О, боже, зачем он это сделал? Глупый старик! Ведь Любава может страшно испугаться! Она ведь думает, что в город вошел тот князь Владимир, которого она знала!
— Скорее, — попросил я, беря Анастата под локоть. — Пойдемте в дом и позовите ее.
Мы прошли несколько небольших комнат и оказались во внутреннем дворике с бассейном посередине. Мраморный бассейн не был предназначен для купания, но зато в нем среди красивых темно-зеленых водорослей сонно плавали золотые рыбки с медно-красными хвостами.
— Садитесь, — указал мне епископ на каменную скамью. — Сейчас я позову Анну.
— Выйди, — велел я Алексею, сопровождавшему меня до самого дворика. — Пойди посиди в соседней комнате. Со мной тут ничего страшного не случится.
Оруженосец посмотрел на меня с тревогой, но я решил успокоить его.
— Пойди, пойди, — сказал я. — Мне предстоит любовное свидание. В таких делах свидетели только мешают.
Здесь, во внутреннем дворике епископского дома, царило удивительное спокойствие. Шум с улицы, где мои воины разбивали лагерь, почти не доносился. Кругом была тишина, только изредка слышался легкий всплеск воды в бассейне — это всплывшая на поверхность золотая рыбка ударяла хвостом.
Было прохладно. Когда мы двигались по улицам, раскалившиеся за день на солнце камни еще отдавали тепло. Но здесь в течение дня был полумрак, и летняя жара не достигала дворика.
Я вдруг ощутил блаженство, подумав о том, что едва ли не впервые за последний год оказался в одиночестве. Даже в княжеском тереме, поднявшись к себе на второй этаж, я не чувствовал себя в таком покое. Со двора и с первого этажа слышалось множество голосов, крики, кудахтанье кур и мычание коров. И любой человек мог войти ко мне — таковы были старинные правила. Князю принадлежали все в доме, но и он принадлежал всем — первый среди равных. А понятия частной жизни и права на уединение попросту не существовало.
Здесь же я впервые ощутил себя в полном покое. Прислонившись спиной к каменной стене, я ждал.
Послышались легкие шаги, шорох одежды…
Я увидел Любаву. Сначала я подумал, что она сильно изменилась. На ней было длинное черное платье, на голове — черный платок, повязанный так, что открытым оставалось только лицо ниже лба.
И все же я узнал ее: это была Любава — та женщина, к которой я стремился все это время. Та, о которой я мечтал, чей образ постоянно преследовал меня. Та, которую я не мог забыть ни на час.
Ради нее я привел сюда целую рать, собранную со всех концов Киевского княжества. Мы плыли по рекам, мы плыли по морю — мы преодолели огромное расстояние. Затем бои, осада крепости, ее падение и сдача.
Для истории это был поход князя Владимира на Корсунь. Для меня это был поиск любви…
Легкими шагами Любава приблизилась ко мне и остановилась напротив. Не в силах больше сдерживать себя, я встал. Наши глаза встретились, и я уловил во взгляде Сероглазки какое-то странное выражение. Значения его я не понял, но страха в нем не было. Неужели Любава не испугалась князя Владимира? Ей ли не знать этого кровавого маньяка?
— Ты знаешь, кто я? — спросил я, и мой голос дрогнул.
— Конечно, знаю, — тихо ответила Любава, продолжая спокойно глядеть мне в глаза.
— Я — князь киевский Владимир. Ты не боишься меня?
— Нет, не боюсь, — прозвучал ответ. Потом губы ее чуть раздвинулись, и она улыбнулась. — Чего же мне бояться? Когда я только узнала о том, что войско князя Владимира осадило город, тут же и перестала бояться.
Серые глаза Любавы излучали свет — тихий и ласковый, который я уже успел забыть, но по которому так скучал все это время…
— Но почему?
— Я сразу поняла, что Солнышко выбился в князья, — сказала Любава и снова улыбнулась — на этот раз шире, чем прежде.
На несколько мгновений я буквально онемел. Любава узнала меня? Откуда? Как?
— Я уже люблю Солнышко, — будто отвечая на мои незаданные вопросы, пояснила она. — Другие тебя не узнают и принимают за того князя, который был прежде. Но они ведь не любят тебя так, как я, — как же им узнать? — Она на миг остановилась и вздохнула. — Да я заранее знала, что так будет. Солнышко умный, он и должен был стать князем. Как же иначе? Когда я заметила, как сильно ты похож на Вольдемара, то сразу догадалась — это неспроста. Ты говорил мне, что пришел из другого мира, из другого времени. Вот я и подумала, что ведь не зря тебя сюда занесло, раз ты так похож на князя…
В доме епископа имелась кровать — самая настоящая. Она была сделана из дерева, и на ней лежал матрац. Никаких кроватей я не видел уже год.
Мы с Любавой лежали на белоснежной шелковой простыне совсем голые. Пламя масляного светильника отбрасывало тени по беленым стенам, и я смотрел в любимые серые глаза.
Когда мы насытили первую страсть и наши объятия на время чуть ослабели, уже наступила глубокая ночь. Никогда прежде мне не доводилось заниматься любовью несколько часов подряд, без перерыва.
— Немножко отдохни, Солнышко, — ласково прошептала задыхающаяся Любава. — Ты сегодня устал и можешь утомиться. Ты уже сделал мне очень приятно, но нужно отдохнуть. Полежи спокойно.
