

И мысль о жертве, как дикая буря,

Ворвалась в душу. Представилась вдруг

Ему так живо на вышитом Ложе

Нагою, жалкой наложницей Ра

Она… кто чести и жизни дороже,

Всех благ ценнее — царевна-сестра.

«Сестра, — шептал он ревниво и страстно, —

Любви, не слов я хочу. Не могу

Тебя я видеть такой безучастной.

Отдам ли храму тебя, как врагу,

Я в плен без боя?.. Нет, страстью запретной

Тебя молю я о страсти ответной!

Ты мне открылась, что любишь во мне

Не друга детства, не брата; и тщетно

Ты будешь в храме, в ночной тишине,

Скрывать на сердце кровавую рану —

Души влюбленной смертельный недуг.

Поверь, царевна, пустому обману

Не может верить Небесный Супруг.

С душой, безмолвно кричащей от боли,

Союз великий — подобен ярму;

А Он, Свободный, не хочет неволи,

Насилья жертвы не надо Ему.

Меж тем ты вступишь невестой покорной

В Его обитель с любовью притворной,

С лукавой клятвой… Сестра, не позорь

Себя преступной, беспомощной ложью:

Отвергнет Небо избранницу Божью

За грех пред Тайной Зиждительных Зорь!

А если жаждет и ждет отреченья

Жених Небесный ценою мученья,

Ценой притворства, тоски и стыда,

И если самый обет обрученья

Не дар любви, а трусливая мзда

Земных рабынь их тирану, тогда…

Тогда не дам я свершиться обману!..

Нет… нет… Открыто противясь Ему,

Я вызов кину… не дрогнув, восстану…

Исторгну… вырву тебя… отниму…»

Склонясь, колени сестры обнимая,

Молил царевич, не ведая сам,

Что шепчут губы. Мятежным речам,

Бледна, царевна внимала, немая.

Порыв безумный надменных угроз

Венчал любовь их, как апофеоз:

От вспышки бурной еще бестелесней

Была их страсть, как внежизненный сон…

Всё сон… И полночь, и тихий затон,

И зовы в новой безрадостной песне,

Которой рощи, со светом и тьмой,

Из далей вторят живым перекликом, —

Всё сон… Как страшно… И вырвалось криком:

«Не пойте, люди!.. Скорее домой!..»

Вся боль сказалась в мучительном стоне…

Прервалось пенье. Крутой поворот, —

И быстро-быстро в растущем разгоне

Скользит цветами украшенный плот…

Легло молчанье в пустынном затоне;

Бесстрастна тишь поднебесных высот.

Глава тридцать восьмая

Стоит царевна у стен Зиггурата

В преддверьи первых загадочных врат:

«Прощайте, грезы любви, без возврата.

Прости, царевич, возлюбленный брат!..»

Зловеще-красный, пылает закат,

И близость ночи страшна и понятна.

Дрожат на башнях багровые пятна,

А там, где всходит крутая стезя

Ведущих к небу вечернему лестниц,

Прозрачный сумрак ложится, скользя,

И тени вьются, как рой провозвестниц

Тех тайн, что мыслью постигнуть нельзя.

Сегодня ночью, под пологом мрака

С небес спустившись в земной свой чертог,

Возляжет с нею для таинства брака,

Как муж на ложе супружеском, — Бог.

Сомнений прежних смиряются звуки…

И с верой в Чудо — былого не жаль.

С молитвой пылкой порывисто руки

Она простерла в небесную даль:

«Приняв покорно свое назначенье,

Любовь плотскую дерзнув превозмочь,

Тебе, Всезрящий, свое отреченье

Несет земли недостойная дочь

Жених, воззвавший невесту из праха,

Меня избравший средь избранных дев,

К Тебе, Незримый, иду я без страха,

Призывно очи и руки воздев.

В палате брачной, за свадебным пиром

Мне место подле Себя уготовь,

Яви мне милость Свою перед миром,

Приняв, как жертву, земную любовь.

Себя из круга живых я изъемлю;

Возьми же тело и душу мою

И, сблизив с Небом родную мне землю,

Причти людей к Своему бытию!..»

И сердце словно уходит из мира.

С минувшим рвется последняя связь

У врат безмолвных, где ирисов вязь

Ласкает взоры эмблемою мира;

К ногам царевны их сыплют жрецы;

Чуть веет амбра курильниц висячих;

Не видя солнца, с восторгом незрячих,

Поют о солнце слепые певцы…

Толпа, ликуя, теснится, и яры

Кимвалов звуки и бубнов удары.

От криков жутко, — уйти бы скорей!..

И жрец-отшельник, согбенный и старый,

Подходит к деве. Он с мягких кудрей

Царевны снял трехвенечной тиары

Земной убор, — и склонился пред ней:

«Гряди, невеста!..» Под клики народа,

Под песнь о счастьи несчастных слепцов,

В тени угрюмой холодного свода

Прошла царевна за сонмом жрецов.

Бегут навстречу без счета ступени.

Вверху — загадкой манят небеса,

Внизу, где вьются смятенные тени,

О счастьи плачут земли голоса.

Слепцы поют, как порою полночной

Хрустальный лотос священной реки,

В мечте о солнце, в мечте непорочной,

Таясь во мраке, свернул лепестки;

А свежим утром, восшедшего Солнца

Встречая гордый и пламенный Лик,

Цветок расцвел и стыдливого донца

Раскрыл несмело безгрешный тайник;

Пленилось Солнце цветка совершенством,

Его коснулось, как легким перстом,

Лучом живым, и в огне золотом

Цветка дыханье томилось блаженством…

Поют слепые, и точно звучат

Обеты неба в их грустном напеве;

И больно сердцу, и радостно деве

У грани новых таинственных врат.

Здесь дым куренья сушеной гвоздики,

Нависший плотной и пряной грядой,

В извивах зыбит светильников блики;

Богато устлан порог резедой.

И муж-затворник, аскет молодой,

Прекрасный, с дивным лицом богомольца,

Ушей царевны касаясь, исторг

Серег тяжелых звенящие кольца…

Толпою новый владеет восторг:

В немолчном крике, в смятении давки,

Краснеют лица, трепещут сердца

И зной по жилам струится, как плавкий

Живой поток огневого свинца.

И вновь навстречу ступени подъема,

Вновь тени в споре с дрожащим огнем.

Двумя жрецами под локти ведома,

Идет царевна заветным путем.

Всё глуше, тише земная тревога;

Тесней и круче святая дорога…

И мы по древним замшенным пластам

Подходим к третьим священным вратам,

Где розы — символ любви благодатной —

Роскошно рдеют на холоде плит.

Анис дымится струей ароматной:

Он души тайным волненьем томит

И трепет крови и пламень ланит

Украдкой будит. Здесь юноша стройный

Царевну встретил. Робея, пред ней

Не мог поднять он несмелых очей.

В нем сил избыток. Соблазн беспокойный

Еще не тронул его чистоты,

И образ женский не налил в мечты

Отравы сладкой любовного зелья.

А лик царевны, как сладостный сон,

Повеял в душу, тревожа, и он

Раскрыл застежку ее ожерелья

В смущеньи явном; на миг огонька

В глазах укрыть не умели ресницы,

Когда движеньем случайным рука

Прекрасной шеи коснулась слегка…

Но беглой вспышкой одной лишь зарницы

Простой души разрешилась гроза:

Боясь обряда смутить благолепье,

Свой долг свершил он, потупив глаза,

И, звякнув, с шеи скользнуло оцепье.

В толпе мятежный порыв торжества…

Но к нам призывы и клики народа,

Как бездны зов, долетают едва.

Пред нами новый подъем перехода,

И громко гимна поем мы слова:

В надежде свершенья

Обетов святых

Сорви украшенья

Цепей золотых!

Их мертвые звенья,

Как узы земли,

Ты в миг откровенья

Растопчешь в пыли.

Завет изначальный

Мерцает вдали,

И свет свой венчальный

Созвездья зажгли.

Чертоги раскрыты,

Жених у Одра…

Гряди же, гряди ты,

Избранница Ра!

Так с песней всходим по плитам истертым.

Уже затихли все звуки земли;

Едва светилен горят фитили…

И небо сине… К воротам четвертым

Невесту-деву жрецы подвели.

Змеится лилий хрустальных гирлянда;

Меж лилий путь прерывается наш;

Внутри сквозных алебастровых чаш

На красном угле дымится лаванда.

Жрецы с последним аккордом псалма

Светильни тушат. Надвинулась тьма.

Лишь мой светильник свой трепет пугливый

Теперь бросает в лазурную ночь.

И отрок чистый, избранник счастливый,

Невесте Божьей подходит помочь:

Ребенка руки так просто раскрыли

Одежду девы, и белый эфод,

Спадая, дрогнул концами воскрылий…

Внизу — я вижу — метнулся народ,

Как всплеск внезапный бунтующих вод…

И грудь царевны, невиннее лилий

И чище снега, при шатком огне

Белеет робко в ночной вышине.

Глава тридцать девятая

И вновь ступени — ступени без счета;

Лишь мой светильник мерцает чуть-чуть.

Еще труднее к Святилищу путь.

Но греза, словно в стремленьи полета,

Несет царевну на крыльях своих,

И льет ей к сердцу мой радостный стих:

Мир — Твой храм утвержденный:

В нем любовь и страх Тебе возданы…

Хвала Тебе, Нерожденный,

Честь Тебе, Самосозданный!

В нашей полночной мольбе,

Владыка Вечности, слава Тебе!

Глаза царевны подъяты с мольбою

К незримой тайне небесных высот…

Как звезды близки! Как чужды забот.

И новый высший рубеж пред собою

Невеста видит. Любви ворожбою

Вздыхает мирра у пятых ворот,

Пленяя сердце в наплывах душистых

Истомной негой; и лотосов чистых

Бесстрастно грезят живые венки,

Цветов холодных раскрыв лепестки.

Встречая деву, два мальчика — служки

Святого храма — застыли у врат;

Волос их русых колечки дрожат.

Змеясь воздушно: так чистые стружки

Свивают в змейки свои завитки.

