Каждый, но не я. Один раз мне довелось поехать на охоту, и со стороны, издалека, я видел, как справился с медведем Свенельд. Воевода все сделал правильно, но был уже человеком в возрасте и поэтому слегка замешкался при ударе. Вонзил меч он точно зверю в глаз, но тот успел задеть его лапой по левому плечу. Этого было достаточно, чтобы Свенельд до конца зимы не вставал с постели — столько крови он потерял. А попробуйте остановить кровь из глубокой раны в лесу, если у вас нет перевязочных материалов…
А когда в тот раз возвращались в город, я слегка отстал. Лошадь моя шла медленно, и я решил в одиночестве въехать на курган, чтобы оглядеть окрестности. Свенельда увезли, положив поперек седла, а остальные охотники двинулись гуртом.
Снегу на склоне кургана было наметено немного, и опасности застрять не было. Я исполнил свое намерение и осмотрел чудесный вид, открывающийся на окрестности Киева и Днепр, схваченный льдом.
Каждый раз теперь, когда я оставался один, меня охватывало волнение. Может быть, именно сейчас, именно в эту минуту меня заберут отсюда, из этого мира? Я почувствую слабость, как почувствовал тогда в белорусском лесу возле поселка Белыничи, и упаду… А затем очнусь уже совсем в другом времени. В своем двадцать первом веке. Вот было бы хорошо!
А было бы хорошо? Этот вопрос я тоже себе задавал — смущенно и растерянно. Хотел бы я вернуться назад?
Сначала такая возможность представлялась мне счастьем. Потом же, с течением времени моего пребывания здесь, я уже не был так уверен. Я уже привык, у меня появились интересы в этом мире. Например, здесь была Любава… Да и перспектива преодолеть все трудности и крестить Русь — стать Владимиром Святым казалась мне очень привлекательной. Это была задача для настоящего мужчины — трудная и опасная, но и значительная.
«А вернувшись в Москву, я стану снова врачом на «Скорой помощи», — говорил я себе. — Буду оказывать первую помощь, делать уколы и доставлять больных в приемные отделения дежурных больниц. Кого в Чертаново, а кого — в Выхино. Устроит ли это меня теперь? Будет ли интересно? Будет ли удовлетворять меня такое положение в жизни?»
Я сидел на коне, размышляя обо всем этом, и глядел на Днепр, когда вдруг увидел, как ко мне бежит человек. Утопая по колено в снегу, он явно торопился.
Каково же было мое удивление, когда я признал старого знакомого Канателеня.
По зимнему времени он был одет в овчинный тулуп мехом наружу и в колпак из некрашеного сукна на голове. Длинные льняные волосы прядями тянулись почти до плеч. Лицо раскраснелось от легкого мороза, а главным образом от бега по глубокому снегу.
— Измена, князь, — проговорил Канателень, когда приблизился ко мне. — Я хочу предупредить тебя. Тебя хотят убить, великий князь.
Он поминутно озирался по сторонам.
— Никто не должен видеть, что я говорю с тобой, — произнес парень возбужденно. — Если увидят, то поймут…
Канателень жил в доме Свенельда, как я и распорядился. Жаловаться ему было не на что — его одели, обули в лапти и сытно кормили кашами из овса и проса, иногда добавляя свиное сало и курятину. Правда, воевода не допускал Канателеня до себя, но в этом не было обиды.
Зато частым гостем в доме Свенельда был Жеривол. Верховный жрец и воевода проводили много времени вместе. Конечно, о содержании их бесед никто знать не мог, но Жеривол приметил Канателеня. О побеге воина из греческого плена было всем известно, он и сам этого не скрывал. Не скрывал и причину побега — нежелание принимать крещение. Естественно, Канателень не скрывал этого. Более того, он гордился своим поступком, своей твердостью в старинной отеческой вере.
Как же было Жериволу не отметить такого человека? Он один раз милостиво поговорил с Канателенем, потом еще раз… Вместе с верховным жрецом приходили его слуги, они ждали хозяина на первом этаже дома Свенельда и, конечно же, свободно беседовали о самых разных вещах.
Так Канателеню и стало известно о том, что Жеривол, да и многие другие значительные люди в Киеве недовольны князем. Так недовольны, что хотели бы его умертвить. А поскольку поднимать бунт не имеет смысла, то лучше всего убить неугодного князя тайно.
— А Свенельд? — спросил я. — Он тоже хочет меня убить?
— Этого я не знаю, — ответил финский воин. — Откуда мне знать, о чем они говорят между собой? Но одно знаю твердо: тебе нужно поберечься, великий князь. Измена ходит рядом с тобой. Ты спас меня от смерти, ты отпустил меня и даже позаботился обо мне. Говорят, что ты изменил нашим богам и несешь вред и гибель всем нам, но я благодарен тебе за то, что ты сделал для меня…
Его глаз, устремленный на меня, сделался умоляющим.
— Только не говори никому, что я донес тебе, — проговорил Канателень. — Жеривол сразу догадается, меня убьют. А я еще сумею верно послужить тебе, великий князь.
— Ты знаешь, что именно против меня замышляют? — спросил я на всякий случай. — Чего мне следует остерегаться?
Но этого доносчик не знал, мне оставалось только гадать о грядущей опасности. Я тронул коня и поехал в сторону Киева, где на полпути встретил возвращавшегося за мной Немигу. Тот был взволнован и страшно обрадовался моему появлению. Ведь если с князем случится что-нибудь нехорошее, слуга будет виноват в недогляде.