Я откинулся на подушки — здесь были даже они. Любимое лицо со светящимися теплым светом серыми глазами было совсем рядом.
— Ты ждала меня?
— Конечно, ждала. Я ведь даже просила Канателеня разыскать тебя в Киеве. Он тебя нашел?
— Нашел.
— Бедный парень, — улыбнулась Любава. — Он так влюблен в меня. В другое время я бы наверняка обратила на него внимание, но Канателеню не повезло.
— Не повезло?
— Ну да, я хотела только тебя.
— У тебя кто-нибудь был здесь? Ведь год — это большой срок. Так был?
— А вот этого я тебе не скажу никогда, Солнышко, — засмеялась Любава. — Мужчинам вредно знать такие вещи. Ты должен не знать и мучиться. Так интереснее.
— Кому интереснее?
— Нам обоим. Знай только, что, во всяком случае, престарелый епископ Анастат даже не пытался прикоснуться ко мне пальцем.
— Конечно, пальцем, — усмехнулся я. — Чем же еще ему прикасаться к тебе? У него фимоз, так что остается только палец.
— Он вообще очень милый старик, — сказала Любава, не обратив внимания на мои слова и на то, как я только что нарушил врачебную тайну. — Он даже окрестил меня. Я ведь теперь Анна, ты не знал?
— Анастат мне первым делом об этом сообщил. Он, похоже, вообще очень гордится этим.
— А я тоже рада, что стала христианкой, — вздохнула Любава. — Знаешь, тебе ведь тоже хорошо было бы принять крещение.
Это было неожиданно. Кто бы мог предполагать, что в первую же нашу совместную ночь, наполненную страстью, Любава заведет именно такой разговор? К тому же я помнил, что Любава — вполне убежденная язычница.
— Ты серьезно?
Я приподнялся на локте и взглянул в лицо любимой. Но она была абсолютно серьезна.
— Да, — ответила она. — Преосвященный Анастат открыл мне истину. Он объяснил, что этот путь прошли многие до нас. Сначала поклонялись духам и бесам, а потом силой Святого Духа познали истинного Бога и Сына Его — Иисуса Христа. Я приняла Его в свое сердце, и теперь это дает мне счастье. А если ты тоже примешь крещение, я стану счастлива вдвойне — за нас обоих.
Я покачал головой и невольно усмехнулся. Поистине, Нечто забросившее меня сюда, побеспокоилось обо всем…
— На эти твои слова могу ответить тебе две вещи, — после некоторой паузы сообщил я. — Во-первых, я уже крещен. Когда я был совсем маленьким, моя мама отнесла меня в церковь и там меня крестили. Неважно, что это произошло в двадцать первом веке: крещение остается крещением в любом столетии.
Мама очень рисковала, когда носила меня крестить в церковь — тогда это было запрещено. За веру в Бога могли очень сильно наказать.
— Ты родился в языческой стране? — удивилась Любава.
— Я родился в христианской стране, которой завладели язычники, — объяснил я. — Но не будем сейчас об этом. Так вот, хоть я и крещен однажды, я готов принять крещение еще раз. Ничего страшного, для пользы дела сойдет.
— Для пользы дела? — не поняла Любава.
— Именно. Это второе, что я собирался тебе сообщить для твоего полного спокойствия в данном вопросе. Дело в том, что в мое время во всех учебниках истории написано, что князь Владимир взял город Корсунь и там принял святое крещение и стал христианином. А поскольку я сейчас исполняю обязанности князя Владимира, у меня просто нет другого выхода, как креститься.
— Это хорошо, — успокоилась Любава. — А что такое учебники истории?
Но к тому времени я уже успел отдохнуть, и новые силы чудесным образом влились в мое тело.
— Об учебниках как-нибудь потом, — сказал я, обнимая мою любимую. — Садись теперь на меня сверху. Будем как в американском кино…
— Ой, я же тяжелая, Солнышко, — забеспокоилась Любава и, хихикнув, перебросила через меня ногу. — Я ведь тебя раздавлю. Ты не боишься?
— Только не этого, — твердо сказал я, усаживая Сероглазку так, что через мгновение она выгнулась и сладко застонала. — Только не этого!
К вечеру следующего дня весь выкуп был собран, и Свенельд прислал ко мне человека, чтобы сообщить об этом.
Пора было приступать к дележу добычи, но я уже знал, что буду делать.
С тех пор как мы встретились с Сероглазкой, я не выходил из спальни. Вино и закуски нам приносил Алексей, стыдливо отводивший глаза при виде полуобнаженной Любавы с распущенными волосами. Она же только хихикала и опускала голову…
Несколько раз архонт присылал своего помощника, чтобы узнать, не нужно ли чего киевскому князю. Но что мне могло быть нужно от престарелого грека? Правда, в одном ему пришлось мне помочь.
— Скажи архонту, что я прошу прислать мне нарядные женские одежды, — велел я посланцу. — Самые нарядные, какие только найдутся. Одежду для принцессы.
Когда спустя некоторое время посланец вернулся и разложил принесенные наряды, Любава ахнула.
— Это же такая красота, Солнышко, — сказала она. — Никогда такого не носила. Даже у Рогнеды и Фридегунд не было таких нарядов. Разве такое мне подойдет? Я буду стесняться…