Когда кидает их врозь друг от дружки

Рубанок острый, срезая с доски.

Глаза малюток лучатся от счастья.

Их щеки рдеют, — так долей участья

В обряде брачном гордятся они;

Склонив колени, тугие запястья

В охвате плотном повыше ступни —

Цепей житейских последние звенья —

Они царевне спешат отстегнуть…

В с новой силой, полна дерзновенья.

Идет царевна восторженно в путь.

Гашу светильник. Чудесными снами

В лазурной выси полна темнота…

Мы всходим, молча. И вот перед нами

Зияют смутно шестые врата.

Цветами яблонь, как снегом наносным,

Весь пол усыпан, и ладаном росным

Насыщен воздух. И здесь из теней

Навстречу нам, отделясь от камней,

Шатнулась в черной одежде старуха,

Как мрачный призрак полночного духа…

Узнала дева — и кинулась к ней.

Как мил ей облик их старенькой няни,

Пестуньи доброй младенческих лет!

Пахнул ей в душу на жертвенной грани

Всех былей детства последний привет.

Сошлись… приникли… И скрыли потемки

Прощальных ласк торопливый обмен;

Слова угасли в безмолвии стен…

Лишь голос хриплый и старчески-ломкий

Читал заклятье от вражьих измен,

И глух во мраке был шепот негромкий:

Непитой водой родника-студенца

Я деву-невесту кроплю для венца,

С сердечной руки, как с кропила,

Во здравие духа, в румянец лица…

В заклятии — крепость и сила.

Я ее сберегу;

Я зарок свой кладу

На скорбь и беду,

На погибель врагу:

Человеку черному,

Духу нелюдимому,

Тоске гробовой.

И слову заговорному

Остаться нерушимому

На век вековой.

Истай! Рассейся! Иссохни щепкой!

Мое слово — крепко!

Мое слово — печать,

Как броня на груди:

Ее не сломать.

Сгинь, пропади

Дух — убийца и тать!

А ты, Земля-Мать,

Вещая, темная,

Мощь подъяремная, —

Тебе — исполать!

Ты зарок мой храни

И дитя соблюди

На все дни

Впереди…

С добрым человеком

Палаты — ей дом,

И ложе — пухом…

Век веком!

Дух духом!

Суд судом!

Враждой и силой звучал заговор:

В нем был невнятный для праздного слуха,

Но мне понятный правдивый укор…

И бросил я повелительный взор:

Не время медлить. Довольно. Старуха

У чресл невинных царевны должна

Широкий пояс развить по обряду.

Мой гнев почуяв, послушная взгляду,

Очнулась сразу и смолкла она.

В ее движеньях — порывистость муки,

В лице — недвижность безмерной тоски;

Волос упавших седые клоки

Смешались дико. В сознаньи разлуки,

Так смысл ужасен последних услуг:

Дрожат сухие неверные руки,

Костлявым пальцам мешает испуг.

Она не может нащупать начала

Повитой ткани. Глаза ей застлала

Слеза, окутав всё в дымку одну.

Когда же вдруг пелена покрывала,

Округлых бедер раскрыв белизну,

Скатилась на пол, — лицом в пелену

Со стоном жалким старуха упала…

Дрожат — я вижу — царевны уста…

Но строго ждут нас немые врата,

И мы проходим под сводом портала.

Жрецы остались пред входом внизу, —

Вдвоем темнеем теперь в вышине мы…

Земля и небо торжественно немы,

Лишь я скрываю на сердце грозу.

Врата Завета… Здесь тысячелетья

Незримо вьются. Сгорая до дна,

Без масла гаснут лампады… Одна

Померкла с треском… другая… и третья.

Кругом темнеет… Царевна бледна…

И чудно — к мигу великой развязки —

Весь мир объемлет великий покой,

Когда, касаясь последней повязки,

Снимаю к тайнам привыкшей рукой

С ложесн невинных я девства завесу,

Покров стыда, целомудрия щит…

Фитиль последней лампады трещит;

Чуть звездный трепет скользит по отвесу

Священных лестниц беззвучно-пустых;

И лишь пред входом в Святая Святых

Блистает тускло чеканный треножник:

На нем в тяжелом чугунном котле

Дурманно тлеет на красной золе

Растенье Солнца — простой подорожник.

Струею тонкой в лазоревой мгле

Дымок восходит, прозрачный и синий;

И светлой тайной, виденьем Земле,

Белеет очерк божественных линий:

Царит, безгрешен и девственно-строг,

Завета чистый нестыдный залог…

Раскрыл я двери. Отмечен порог

Венком из нежных цветов померанца;

Ковром их свежесть ложится у ног, —

Цветы повсюду… Не светлый ли Бог,

Жених прекрасный, отправил посланца

Любви приветом украсить чертог?..

И залил нежно зарею румянца

Лицо царевны стыдливый ожог…

Во мне же сердце стеснилось до боли:

«Что ночь сулит ей?.. Что там — впереди?..»

С трудом лишь, страшным усилием воли

Невольный трепет смиряя в груди,

Себя принудил сказать я: «Войди!..»

Она вступила, и с мукой душевной

Я дверь глухую закрыл за царевной.

Назад, к земле, за ступенью ступень,

Сходил я тихо от башни до башни;

И шел, отныне мой спутник всегдашний,

Бессмертья призрак за мною, как тень.

Простым и ясным был день мой вчерашний…

Но что откроет мне завтрашний день?..

Глава сороковая

Две тайны зрели в стенах Зиггурата:

На Ложе Ра, благодатью чревата,

Венчанья тайна, как из году в год,

Свой щедрый миру готовила плод;

А в нижнем храме, пред темным престолом

Бессмертья тайну лелея в себе,

Я, жрец верховный, в сомненьи тяжелом,

Один томился в душевной борьбе.

Но это — участь творцов вдохновенных.

Порой, в наплыве тревог роковых,

Коварный шепот сомнений мгновенных

Смущает веру их грез огневых:

Тоща, в творении своем облекая

Недвижной формой живую мечту,

Они страшатся, что воля людская

Бессильна, мысль удержав на лету,

Поведать миру ее полноту.

Слабея духом на грани последней,

Пытал тревожно я совесть свою:

Победы ль меч я бесстрашно кую,

Иль верю в призрак несбыточных бредней;

В своем стремлении к спасению всех

Свершу ль я подвиг, безумье иль грех?

Но — нет. Всё ярче, властней и победней

На сердце вера в конечный успех.

Я прав. Себе я не создал кумира

Из грез тщеславных. Но в мире слепцов

Залог великий спасения мира

Один прозрел я в чете близнецов.

Их связь так ясно привык ощущать я

С тех пор, как тайной мой ум овладел:

Свершился в миг их двойного зачатья

Единой жизни случайный раздел;

То было целой души разобщенье,

Мужского с женским напрасный раскол;

Плоду единства пресек воплощенье

Природы тленной слепой произвол.

В зачатке сгублен враждебным расщепом

Цветок Завета… На скорбь и на срам,

Остался снова, в распаде нелепом,

Царицы-Смерти зловещим вертепом

Наш мир — бессмертья поруганный храм.

А в этой жизни взаимною страстью

Любовь связала их крепче родства;

Огнем нездешним, нездешнею властью

Зажегся светоч ее волшебства:

Он, Кормчий птицам в искании юга,

К цветам в полях направляющий пчел, —

Он создал двух близнецов друг для друга,

Стези их сблизил и жребии свел;

И меч бездушный земного закона

Рассечь не должен, что связано там,

В предвечных недрах небесного лона,

С великой целью, предсказанной нам.

Удел их — язву губительной розни

Стереть здесь, в царстве духовных калек,

Разрушить Смерти тлетворные козни,

Обитель Жизни воздвигнуть навек.

И в их слиянии таинственный осмос

Природы женской с природой мужской,

Наполнив прежней гармонией космос,

Вернет бессмертье природе людской.

Я слышал новой вселенной рожденье;

Я чуял жизни процветшей ростки!..

Упорство мысли и долгое бденье

Приливом крови стучались в виски.

И с жутким чувством щемящей тоски,

С тревогой в новом душевном надломе,

Я стал молиться в безмолвной истоме,

В немом порыве, чтоб вновь отогнать

Сомнений черных гнетущую рать.

Такой молитвы не ведал поднесь я.

Мое моленье не знало границ:

Как стая белых трепещущих птиц,

Мольбы рвались за предел поднебесья;

Спадали слезы восторга с ресниц,

И пот кровавый от страстного рвенья

Со лба катился. В огне вдохновенья

Душа горела… Повергнувшись ниц,

Я пал на землю, недвижно на голом

Полу простерся и долго потом

В тиши, пред грозно молчащим престолом,

Лежал во прахе застывшим крестом.

Когда ж поднялся, спокойный и сильный,

Исполнен духом и верой обильный,

То все сомненья исчезли, и лишь

Один хитон мой, измятый и пыльный,

Хранил след скорби. И дрогнула тишь

От слов призыва. Не просьбою нищей,

А силой воли в небесном жилище

Слова земные звучали: «Услышь,

Услышь, Всесильный! С горячей мольбою

В свой трудный час Твой слуга пред Тобою.

Меня, как ризой, Ты славой одел,

Украсил честью и блеском величья;

Ты дал мне мудрость, чтоб в знаменьях дел,

Тобой творимых, мог правду постичь я;

Ты слышал веры незыблемой пыл,

С высот услышал, как сердце взывало,

И Жизни смысл предо мною раскрыл,

Над ликом Смерти подняв покрывало…

Прими же ныне, как жертвенный дым,

Моленье это. Моими устами

Молясь, трепещет пред троном Твоим

Весь сонм миров, оживленных мечтами.

Бессчетных полчищ немых мертвецов

К тебе взывает отверженный голос:

Воздвигни, Мощный, в чете близнецов

Единства первый спасительный колос,

Да вечной жизни он даст урожай

На этой ниве злорадного тленья!..

Услышь!.. И если я чашу терпенья

Своим прошеньем налил через край, —

Не милуй!.. Небо громами наполни,

Сверкни мне гневом бичующих молний,

И скорой смертью мой грех покарай.