С тех пор я избегал оставаться в одиночестве. Это было нетрудно, повсюду за мной были рады следовать многие — дружинники и ближние бояре. Чем ближе ты к князю — тем больше тебе почет. Другое дело, что я не знал теперь, кому могу доверять, а кому нет.
Определенные сложности испытывал я и по ночам. Точнее — вечерами, когда князю предоставлялось почетное право первому выбирать себе наложницу.
Признаюсь, из меня вышел бы очень никудышный мусульманин, потому что менять каждую ночь женщин в своей постели мне претило с самого начала и до конца. Для таких вещей нужна определенная склонность, которой я не имел. Дело тут не в темпераменте или мужской силе: на слабость того и другого я никогда не жаловался. Наверное, все дело в воспитании, в моральном подходе — я попросту не был готов к полигамии, бывшей тут самым обычным и естественным делом. Как я ни уговаривал себя жить как все здесь, ничего не выходило: смена женщин каждую ночь представлялась мне скотством…
Нет, я никого не сужу — не мое это дело. Просто скажем так: мне неинтересен секс со случайными женщинами. А моих наложниц всех можно было назвать случайными, потому что их — несколько десятков.
Тем не менее я присмотрел себе маленькую черноглазую Зауру — тоненькую и стройную женщину восточного типа с необычайно узкой талией и длинными стройными ногами. Именно с ней я проводил большую часть ночей — я привык к ней, а она ко мне.
Заура была пленницей, захваченной в одном из набегов на селения кочевников, перемещающихся со своим скотом и повозками в степи к востоку от Руси.
— Откуда ты? — спросил я ее при первом знакомстве. — Из какого племени?
— Нас зовут хазарами, — прощебетала девушка, лежа рядом со мной на расстеленных шкурах и играя моими волосами. — А больше я ничего не знаю. Даже не помню отца и мать, потому что они мало времени проводили со мной. Я росла, как трава в степи, летала, как птица небесная. А потом сразу попала в плен к твоим воинам.
— Тебя обижали?
— Нет, — засмеялась Заура, открывая мелкие белые зубки. — Сначала я испугалась, потому что думала — они хотят убить меня. Но они только лежали со мной и доставляли удовольствие. Сначала один, потом другой, потом — третий… А потом уже продали сюда, и теперь я принадлежу тебе, великий князь.
— Ну вот, — удивился я. — Лежали с тобой. А говоришь, что не обижали.
— Разве это обида для девушки — получать удовольствие? — пришел черед удивляться Зауре. — Для чего же еще девушка рождена? Чтобы мужчины лежали с ней и доставляли ей удовольствие.
Доставлять удовольствие Заура умела и сама. Делала она это мастерски, всей душой и телом отдаваясь этому. Ее маленькое тело буквально обдавало жаром. А стоило прикоснуться к ней, все тело Зауры напрягалось и трепетало под твоими руками. Она изгибала стан и издавала тонкий короткий стон в предчувствии приближающегося наслаждения.
В качестве постели у меня было две медвежьи шкуры: одна лежала на полу, а второй я укрывался. Зимой в комнате на втором этаже было откровенно холодно. Внизу имелся большой очаг, где постоянно горел огонь, и Немига таскал оттуда наверх раскаленные камни в железной корзинке. Эти дышащие жаром камни укладывались в жаровню, стоявшую посередине помещения. Можно было разводить огонь и здесь, но мне с непривычки сильно претил дым, сразу заполнявший комнату.
От камней дыма не было, но зато они быстро остывали, так что холодными зимними ночами стоял жуткий колотун…
Но стоило пригласить к себе в постель Зауру, и можно было обходиться даже без второй медвежьей шкуры — эта горячая женщина грела лучше любой печки. Я выбирал ее вечером, и Заура сразу поднималась наверх. Мне же нужно было еще некоторое время побыть внизу с дружинниками — поучаствовать в общей беседе, посмеяться незатейливым шуткам и послушать рассказы бывалых воинов об их походах в дальние края и о ратных подвигах.
А когда я потом поднимался наверх, обнаженная Заура уже изнемогала от желания, грея своим телом пространство между тяжелыми шкурами. Она тихо смеялась, обнимая меня и прижимаясь, обхватывала меня своими длинными стройными ногами.
— Милый, мой милый, — страстно шептала она во время любовной игры. — Как хорошо мне с тобой. Ты такой сильный, могучий, я забываю обо всем в твоих объятиях…
Наверное, мне слишком мешает наличие фантазии, чтобы получать от такого полное наслаждение. Каждый раз, когда я слышал эти нежные слова прильнувшей ко мне и отдающейся женщины, я думал о том, что эти слова оттого столь легко слетают с ее уст, что Заура повторяет их каждую ночь всякому, кто владеет ею.
И все же не буду слишком суров. Заура говорила, что рождена для наслаждения, и она говорила правду. Дарить удовольствие было ее жизнью, ее призванием, и делала она это великолепно. Сколько радости принесли мне ночи с этой прекрасной наложницей! Сколько раз я забывал обо всем на свете, когда мы испытывали высший миг сладострастия вместе, одновременно, и она, выгибаясь подо мной дугой, царапала мою спину своими острыми ноготочками…