Когда же милость Твоя без предела

Над миром длится и не оскудела, —

О, будь мне в помощь. И смерть сокруши,

В единстве сблизив два девственных тела,

Смешав в единстве две чистых души!..»

Молитва тает, как дым фимиама.

Я жду хоть знака, но небо темно…

И вновь на сердце пророчество храма:

«Когда одежды вы сбросите срама,

И двое, слившись, составят одно,

Тогда исчезнет порока пятно,

И будет радость и жизнь без скончанья!..»

Суди меня, правосудный Судья!

Не в силах больше противиться я

Влеченью сердца, как долгу призванья:

На благо всем, я уклад бытия

Дерзну сломить всемогуществом знанья!

И, сбросив тленных одежд шелуху,

Как змеи — клочья ветшающей кожи,

Мы примем образ утраченный Божий, —

Да всё свершится внизу, как вверху.

Глава сорок первая

Решенье твердо. И время созрело.

Царевич даст мне желанный ответ:

Должно свершиться великое дело

К заре сегодня, чтобы новый рассвет

Был жизни новой и вечной восходом.

Ни мысль, ни дух не смутятся ничем!..

Никто не видит, как внутренним входом,

Минуя стражу, вступил я в гарем.

Вошел, окликнул… Но вкруг всё объято

Молчаньем мертвым — ни звука в ответ:

В алькове тихом царевича нет,

Не тронут кубок вина, и не смято

Пустое ложе. Забытый ночник

Один мерцает в покинутой спальне…

И вдруг протяжный и плачущий крик

Совы зловещей угрозою дальней

Раздался где-то в дворцовом саду:

Казалось, птица ночная беду

Вещала мне. Но теперь ли позволю

Беде нежданной победу из рук

Моих исторгнуть?.. И мощно я волю

Напряг, как туго натянутый лук.

При свете мысли, направленной к цели,

Мои зеницы внезапно прозрели,

А слух отверстый расслышал, как тишь

Полетом режет летучая мышь.

И в даль взглянул я провидящим оком:

Блуждал, как призрак, царевич в далеком

Престольном зале. Издревле цари,

Приемля царство, им данное Роком,

Венцом отцов там венчались. Потоком

Луны сиянье лилось; и внутри —

В стенной отделке и в своде высоком

Мерцали, мягко светясь, янтари.

На трехступенном помосте тяжелом,

Под царской сенью, меж белых колонн,

Увенчан Диска святым ореолом,

Стоял Ацтала наследственный трон,

Из белой кости точеный, как плоский

Раскрытый лотос… О древнюю сень

Разбившись, смолкли шагов отголоски;

На трон упала царевича тень.

Пред царским местом, на нижней ступени,

В бессильной вспышке сердечных мучений,

Царевич замер. Я видел, как с плеч

К ногам, белея, туника упала;

В руке, грозней смертоносного жала,

Блеснул короткий отравленный меч…

Я был на страже. С искусством йога

Владея мыслью и чувством своим,

Пропел я трижды созвучьем одним

Святого Слова три буквы в два слога,

Утратил форму плотскую свою —

Наш бренный саван, докучный и тесный —

И стал невидим, как Путник Небесный,

Когда он, чуждый уже бытию,

Как дух — свободный, как тень — бестелесный,

Скользит над миром воздушной тропой:

Идет он, тучи в пути попирая,

И море, вод не коснувшись стопой,

Проходит с ветром от края до края.

Я шел на помощь. Уже лезвее

К груди приставив, пред отчим престолом

Царевич сердце пронзил бы свое, —

Но я, пред самым смертельным уколом,

Представ во плоти, отвел острие.

Царевич вздрогнул с мучительным стоном…

Я крепко руку холодную сжал,

Раскрылись пальцы, и трепетным звоном

Клинка о плиты откликнулся зал.

И мы в затишьи молчали пред троном.

Я был спокоен и, глядя в упор,

Старался встретить царевича взор:

«На миг ли только ослаб? Изнемог ли?..»

Дрожал он. Плечи открытые дрогли;

В чертах был скорби и ужаса спор,

А взор таился, опущенный долу…

И, втайне символ избранья творя,

Рукою твердой его, как царя,

Я ввысь под Диск лучезарный к престолу

Возвел, сказав повелительно: «Сядь!..»

И сел царевич бессильно на троне,

Лицо скрывая в понуром наклоне…

Со лба от пота намокшую прядь

Волос откинул, тряхнув головою,

Как будто с думой своей роковою

Стремясь расстаться… Он бледен. И тьма

Вкруг глаз глубокой легла синевою.

Когда ж, поднявшись, ресниц бахрома

Глаза открыла, — в их мраке бездонном

Я чутко, чувством отцовским, постиг

И страсть, и муку в гореньи бессонном,

И холод смерти, столь близкой за миг.

Я знал, что жутким отчаянным криком

Кричит беззвучно страдальца душа.

Не дрогнул я в состраданьи великом;

Но строго, жалость в душе заглуша,

С укора начал, как маг-проповедник,

Меж ним и тайной моею посредник:

«В часы невзгоды унынье — наш враг,

И дух упадка — дурной собеседник,

А слабость — первый к погибели шаг.

Царей Ацтлана природный наследник,

Стыдись, царевич!.. Растерян и наг,

На вызов Рока в ответ, — неужели

Ты смерти ищешь? Меж тем, не тебе ли

К стяжанью вечных возвышенных благ

Величья путь предречен с колыбели?..

Твоя, царевич, как солнце, светла

В грядущем участь. Как сильному мужу

С могучею волей и сердцем орла,

Тебе сегодня я всё обнаружу,

Что мудрость Неба тебе предрекла.

Воспрянь, царевич, душою смущенной.

Любви, законом людским запрещенной,

Своей виной и грехом не зови:

Здесь, в мире тленном, лишенном свободы,

Мы слышим в зовах взаимной любви

Могучий голос всесильной Природы.

Два встречных чувства должны б, не греша,

Звучать одним полногласным аккордом

В слиянии целом, прекрасном и гордом;

А в страсти тщетной — людская душа,

Как дочь неволи, убога и сира.

Любовь без счастья — вселенский позор,

В ней узам жизни — правдивый укор;

Как на две части разбитая лира,

Два скорбных сердца обрывками струн

Разлад вливают в гармонию мира…

Но правды новой — сегодня канун.

И завтра утором я мир наш несчастный

Спасу от розни, гнетущей людей!

Мне духи света и мрака подвластны;

Стихии, в мощи безумной своей,

Покорны воле разумной моей;

Я даже самый хаос безучастный —

Миров источник, основу и суть —

Творящим словом могу всколыхнуть.

Пусть должен двинуть небесную твердь я, —

Я даже своды небес потрясу,

Сметая звезды, как с листьев росу:

Где подвиг нужен, как дар милосердья,

Там косный долг добродетели — грех!

А мне на благо всеобщее надо

Овец безвольных заблудшее стадо

Вернуть к блаженству нетленных утех.

Сестра и ты, вы над общим уродством

Порочной жизни, в упадке больном,

Цвели недаром своим превосходством:

Ума и тел молодых благородством,

Созвучным чувством в расцвете двойном

И душ сродненных таинственным сходством…

Своей науки благим руководством

Я дам вам счастье в блаженстве ином.

Одной вы плоти, душа в вас едина —

Вас тлен рожденья разъял пополам;

У ваших жизней одна сердцевина —

Любовь святая, блеснувшая вам.

Я вас, чрез тайну великого чина,

Как цвет и стебель небесного крина,

Навек друг другу верну, и создам

Бессмертной жизни тождественный храм,

Души вселенской мечту — Андрогина.

Он, Образ Божий нося, как печать,

Блаженно будет в мирах обитать,

Земного рая божественный житель,

Нетленной жизни нетленный родитель

И чад бессмертных бессмертная мать…»

И нов, и чуден был смысл прорицанья

В жилище древнем великих царей,

В палате, полной теней и мерцанья

Живых под лаской луны янтарей.

Таких пророчеств под сводами зала

Никто не смел возвестить в старину,

И ночь немая, казалось, вонзала

Слова, как иглы, в свою тишину.

Захвачен тайны могучим размахом,

Царевич слушал с восторгом и страхом…

Лицо горело… Исчезла печаль…

Не млело сердце в нем тающим воском, —

Оно звенело, как твердая сталь:

Сидел он, светлый, на лотосе плоском,

Как новый страстный и девственный бог,

В себе сознавший бессмертья залог.

Глава сорок вторая

Царевне жутко. Над Башней Завета

Простерла ночь голубое крыло,

И небо звезды без счета зажгло;

Луна волнами холодного света

Ласкает стены молчащих святынь,

И морем дышит ночная теплынь.

Но в храме строг полусумрак лазурный;

Огонь в лампаде мигает едва;

Вервеной дышат кадильные урны…

В душистом дыме горит голова,

И кровь стучится в виски торопливо:

Растет, витает незримо вокруг

Всё то, что с детства запомнилось живо

О тайне храма… Во взоре испуг,

Трепещет сердце в груди боязливо,

А ноги стынут на холоде плит,

Где блики света дрожат, как алмазы…

Здесь Кто-то зоркий и тысячеглазый

Со всех сторон неотступно следит

За каждым шагом ее и движеньем…

Зачем же тени ревнивым вторженьем

Ее кругом обступили стеной?

И где же жданный жених неземной?

Иль в горнем храме, как в области крайней

К мирам духовным, сулил ей обряд

Лишь символ брака в мистической тайне?..

Сомненья в душу закрались; а взгляд

Напрасно ищет на думы ответа…

Таится полночь, и Башня Завета

В бездонном небе — как чудный ковчег,

В пучине синей свершающий бег…

И снова взором святую обитель

Обводит дева. Торжественно-пуст

Чертог венчальный, куда Небожитель

Сойдет, чтоб первым лобзанием уст

Найти невесты трепещущей губы.

В средине храма темнеет алтарь:

Огромный камень, и дикий, и грубый,

С небес на землю низвергнутый встарь,

Такой далекий от радости брачной,

Весь словно молний огнем опален;

И льет светильня в лампаде прозрачной

Лучи на ткани обрядных пелен.

В углу направо — навес балдахина;

Под ним два кресла; венчаясь, на них

С невестой рядом воссядет жених:

Так царь восходит для брачного чина

С царицей вместе на царский престол.

В углу налево — украшенный стол

Из бронзы с чистой слоновою костью:

Здесь, в знак союза, из риса пирог

И светлой влагой наполненный рог

Разделит дружно со смертною Бог.

А после… позже… избранницу-гостью

Супруг проводит для ночи чудес

На Одр венчальный под царскою сенью:

Святое Место подернуто тенью

Глубоко в арках раскрытых завес.

И страшно чужды мистерии брачной,

Где светлых тайн ожидает мечта, —

Над самым Ложем вздымаются мрачно

Два древних темных и страшных креста.

Кругом всё тихо… А тысячеглазый

И зоркий Кто-то, как прежде незрим,

Ланиты жжет ей дыханьем своим.

Царевне жутко… Невольно рассказы

Атлантских дев ей припомнились вдруг.

Почтит ли деву небесный супруг?

Свершится ль чудо избранья над нею?

И как Безликий предстанет пред ней?

Из мрака ль выйдет, как маг-чародей,

Иль в храм, подобный кольчужному змею,

Свиваясь в кольцах блестящих, вползет?

В окно ль направит неровным зигзагом

Зубчатых крыльев беззвучный полет,

Иль в двери вступит торжественным шагом?

Шептать ли будет ей пылко мольбы,

Пленяя сердце посулами рая,

Иль, раб-владыка царицы-рабы,

Он будет страсти искать, замирая?

Иль, чужд и страшен, как варварский князь,

Ворвется буйный, победный насильник,

Цветов растопчет душистую вязь,

Расплещет кубок, погасит светильник

И в миг бессмертья похитит в бреду

Не дар любви, а насильную мзду?

И вихрем мыслей себя растревожа,

Любви, сомнений и страха полна,

Склонила дева колени у Ложа,

И небу душу раскрыла она.

Слова звучали молитвой, и бредом,

И скорбным стоном далекой земли:

«О Ты, Чей Образ для мира неведом,

Жених благой и прекрасный, внемли!

Я страсть земную свою победила,

И грех не тронул моей чистоты;

К Тебе всходили, как дым от кадила,

Мои желанья, мольбы и мечты.

И я, услышав Твой зов с высоты,

К Тебе пришла не с душой опустелой,

А с чистой страстью: Тебе я несу

Прямое сердце, и чистое тело,

И слез восторга живую росу.

Что ж медлишь, Светлый, заветным свиданьем?..

Не мучь напрасно меня ожиданьем,

Откинь, как полог, небесную синь,

Приди и дара любви не отринь!..»

В любовном зное палящею жаждой

Томится грудь и сгорают уста;

Пылает сердце; и жилкою каждой

Трепещет тело. В крови разлита

Стихия властной и пламенной бури;

Смешались мысли, и дух изнемог…

В слепом порыве смятенных тревог

Берет царевна изогнутый турий

Вином до края наполненный рог.

Едва глотнула, как дивная сила

В янтарной влаге хмельного питья

И ум, и сердце чудесно смесила

В одной отрадной струе забытья.

Бесстрастно, тихо, в глубоком покое

Склонилась дева на Ложе Святое:

Покров блистает узором шитья,

Играют ярко цветные каменья…

Не явь, не греза, не призраки сна,

А только благость и радость забвенья, —

Как будто близких небес тишина…

Царевна дремлет на Ложе Священном,

И чует шепот ласкающих слов,

И тайно слышит в обмане мгновенном

Всё ближе поступь чуть внятных шагов.

В дыму курений пред мысленным взглядом

Клубятся сонмы оживших теней,

И снится деве ясней и ясней,

Что кто-то, светлый и радостный, рядом

На ложе брака склоняется к ней…

Любви виденья коварны, как змеи…

Полно соблазнов томление сна:

Вот чьи-то руки обвились вкруг шеи,

И чьих-то глаз перед ней глубина;

А милый голос звучит, как струна,

Звучит не страстно, а так задушевно…

Вот к чьей-то груди прижалась она…

И вдруг очнулась… Склонясь над царевной,

Стоит царевич — покинутый друг,

Один желанный жених и супруг…

Про всё царевич поведал царевне,

В глазах любимых стараясь прочесть

Ответ заране: пред Тайною древней

Звучит так ново чудесная весть.

И брат услышал решимость согласья.

К его царевна прижалась плечу:

«С тобою здесь всей душою слилась я,

И в новой жизни с тобою хочу

Сиять, подобно двойному лучу!..»

Глава сорок третья

Сбылось: дано мне мой замысел чудный

И вместе страшный в его новизне

Свершить на деле, как долг многотрудный.

Из храма ходом, укрытым в стене,

Всхожу с царевной на плоскую кровлю…

Вновь Символ Девства над миром возник,

И я, ликуя, в душе славословлю

Владыки Света невидимый Лик!

Подходят сроки! Вот — дева-невеста

Приносит людям из сумрака лет

Мечту пророчеств — Спасенья Обет;

И, словно в свитке седом палимпсеста,

Уже, сквозь строки позднейших времен,

Мне зрима правда начальных письмен:

Предвечный в Диске, издревле сокрытый

От нас во славе Своей огневой,

Заутра явит нам Образ живой,

Бессмертья светом с востока залитый!

Завет Единства — завет позабытый

Блеснет сквозь тлен и раскол роковой!

Светла под светом серебряным крыша,

Над нею — лунный серебряный шар

И воздух, полный неведомых чар.

Царевны кудри беззвучно колыша,

Чуть веет свежий морской ветерок,

И, словно парус в пути на восток,

Высоко в небе, рассвету навстречу,

В нем чуя эры блаженной предтечу,

Взмывает птица безмолвная Рок…

И я спустился в святилище снова

С мечтой своею о завтрашнем дне.

Мои веленья ловя с полуслова,

Царевич, молча, прислуживал мне.

Зажгли огни алебастровых чаш мы

И семь алтарных огней в хрустале:

Светились стены желтеющей яшмы,

Купаясь в мягком лучистом тепле.

Чертеж пентакля на огненной меди,

Повитый тканью, раскрыл я. Полны

Кадила свежим запасом камеди,

И взбрызнут нардом покров пелены.

Готовы воска янтарного свечи,

Сосуды с миром, три свежих венка,

Мой жезл и меч, освященный для встречи

Враждебных духов угрозой клинка;

Вода Живая в хрустальном кувшине,

С Водою Мертвой — могильный лекиф…

К обряду храм уготовлен, и ныне

Верну я миру в раскрытой святыне

Завет далекий и темный, как миф…

К сестре царевич восходит на крышу.

Шаги. Уж близко их шепот я слышу —

Горячий шепот прощальных минут:

Жених с невестой к венчанью идут.

Они вступили в святилище чинно.

Я их встречаю. Я знак подаю, —

Царевич сбросил тунику свою:

Покров надежный любви их невинной

Верней охраны стыдливых одежд;

Они не клонят застенчиво вежд.

В чреде эонов, при всем бесконечном

Обильи в строе мирском красоты,

Творец-Природа не знала четы,

Рожденной ею в таком безупречном,

В таком простом совершенстве мечты.

Яснее детской молитвы вечерней,

Прекрасней песни любви молодой,

Они стояли тогда предо мной —

Чудесней правды, легенд достоверней.

Пусть миг прошел, и восторг мой затих,

Но он всесилен и незабываем:

Недаром снится утраченным раем

Потомкам Остров, взлелеявший их!..

Минутно в душу мне дымкой печальной

Проникла жалость при мысли о том,

Что будет в этом обряде святом

Стезя к венцу — их стезей погребальной,

И песня смерти — их песней венчальной,

А ложе брака — их смертным одром.

Но выбор сделан… Урочно к востоку

Уже Иштар золотая сошла,

И время ночи приблизилось к сроку

Священных действий… Да будет хвала

Бесплотным Силам и Духам Астральным!

В полночной тайне да славится Ра,

Из тьмы предвечной путем изначальным

От царства мертвых грядущий!.. Пора!..

И я пред дивным магическим делом

На черных плитах сверкающим мелом

Три четких круга, с молитвой, черчу,

От черных сил ограждая чертами

Алтарный камень и Ложе с крестами;

Венок надев, возжигаю свечу

И низко, пола касаясь перстами,

Творю к востоку обрядный поклон.

Шуршат одежды; фелони виссон

Горит багрянцем парчовых оплечий…

Жених с невестой с обеих сторон

Ко мне подходят. Зажженные свечи

Я им вручаю, главы близнецов

Украсив вязью венчальных венцов.

«Внемлите! Дастся вам мудрость святая:

В любви высокой природа земная

Кует великий союз с Божеством,

Общаясь с Небом и гордо стяжая

В безгрешной связи бесплотным сродством

Удел блаженства под кущами рая.

В любви высокой — тройное звено:

Два чистых духа, в их девстве — одно,

Раздельно-общно сливаются с Третьим

В двойном единстве, как Триипостась

Тройным единством предвечно слилась.

И Третий — Высший — слиянием этим

В меньшом, но Равном — едино-двойном,

Святит бессмертье крещеньем эфира,

Крещеньем в даре духовного мира,

Крещеньем света в дыханьи живом.

Мужайтесь, дети! На подвиг страданья

В залог блаженства напутствую вас:

Уж брезжит утро в ночи мирозданья,

И близок жизни немеркнущей час.

Простясь друг с другом лобзаньем свиданья,

Отдайтесь смерти с воскресной мечтой,

С мечтой о жизни, с мечтой обладанья

Друг другом вечно со всей полнотой!..»

И, весь в небесном, земным не волнуем,

Следил я тихо, как брат и сестра

Любви безгрешной живым поцелуем

Слились у Ложа Предвечного Ра.

Не пламень страсти в предсмертном ожоге,

Не терпкой мукой отравленный зной,

А трепет счастья пред встречей иной

Был в этом кратком прощальном залоге…

Сплелись их пальцы в пожатьи…

Двух троп Стези сошлись на единой дороге:

Оправдан царских детей гороскоп.

Рукою твердой их руки сжимая,

В круги вступил я с безмолвной четой…

Возврата нет нам. Нас тайна немая

Замкнула глухо тройною чертой.

Глава сорок четвертая

Алтарь сияет. Священное Ложе

Повито дымом звенящих кадил,

И всё в служеньи торжественном схоже

С уставом древних. В кругах оградил

Себя я силой тройных окроплений,

Тройных молений, тройных обращений

С тройным призывом Великих Имен,

И трижды был я дыханьем курений

От злых вторжений извне охранен.

Как встреча солнца с луной серебристой

Смешала б полдень и полночь в лучистой

Заре одной — в бесконечной заре, —

Так утро жизни ночною порою

Зажглось в Ацтлане на древней Горе

В венчаньи брата с родною сестрою:

Рассвет возврата к исконному строю,

Да будет долу всё так, как горе!..

Я Тебя заклинаю, Превысший

Чистый Дух, Присносущий Отец,

Просиявший сквозь сумрак нависший,

Возвещенный в твореньи Творец!

Заклинаю достоинством мага

Многих милостей ради Твоих,

Да направишь к свершению блага

Ты почин помышлений благих;

Да вручит мне копье обороны

Светлых Духов небесная Рать,

Чтобы духов земных легионы

В дерзких происках их покарать;

Справедливость и Дух Состраданья

Да вольют, как в сосуд золотой,

В душу гордый восторг обладанья

Первобытной ее чистотой;

Да увижу я Вечность и Славу;

Да снискаю Победы венки

И стяжаю Величье по праву

Мощью правой и левой руки!

А Тебе, как Отцу и Владыке,

Нам явившему славы дела, —

В слове, клекоте, реве и рыке

Изначально и вечно хвала!

Светом, укрытым в сосуде из глины,

Брезжит в творении отсвет Творца,

И лишь в едином — сияет Единый.

Именем Неба и властью жреца

Ныне с Царицей Царя — Два Лица,

Вечного Целого две половины —

Я украшаю единством Венца.

Разум и Мудрость, со всей полнотою,

Я сопрягаю в единой чете:

Милость и Суд обручив Красоте,

Царство в одно сочетав с Красотою,

Счастье — Победы навек удостою

И совмещу на Основе одной

Дух с Преходящим, как мужа с женой.

Мудростью огненной, волею здравою,

Силою Слова в веках безначального,

Приосеняю вас честью— и славою

В тайне великой обряда венчального.

Ныне для уз бытия беззакатного

Двое, венчаясь и честью, и славою,

Вяжутся браком, как жемчуга скатного

Парные зерна — одною оправою.

В радостной тайне, плотскому несвойственной,

В чуде слиянья концов с серединою,

Будут супруги, в их слитности двойственной,

Духом единым и плотью единою.

В празднике праздников, в блеске торжественном,

В Девстве, не тронутом страсти отравою,

Двое для жизни в бессмертьи божественном

Ныне венчаются честью и славою!

Радуйтесь, дети земные

С нимбом небес на челе!

Тел своих ноши больные

Тленной оставьте земле.

То, что другим недоступно,

Вам благодатно дано:

Зреет в двоих совокупно

Жизни единой зерно.

Радуйтесь! Жизни струею

Вы сроднены навсегда

Так, как сроднились с Землею

Воздух, Огонь и Вода.

С вами, как весть воскресенья,

Образ Творца совоскрес!

Радуйтесь, Дети Спасенья,

Дети Земли и Небес!

Украдкой ветер пахнул предрассветный,

Повеял острый морской холодок,

Как весть, что близок решающий срок:

Для мира следствий свершился запретный

Разрыв в цепи смертоносных причин…

А я, душой напряженной светлея,

Венчальной тайны связующий чин

Скрепил духовной печатью елея:

Кладу печать забвенья на чело —

От жизненных обманов отрешенье:

В нем чуток ум, как зеркала стекло,

В нем девственности чуждо искушенье.

Кладу печать забвенья на чело.

Кладу печать прозрения на очи:

Развеется всё то, что до сих пор

Мерещилось, как сновиденье ночи;

Окинет взгляд — надмирный кругозор…

Кладу печать прозрения на очи.

Кладу печать молчанья на уста:

Бессильна речь, слова людские грубы;

Но разрешит плотская немота

Для языка мистического губы…

Кладу печать молчанья на уста.

Кладу печать запретную на уши,

Чтоб мира гул смущающий потух:

Беззвучный зов должны расслышать души —

Безмолвию да внемлет чистый дух.

Кладу печать запретную на уши.

Кладу печать борьбы на кисти рук:

В распятии — решающая битва

За Жизнь, чрез Смерть, и в пытке крестных мук

Предсмертный стон — победная молитва…

Кладу печать борьбы на кисти рук.

Кладу печать напутствия на ноги:

Прямой лежит освобожденья путь,

Прекрасна цель спасительной дороги,

В конце стези отрадно отдохнуть…

Кладу печать напутствия на ноги.

Кладу печать свершенья на лингам —

Целебный яд смертельной язве пола:

В последней битве, данной двум врагам,

Исчезнет след губящего раскола,

Подобно вешним тающим снегам.

По смерть скует в горниле двух агоний

Единый круг на смену двум кругам…

В том круге — вечность, дар новозаконий

Сынам земли, вновь венчанным богам!..

Кладу печать свершения на йони.

Сосуд лазурный завернутый в плат,

Святого мира струит аромат.

И явлен миру со всей широтою

Обет спасенья в напеве псалмов;

Пусть смысл их нем для незрячих умов,

Но зов услышан прозревшей четою:

Ни тени страха, ни скорбной тоски,

Ни мук сомнений, ни противоречий…

Тепло сияют оплывшие свечи;

В пожатъи братском две дружных руки.

Две жизни, с детства прошедшие рядом,

Сейчас связали земные концы:

На новой грани стоят близнецы…

Но смерть страшна ль, если чудным обрядом

Единства вечность обещана им

В залог любви, недоступной двоим?

Глава сорок пятая

С их юной верой я верою старца

Светло сливался, творя ритуал,

И с песней поднял точеный из кварца

Безгрешно-чистый прозрачный фиал.

Напиток вечный божественной Сомы,

Как сплав рубина, отсвечивал в нем,

И в тонких гранях лучей переломы

Пылали знойно кровавым огнем.

В жаровню, брызнув по угольям рдяным,

Я бросил семя; и дым кишнеца

Волною неги вливался в сердца.

Тогда тройным окропленьем багряным

Из древней чаши с напитком веков

Смочил я кудри склоненных голов.

Жизни вино изливаю на кудри я.

В хмеле блаженном залог единения:

Да знаменует наплыв опьянения

Чистую страсть в роднике целомудрия.

Вам открываю в последнем преддверии

Я непреложный закон воссоздания

И приобщаю вас к чуду вне времени

Символом древним великой печати я;

Тайна тройная в любовной мистерии:

Без вожделенья — восторг обладания,

Царственной жизни зародыш — без семени,

Жизни божественной плод — без зачатия…

В области света, как рай заповеданной,

В жизни, дыханьем бессмертья напитанной,

Слейтесь любовью, никем не испытанной,

Слейтесь любовью, никем не изведанной!..

Сошли на нас языки огневые.

Пахнуло в мертвом застое мирском

Дыханьем жизни: от века впервые

Завет Бессмертья я в слове людском

Поведал миру… И ночь просияла.

В испуге тени по храму ползком

Ползли, как змеи; над влагой фиала

Лучи сплелись светозарным венком.

Призыв целомудренной жажды

Духовного ждет утоленья.

Прильните единожды, дважды

И трижды к струе исцеленья.

Изведайте в ней троекратно

Причастье любви благодатной.

И в близости смертного шага

Да будет целебная влага

Не в юность, не в старость,

Не в детство, не в зрелость,

Не в плоть и не в кровь,

Не в страстную ярость, —

Но в девство, и в целость,

И в дух, и в любовь!

И по три раза к устам новобрачных

Поочередно, молясь, подносил

Я сок, источник живительных сил.

Они склонялись и, граней прозрачных

У края кубка касаясь слегка,

Испили по три целебных глотка.

Сердце омойте душистою Сомою,

Душу утешьте непитою сладостью

И напоите, как вешней истомою,

Тело земное нечаянной радостью.

Двое, единые в чудном слиянии,

Облик воспримут по мысли Создателя

Так же, как бронза в литом изваянии —

Образ, рожденный мечтою ваятеля.

Двое, два вздоха души всеобъемлющей,

Два излучения света бесплотного,

Ныне отыдут к отчизне, приемлющей

Блудное чадо из мира дремотного.

Мир всколыхнулся. И новозаконие

Рушит заклятье недвижности каменной:

В воздухе райских садов благовоние,

В огненной буре нет злобности пламенной.

Суша ликует, и с ласковым рокотом

Море колышет волну свою пенную…

Пеньем, рыканьем, мычаньем и клекотом

Гимн потрясает до края вселенную!

И я прозрел мироздания дали,

Как новых истин святые скрижали:

Звучал, казалось, воскресный хорал,

И брезжил вечной зарею астрал

Взамен обычной зари повседневной…

Лучистый, рядом с лучистой царевной,

Нетленным светом царевич блистал.

Восторг священный достиг апогея:

В безумстве веры — из мира исход.

В наливе зрелом своем тяжелея,

Не сам ли с ветки срывается плод?

В порыве страстном у Ложа Святого

Царевич встал в головах ко кресту;

Царевна — против, в ногах, у другого.

Они, застыв у столбов, в высоту

Вдоль брусьев руки простерли без страха,

Как чайки — крылья, готовясь в отлет:

Казалось, с первым усилием взмаха

Полет свободный их ввысь унесет.

Но туго к брусьям петлей роковою

Я кисти рук их вяжу бечевою

И в путы ноги беру у колен,

Крепя надежно узлами у древа…

Насилью уз не противилась дева,

Царевич их не заметил; блажен

Был свет их взоров под звуки напева

Заклятий новых в молчании стен:

Не мятежный раб-завистник,

А ревнитель Божества,

Возношу на крест-трилистник

Упованье естества.

Смерти правый ненавистник,

Смерти свергну я права,

Возложив на крест-трилистник

Упованье естества.

В мире здесь душа — зарница,

Заблудившаяся птица,

Однодневный гость;

Для живой души — гробница

Эта плоть и кость!

Смерть придет, освободительница:

Смерть, темницу расторгающая,

Смерть, как смерти победительница,

Жизнь чрез тленье воздвигающая,

Свет бессмертья возжигающая!

В светлой тайне чуда утреннего

Над любовью, здесь погубленною,

Слитность внешнего и внутреннего

Вспыхнет жизнью усугубленною

Для любимого с возлюбленною!

Глава сорок шестая

Светлые Силы,

Власти верховные,

Стражи-хранители!

Дайте свои

Крылья духовные

В путь из могилы

К горней обители

Детям любви, —

Душам-страдалицам,

Мира скиталицам!..

Звенит кадило; туман дымовой

Волнами ходит; кресты озаряя,

Мигают свечи… Беру с алтаря я

Кувшин, налитый Водою Живой,

И в чашу с тонкой резьбой краевой

Роняю каплю. Отливом опала

Она сверкнула, и в чашу упала,

Как влага утра в раскрытый цветок.

Я поднял жизнью насыщенный кубок

И взял столетья изживший клинок,

Закланий нож со следами зарубок,

Местами ржавый, но грозный, как рок…

В тот миг взглянул я с невольным участьем,

С земным участьем, царевне в глаза:

В очах, сиявших неведомым счастьем,

Кристальной каплей блестела слеза,

Как будто миру свой жемчуг хотело

Оставить сердце, блаженно дрожа…

И чуть заметно лишь дернулось тело,

Почуяв холод зловещий ножа.

У кисти левой руки, где под нежной

Прозрачной кожей в узор голубой

Сплетались жилки и бился мятежно

Горячей крови немолчный прибой,

Одну из жил я надрезом коротким

Открыл искусно. За кровью густой,

Спадавшей струйкой в сосуд золотой,

Царевна взором спокойным и кротким

Следила, молча. В залог бытия,

Как дар во имя всемирного блага,

Текла рудная и тленная влага,

Природы женской даянье…И я

Теченье крови, с молитвой беззвучной,

Утишил властью целительных чар…

Как дым сожженья над жертвою тучной,

Всходил от чаши таинственный пар.

Подняв сосуд, я прошел к изголовью

Святого Ложа. Царевич с креста

Меня окликнул. Сбывалась мечта:

Любви их ради с безмерной любовью

Теперь готов он пожертвовать кровью!

И как с царевной был юноша схож

В минуту эту лицом вдохновенным

И глаз глубоких огнем сокровенным…

«Я счастлив!..» — тихо шепнул он.

И нож Вонзился в руку уколом мгновенным.

И жаркой крови расплавленный лал,

Сливаясь с кровью горячею женской,

Из ранки в чашу струею стекал,

Как дань мужская победе вселенской…

С молитвой новой, глубокий укол

Врачуя новым святым заговором,

Вознес я жертву на древний престол,

Укрыл под тканью, расшитой узором,

И тихо, чаши, согретой теплом

Пролитой крови, касаясь челом,

Творил молитву… Ее вдохновенье

Сплотило чувства в стремленьи одном:

Умолкло тело, и впал я в забвенье,

Охвачен негой меж бденьем и сном.

В покое ясном, светло и безлично,

С душою мира роднясь гармонично,

Душа юнела, срывая слои

Земных влияний, как кожу змеи.

Тогда-то Сила, как ток кольцевидный,

Зажглась внезапно в крови у меня,

А в сердце пламень святого огня,

Колеблясь, дрогнул, как жало ехидны;

И мне наитье пророческих слов

Уста отверзло у темных крестов:

Чрез смерть сопричтены к бессмертной доле,

Примите дух познания полно, —

Неслыханное вам возвещено…

Ничто не существует здесь, доколе

По имени не названо оно;

Что существует, то воплощено,

Как в образе, в зиждительном глаголе

И именем своим наречено;

Но вновь ничто не существует боле,

Едва лишь имя творческою волей

В созвучии своем умерщвлено!..

Горел, как факел, в незримом огне я:

Он волю мне закалял, словно сталь,

И чудной Силы прилив, пламенея,

Бежал по телу извивами змея,

К челу от сердца всходя, как спираль.

Та Сила — пламень, душа мирозданья,

Всего благая и грозная мать;

Тая предвечный родник созиданья,

Равно способна она убивать.

Мне должно волей бесстрастную Силу,

Как челн, послушный и в бурю кормилу,

Направить в море страданий и зол:

Метну ее повелительным словом,

Как мечет медный свой круг дискобол, —

И мир воскреснет, разбуженный зовом

Хвала Тебе, чудотворный Глагол!

С нашим миром сорубежный,

Но закрытый от людей

Разливается безбрежный

Мир внечувственных идей.

Сны Хаоса — сны Титана —

В мертвом зеркале веков,

Как на глади океана

Тень от пара облаков.

Там родятся без зачатий,

Вне причин и череды,

Неосознанных понятий

Безымянные орды.

Свет им чужд, им разум не дан,

Дух их жизнью не согрел:

Им досрочно заповедан

Обезличенный удел.

Но тревожа и неволя

Тягой темного чутья,

Их гнетет слепая Воля

Алчной жаждой бытия…

И лишь Слова сила творческая

Над безличностью властна!

Звуком зова мироборческая

Раздробится тишина:

Слова молнии могучие

Брызнут в мрак небытия,

В явном образе созвучия

Суть безликую живя;

Чуя Слова власть нездешнюю

В повеленьи: «Ты будь — То!» —

Вступит зримо в область внешнюю

Воплощенное Ничто.

Реченья — словно жемчужные четки.

Их звук последний еще не заглох,

Как в храме тихо пронесся короткий,

Подобный стону, подавленный вздох…

Я понял муку. Но, чужд сожаленья,

В прозреньи вещем, отраде творцов,

Окинул взором, как образы тленья,

Плотские формы четы близнецов.

Их пыл погас. Истомили их путы;

Им жар недужный уста иссушил;

В глазах страданье; под узами вздуты

Отеки кровью налившихся жил…

Глава сорок седьмая

Крепитесь, дети! Недолго до срока!

Уже вдали побледнел небосклон,

И скоро миру, по благости Рока,

Дарован будет Единства Закон:

Во имя ваше исполнится он!

Родитель ваш, в заветный час объятья,

Скрепившего любви его обет,

Просил у Неба милости зачатья,

Мечтанием о первенце согрет.

И, как мираж оазиса в пустыне

Цветет пред тем, кто жаждою томим,

Так въявь царю предстала мысль о сыне,

Видением явившись перед ним:

Ваш лик двойной, единый первобытно,

Увидел царь, и той мечте живой

Нарек он имя истинное скрытно,

Вдохнув ваш облик в образ звуковой.

Так в цепь бессмертья всё новые звенья

Ввожу я властно. Родник откровенья

Обильней, глубже; и светятся в нем

Слова спокойным творящим огнем,

Как ровным тленьем горящего трута.

А грозной Силы Великий Дракон

Во мне клубится; то сердце мне он

Сжимает больно, как в щупальцах спрута,

То вьется в теле, как жгучий циклон…

Но твердой волей, к усильям привычной,

Веду с природой глубинной я спор,

Смиряя мощно стихии первичной

Слепой, могучий и страшный напор.

Чудно ваше имя запрещенное,

В тишине украдкой возвещенное,

Никогда не сказанное вслух:

Бытие в нем дышит воплощенное,

В миг рожденья членом разобщенное,

Но единое для двух!

Царевна снова вздохнула со стоном,

Томясь ознобом в тяжелом жару;

В бреду бессвязном царевич сестру

Любовно кличет… С престола беру

Я чашу крови с уставным поклоном:

Над ней лучится сиянья венец.

И крепким белым пером лебединым,

В крови смочив очиненный конец

Двойное имя я знаком единым

Сестре и брату черчу на челе.

И тверд мой голос: «Как был на земле,

Так в небе будь их удел одинаков!

Великим Словом зарок мой заклят!..»

В тиши, печати начертанных знаков

При робком свете, как язвы, горят.

Ваше имя, в образ звука влитое,

Тайною мистической повитое,

Не доверив в миру никому,

Воплощу я в написанье скрытой,

Вашей кровью жертвенной омытое,

Недоступное уму!

Полны величья и страха минуты

Последних таинств в преддверьи конца…

Беру я жезл свой и меч — атрибуты

Священной власти и силы жреца.

Пора деянье, какого анналы

Земных судеб не хранят, совершить

И, в бой со смертью вступив небывалый,

Пресечь двух жизней единую нить.

Днесь, сжигая знаки потаенные,

Истреблю я звуки оживленные,

Имя вновь беззвучности верну

И развею образы смятенные:

В бытии своем одноименные,

Смерть вы примите одну!

Но я хотел, чтоб небесным обетом,

Им смерть вещая, звучал приговор;

И мир страдальцам открыл, до сих пор

Для них незримый за вечным запретом…

Как темной ночью над мраком морским

Парят к востоку две смелые птицы,

Так две души над косненьем мирским

Взвились, встречая рожденье денницы

Полет стирал за пределом предел:

Менялось чудно вселенной обличье,

Глаза влекло мирозданья величье,

Манили дали… А сумрак редел,

И звал всё дальше от смертной темницы

Живой простор без конца и границы.

Внизу глубоко луны и земли

Темнели пятна, как мертвые мели;

Несметный сонм метеоров вдали

Кружился вихрем могучей метели;

Созвездья, чисты, как льдов хрустали,

В недвижном вечном огне пламенели;

Планет бегущих вращались шары;

Безмерно множась, рождались миры,

И, в стройном ходе, светил мириады

Сплетали сеть огненосных орбит.

И, всё венчая, как вечный зенит,

Великий Трон Светозарной Триады

Блистал, как солнце: мерцание лун

И трепет радуг в надзвездном пространстве

Звенели, громче ликующих струн,

Хвалой, предвечной в ее постоянстве…

И Лев, Телец, Серафим и Орел

Несли послушно Великий Престол.

Теперь, нарушив борьбы равновесье,

Я дал свободу Змее огневой;

Преград не зная, она в поднебесье

Взошла спиралью, как смерч волевой.

Был грозен в вихре мгновенного взлета

Ее стихийный безудержный рост:

Метнулся пламень столпом огнемета,

Смыкая небо с землею, как мост.

Как бьется голубь, попавший в тенета,

Царевич бился; в забвеньи звала

Царевна брата… Кровавые знаки

Имен их рдели, как яркие маки.

Тогда, концами меча и жезла

На них с заклятьем глухим указуя,

Незримый пламень с верховных небес

Опять на землю низвел, как грозу, я:

В моей ладони крыжатый эфес

Меча нагрелся, меж стиснутых пальцев

Прорвался белый светящийся пар…

Беззвучно грянул громовый удар,

И вмиг сразил истомленных страдальцев

Двух тайных молний смертельный ожог…

Согнув колени ослабнувших ног,

Царевны мертвой бессильное тело

Обвисло мягко, чуть-чуть трепеща;

Склонилась вбок голова до плеча,

Глаза сомкнулись, лицо побелело…

Царевич был бездыханен; слегка,

В последнем, слабом усильи, рука

Рвалась из петли; и низко поникла,

Рассыпав кудри, на грудь голова…

Великий миг! Завершение цикла:

Две смерти — смерти попрали права!..

Огнем смятенным пылало кадило;

Куренье душной грядой восходило,

И скорбь согрела призыва слова:

«Страданий дар — Твоему состраданью,

На Суд и Милость Твою, — да свершишь!..»

Молитва гаснет над жертвенной данью.

Забыть ли эту внезапную тишь?..

Глава сорок восьмая

На Ложе, в круге — на жизненном Знаке,

Я ставлю чашу. В неслыханном браке,

Еще не бывшем нигде никогда,

Двух душ единство паяется кровью

Сердец, умолкших уже навсегда…

Взойдет ли семя на поднятой новью?

Как да и нет,

Как мрак и свет,

Как зной и стужа,

Как явь и сны, —

Так с кровью мужа

Здесь кровь жены.

И их смешенье

Во век веков

На разрешенье

Земных оков!

На древе жизни две вешние почки:

Дадут две смерти бессмертия плод.

Но, духу в вечность давая исход,

Мне должно плоти земной оболочки

Здесь, в низшем мире, разрушить дотла,

Чтоб, тлея, форма в ничто изошла,

Как тает пена прибоя у рифа,

Как, встретив пламень, сгорает смола…

И я, три раза кропя, из лекифа

Водою Мертвой обрызгал тела.

С улыбкой тихой лица неживого,

В объятьях смерти царевна была

Нежна, как греза, как мрамор, бела;

Избыв страданья пути рокового,

Царевич-отрок застыл у креста;

Во сне последнем его красота

Дышала тихим блаженством покоя…

Но страшен яд смертоносной Воды:

Прошли, как вихрь, разрушенья следы,

Свершилось тленье без смрада и гноя —

Тела детей, на глазах у меня,

Распались, плавясь, как воск от огня,

Топясь, как лед под угрозою зноя.

И в быстрой смерти земной красоты

Был яркий образ житейской тщеты.

Их нет… Но словом творца тишину я

Разбил, как хрупкий сосуд из стекла,

Впервые имя их вслух именуя;

И ночь как будто опять ожила.

Я имя знаком простым одночертным

Вписал жезлом над своей головой,

И воздух, мертвый над тлением смертным,

Три раза спрыснул Водою Живой.

Кроплю напутственно Духовные Начала

В дорогу к Вечности из рухнувшей тюрьмы.

Противящийся Богу, Властелин Астрала,

Владыка Воздуха, Властитель духов тьмы,

Игемон прорицанья, Ангел Истребитель

И вероломства Демон! Властью высших чар

Я заклинаю вас, как маг-руководитель

Священных действий сих в любимый час Иштар.

Отыдите во мрак! Велю вам светлой Силой

И Ангелом пентакля. Дерзких козней зла

Не замышляйте вы над временной могилой:

Здесь Смерти свергнутой предсмертное горнило,

Здесь Жизнь рождается!.. Зиждителю хвала!

С бесстрастной верой разрушил их плоть я,

Как темный гроб несвершенных надежд;

Они исчезли, истлев, как лохмотья

Ненужных миру постыдных одежд.

И я, с любовью, для новой надежды

Опять раскрою с дерзаньем творца

К Заре Бессмертья бесплотные вежды

Очам едино-двойного лица:

Творящей силой святого заклятья

Воздвигну Жизнь, как без семени злак,

Свершив впервые без тайны зачатья

Рожденья чудо!.. Да будет же так!

В жене, как в одной половине,

Бесследно смеситься должны

Вся женская сущность жены

С мужскою природой в мужчине

И тайно-мужское жены

С таинственно-женственным в муже…

Четыре попарно — тому же

И порознь, и вместе равны.

А в муже — в другой половине —

Бесследно смеситься должны

Вся сущность мужская в мужчине

С природою женской жены

И тайное женское в муже

С потайно-мужским у жены…

Четыре попарно — тому же

И порознь, и вместе равны.

Но тайна бессмертия — в целом;

Лишь дважды два раза двойной

Един и душою, и телом:

Гордясь жено-мужа уделом,

Он будет и муже-женой!

И близок миг — достиженье итога

Всех грез, манивших к бессмертью сквозь тлен:

Чудесный Сфинкс Человека и Бога,

Блаженный, чуждый плотских перемен,

Как Образ Божий, в Единстве Двуликий, —

С зарею этой восстанет Великий,

Триады вечной четвертый сочлен.

Родись, Единый и Двуипостасный!

И я увидел: в тумане возник

Чудесный облик, нетленно-прекрасный,

Желанно-милый и девственно-ясный —

Двух лиц знакомых единый двойник,

Двух тел аккорд гармонично-согласный,

Двух жизней слитно-раздельный родник,

Двух душ сродненных раскрытый тайник…

Он тихо плыл, ко всему безучастный;

В себе самом полноценно-велик,

И был так странен покорный и властный,

Счастливый, юный, влюблено-бесстрастный,

Неизъяснимо-задумчивый лик!

В себе вмещал он земное с нездешним,

Как зимний холод с дыханием вешним;

И тварь, и призрак, и плоть, и эфир —

Подобьем Божьим свой внутренний мир

Сливал он стройно с творением внешним,

Как мрак полночный со светом зари.

И два начала, в различии дружном,

Как бег отлива в приливе жемчужном,

Его живили извне и внутри:

Двуполой жизни двойная безбрежность,

Мужское с женским не вместе, не врозь,

Мужского с женским слиянье и смежность,

Мужского женским пронзенность насквозь,

Мужская гордость и женская нежность,

Осанка мужа и прелесть жены,

Мужская сила, но с женским соблазном, —

В едином всплеске два гребня волны,

Два звука в дрожи единой струны,

Двух лун сиянье в единстве двухфазном…

Так, въявь, колеблясь на дыме топазном,

Рождались мира священные сны:

Нетленный колос земного посева

Рождался злаком небесных долин

Для Жизни Вечной, как Юноша-Дева,

Как Дева-Отрок, как Бог-Андрогин!

Я грез не видел чудесней и краше.

Тех грез никто не изведает вновь!..

Виденье тихо витает над чашей;

С глухим кипеньем в ней пенится кровь,

Дымится паром, бурлит и клокочет;

Отливом радуг горят пузыри…

Вдали протяжно пророческий кочет

Земле сулит приближенье зари.

Близок грядущий рассвет созидательный!

Жизни и тленья окончится гнет:

Луч, как божественный Перст Указательный,

Жизни дыханье зажжет.

В миг долгожданный над чашею жертвенной

Именем Вечности я всколыхну

Затхлую тишь неподвижности мертвенной,

Тьмы вековой пелену.

Именем Жизни строенье вселенское

Внове воздвигну из праха, и с ним

Смертные двое — мужское и женское —

Станут бессмертным Одним.

Празднество Вечного Духа я праздную

И поднимаю на бой торжества

Древнюю, темную, спящую, праздную,

Косную мощь вещества.

Вас заклинаю я, Силы природные,

Вас заклинаю я, Силы начальные,

Вас, неразумные, в безднах бесплодные,

Всех вас, бездушные, в недрах кабальные!

Гении Ветра, титаны воздушные!

Демоны Моря, колоссы подводные!

Гномы Земли! И Циклопы Огня!

Вам заповедую: встаньте свободные,

Встаньте могучие, встаньте послушные —

Все за меня!

В битву! Дарую вам уз разрешение!

Где созидание — там разрушение.

Смерть лишь дает осознать воскрешение:

Зиждется мир их борьбой.

В каждом мгновении — исчезновение;

В каждом мгновении — возникновение…

Именем Истины, благословение

Силам, восставшим на бой!

Рушься во прах, мироздание прежнее!

Дали вселенной, раскройтесь безбрежнее!

Гасни, Иштар! Раздавайся мятежнее,

Всесокрушающий шум!

Близится!.. Яростней вихрей дыхание,

Страшно озлобленных вод колыхание,

Жжет исступленней огня полыхание,

Душит сыпучий самум…

Стой, торжество, из хаоса истечное!

Я возбуждаю течение встречное:

Именем Благости, Слово Предвечное,

Дай единение — двум!..

Кончено! Солнце Бессмертья в преддверии!

Явлена тайна стихийной мистерии:

Творческим Духом я косной материи

Повелеваю… АУМ!..

III. ГИБЕЛЬ АТЛАНТИДЫ

D’un mon en l’agonia mortal son los gemechs.

Jacinto Verdaguer

Земля и небо шатнулись. От гула

Метнулся воздух. Как лист, сотряслось

Всё зданье мира, и буря нагнула

На миг вселенной недвижную ось.

А грохот грома, в слепом ликованьи,

Такой рассыпал гремящий раскат,

Что сразу в самом своем основаньи

Ударом был потрясен Зиггурат…

И тьма над миром, охваченным страхом,

Огонь извергла, и молния взмахом

Разящим пала: как жгучая плеть,

Она прошла, небеса разрезая

Рубцом кровавым; невольно глаза я

Сомкнул, не в силах блистанья стерпеть.

И вот, раскрылись небесные сферы:

Под жгучий ливнем удушливой серы,

Как в смертной дрожи, забилась земля;

Зияли бездны, вскрывались пещеры,

Тряслись равнины, леса шевеля;

Качались горы, как в хмеле титаны;

В ответ струям огневого дождя

Утробный пламень кидали вулканы,

И град камней неисчетные раны

Лицу земли наносил, не щадя…

Ревели ветры, и море гудело,

Встречая грудью их буйный налет;

Пучина вздулась под пеною белой;

Разбить границ утеснительный гнет

Старались волны: казалось, вот хлынут,

Надежных молов оплот опрокинут,

Захватят берег и с ревом зальют

Людей бессильных неверный приют…

Я был безмолвным свидетелем чуда:

Заря улыбки в тот день не зажгла,

И Жизни Луч не коснулся сосуда, —

Кругом царила гнетущая мгла.

В свой час урочный, уже наготове

В дверях восхода, от царственных врат

Вернулось Солнце при дерзостном слове,

И Светлый в Диске ушел на закат,

Оставив мир свой в бессветном покрове.

Когда же пламень внезапно с небес

Сошел на Ложе, не тронув завес,

И сплавил кубок на Жизненном Знаке,

А кровь, как феникс, сквозь жгучий огонь

Взошла до неба, блистая во мраке, —

Тогда в тоске, раздирая фелонь,

В нагую грудь колотя в сокрушеньи,

Я пал пред Ложем поруганным ниц…

Предстал пред взором прозревших зениц

Мой грех великий: в слепом искушеньи

Я вызвал ярость стихий из границ.

«Великий! Правдой безумье карая,

Десницей властной гордыню казня,

Воззри на участь праотчего края!

Пусть гнев Твой правый падет на меня!

На мне одном Ты исчерпай отмщенье,

Но род Атласа помилуй, и скуй

Свирепость ветров, земли возмущенье

И лютость водных и огненных струй!..»

Вотще молитва. Мой дух неспокойный

Не властен был над сомненьями дум.

Напрасно снова я, маг недостойный,

Трикратно пел Триединый АУМ:

Могучий в зове моем накануне,

Глагол сегодня, средь павших святынь,

Звучал бессильно, затерянный втуне,

Как тщетный голос в молчаньи пустынь.

Лишь грохот дикий и жалкие крики

Ответом были насмешливым мне,

И в жутком мраке весь Остров великий

Уже тонул в негасимом огне.

На горных высях, зардевших от жара,

Клубились тучи шипящего пара;

Из красных жерл огнедышащих глав

Катились лавы клокочущей реки;

Везде на склонах, костром запылав,

Леса трещали. В дыму дровосеки,

Везде встречаясь с грозящим огнем,

Смешались вместе с бегущим зверьем,

И стон их хриплый подобен был вою;

Им вслед, с утеса змеясь на утес,

Со скал срываясь стеной огневою,

Поток струился всё шире и нес

В долины смерть огнедышащей казни.

Трава дымилась, горели хлеба,

Дома валились… Бесплодна борьба…

Мужи и жены бежали в боязни,

И гибли вместе бедняк и богач…

О, этот детский пронзительный плач!

О, скорбь и мука сердец материнских!

Не внемлет пламень, бездушный палач:

За ним, среди пепелищ исполинских,

Взамен селений, садов и дубрав

Угрюмо стлался безжизненный сплав…

Какая мука! Не знаю, часы ль я,

Минуты ль там, при разгуле насилья,

Провел, как зритель несчетных потерь,

И ждал, терзаем сознаньем бессилья,

Прихода Смерти, желанной теперь.

Поймет ли мир мою скорбь роковою,

Немой, никем не услышанный крик

Души, читавшей судьбу мировую,

Души, взглянувшей в предвечный тайник

Бесстрашным, смерть побеждающим взором,

И вдруг сраженной небес приговором?..

Всё сердце, с чистой любовью ко всем,

Великой мысли отдать без раздела,

В дороге к цели достигнуть предела,

Дохнуть дыханьем бессмертья, — лишь с тем,

Чтоб вдруг увидеть позор неудачи,

Паденья стыд, и бесславье греха,

И гибель стад по вине пастуха!..

В какой гордыне я мог, как незрячий,

Отдаться власти бездушных стихий

И кровь на совесть принять?.. Величаво

Звучит из мрака времен: — «Не убий!..»

Но, жрец последний, увенчанный славой,

Я то нарушил, как маг-сикофант,

Что свято чтил первобытный Атлант!..

Где ж смерть?.. Сверкали под яростным ливнем

Зигзаги молний, и мнилось уму,

Что зверь из бездны пылающим бивнем

Таранил небо и вспарывал тьму…

Удары грома, как тяжкие срывы

Обломков тверди, один за другим

Дробили воздух; и вторили им

Паров подземных мятежные взрывы,

Колебля ночь грохотаньем глухим.

А ярость ветров разнузданных крепла:

Их рев был страшен, и гнал ураган

Густые тучи летучего пепла

Сквозь дождь с погибших долин на Ацтлан…

Ацтлан мой! Сердце горело от боли…

Ацтлан, наследник всех истинных благ,

Избранник древней божественной воли,

Твердыня веры и знанья очаг;

Ацтлан, величья людского свидетель,

Маяк народов и их колыбель,

Ацтлан, отвергший во зле добродетель,

Плотским затмивший высокую цель, —

Как дуб нагорный, ты рухнул над краем

Грозящей бездны, свисая над ней

Зловещим тленьем изгнивших корней!

Ацтлан, во прах ты пал, побиваем,

Как грешник, градом небесных камней!..

Разрушен город. Низвергнуты своды,

Свистящий пламень дворцы пепелит,

И, в буйстве, силы восставшей природы

Ломают мрамор и колют гранит;

У вод каналов, меж стен раскаленных,

Чернеют мрачно скелеты-дома,

И жутки тени существ исступленных,

В предсмертном страхе лишенных ума.

Атланты, жизни осмыслив утрату,

Нигде не видя спасенья себе,

Ко мне взывают, подъяв к Зиггурату

Глаза и руки в последней мольбе…

Но зов напрасен. Отвергнутый Богом,

В страданьях им я бессилен помочь:

Как все, погибну я сам в эту ночь

На древней башне, стоящей отрогом

Среди пожара в багровом дыму…

И близок миг — за кощунство расплата!

Как факел мира, в стенах Зигтурата

Святыни вспыхнут, и с ними приму

Я смерть последним… В тоске созерцая

Людские муки и гибель всего,

Томясь сознаньем греха своего,

Возмездья чашу допью до конца я…

Густой и белый, как снежный обвал,

Свергался ливень теперь водопадом;

Метался ветер и каменным градом

Остатки жизни везде добивал;

Повсюду лава текла, покрывая

Лицо отчизны от края до края…

С прибрежных скатов потоки ползут

Навстречу морю: конец обороне

Бессильной суши. Решимостью вздуть

Простор морской, и в неистовом стоне

Валов свирепых — и гнев, и хула.

Взвиваясь, смерчи, как вестники зла,

Бегут, одни за другими в погоне.

В пожаре небо: на всем небосклоне

Кровавый отсвет горящей земли…

И вот, пучины на приступ пошли!..

В своем набеге триремы взметая,

Дробя их легче ничтожных скорлуп,

Валы на Остров рванулись, как стая

Шакалов хищных на брошенный труп:

Дрожат, трясутся и рушатся скалы,

Смывая кручи, грохочет прибой…

Последний натиск!.. Кипит небывалый,

От века в мире невиданный бой!

И Остров дрогнул, безжизненной грудой

Сплывая в недра разверстых пучин…

Великой казни великое чудо,

Ее виновник, я видел один.

Один дышу я на трупе плавучем…

Всё выше пламень, и водоворот

Всё ближе, ближе, в круженьи могучем:

Соперник Смерти — у смертных ворот…

И вновь воззвал я в раскаяньи жгучем

В тот миг к Владыке небесных высот:

«Незримый в Диске! Твой суд правосудный

Уже свершила природа-титан.

Пусть я погибну за шаг безрассудный,

Пусть тонет падший несчастный Ацтлан

И гордый Остров, служивший нечестью…

Но мир… но мир обойди Своей местью!

О, сжался, сжалься над ним, над людьми!..

Верни им утро спасения вестью!..

Благой! Всесильный! Стихии уйми!..

Восстань, Пресветлый, у граней восточных

И к жизни вновь племена призови

Во имя жертвы двух душ непорочных,

За смертный подвиг великой любви!..»

Всё смолкло сразу. Утишилась лава,

Приникло пламя, смирилась вода…

Ночного неба алмазная слава

Раскрылась тихо, тревоги чужда.

И в древнем сонме созвездий сочтенных

Горела, в блеске двух нимбов сплетенных,

Единым светом двойная звезда.

Она мерцала так радостно-ново,

Как чистый трепет двух любящих тел…

Но, точно гневом последним, сурово

Прошло над миром Предвечное Слово,

Как будто гром над землей прогремел,

Могучий, страшный и слышный повсюду:

«Я был, я есмь, я вовеки пребуду,

Един бессмертен и целостно-цел!»

Свершилось!.. Грех мой на вечной скрижали!

А звезды гасли, и тихие дали

Встречали утро: уже янтари

У врат востока несмело дрожали…

«Прощайте, дети любви и печали,

До новой, общей, бессменной зари!..»

11 ноября 1935 года

ПОЯСНЕНИЕ СЛОВ И ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА