Когда победитель в сопровождении судей появился в ложе цезаря, чтобы из его рук принять награду — золотую пальмовую ветвь, Веспасиан, обращаясь к Домицилле, сказал:
— Я думаю, что наш герой предпочтет получить награду из твоих прекрасных рук.
С этими словами он передал ей ветвь. Домицилла должна была выйти вперед и при восторженных криках народа вручить победителю награду.
Вероника была крайне огорчена и тем, что ей не удалось выиграть пари, и еще более тем, что пари выиграла ее соперница, сиявшая теперь счастьем не столько из-за выигрыша, сколько из-за внимания, оказанного ей самим цезарем. Недобрая усмешка играла на устах иудейской царицы, когда она смотрела, как, смущенная вниманием всего цирка, Домицилла вручает ветвь победителю.
Ростовщик Самуил бен Симеон, познакомившийся с Иосифом во дворце Вероники, счел за честь пригласить к себе в дом знаменитого мужа. На обед вместе с ним приглашены были и самые богатые иудеи, жившие в Риме. Помня свое обещание, Самуил бен Симон хотел воспользоваться случаем, чтобы уговорить своих друзей открыть кредит царице.
За столом находились все наиболее известные римские ростовщики, некоторые из них явились вместе с женами и дочерьми.
Скоро хозяин перевел разговор на Веронику.
— Это замечательно, — сказал Иосиф, которого разговор с царицей снова заставил мечтать о несбыточных надеждах, — что в такое безвыходное время дочь Израиля побеждает сердце того, кто является виною всех наших бед. Если ей удастся стать женой будущего цезаря, то, несомненно, Иерусалим и храм будут восстановлены.
— Дал бы Бог, чтобы наша царица стала второй Эсфирью, а то и больше, — сказал Самуил, — мои денежки тогда были бы в безопасности.
— Заплатить на несколько процентов больше, — вставил ростовщик Соломон, — для нее тогда ровно ничего не составит. Вот когда наступит золотое время для Израиля. Римляне во сто раз заплатят нам за то, что взяли.
— Веспасиан, — заметил осторожно ростовщик Исаак, — еще будет царствовать не один год, пока власть перейдет к Титу. Я готов рискнуть чем угодно, но только не раньше, как царица сделается женой Тита. До этого же времени я не так прост, чтобы дать ей загребать моими руками жар.
— В Риме, — сказал Самуил, — можно всего достигнуть, только надо иметь большие средства. Когда у Рима просят — он нищий, когда дают — он царь.
— Прежде чем сразить Голиафа, — заметил Соломон, — Давид должен был запастись камнем с пращой. Если Господь через простого пастуха освободил свой народ от ига филистимлян, то, может, Он и теперь спасет Израиль через эту женщину. Мы же, живущие в Риме, должны быть свободны от упрека со стороны остальных наших братьев, что оставили царицу в беспомощном положении.
— Что Тит страстно в нее влюблен, — сказал Иосиф — это не подлежит сомнению. И император Веспасиан расположен в ее пользу. Отвращение римлян к чужестранке и особенно к дочери нашего народа — вот камень, который лежит на пути и который надо разбить в этом продажном Риме золотым молотом.
— Если Господу угодно будет спасти свой народ, — отвечал Исаак, — то Он сделает это и без моих денег. У Моисея был всего-навсего деревянный посох, когда он шел освобождать Израиль от рабства египетского.
— Я думаю иначе, — серьезно сказал раввин, — все, кто спасал до этого времени народ свой, находили для этого силу в молитве и покаянии. Если Вероника покажет мне, что под шелковым одеянием она носит суровую одежду раскаяния и плача, тогда я поверю в ее призвание.
— Где же это написано, — возразил Самуил, — что Эсфирь, например, или Моисей носили покаянные одежды?
Здесь решилась вступить в разговор жена Самуила, потому что Вероника своей ласковостью и подарками предусмотрительно успела покорить ее сердце.
— Благородный Иосиф говорил моему мужу, — сказала она, — что в день нашего общего бедствия царица одета была в траурные одежды. Нельзя найти равной ей по красоте, уму и благородству; такой женщине только и быть царицей. И если Господь соединил столько даров в одной особе, то я думаю, что уже по этому можно судить, что она предназначена для чего-то особого…
Спор продолжался еще долго, но к какому-то определенному решению собравшиеся так и не пришли…
После обеда Иосиф отправился на аудиенцию к цезарю. Иосиф знал, что Веспасиан больше всего любит, когда ему говорят прямо без обиняков, и потому начал излагать ему политические соображения, которые могли быть поняты им одним. Он указал прежде всего на материальное и нравственное значение, какое имели рассеянные во всех концах Римской империи иудеи. Чем лучшим мог бы Веспасиан поддержать еще не окрепшее господство дома Флавиев, как не содействием иудеев? Если он, будучи полководцем, прежде всего на Востоке, в Палестине, провозглашен был цезарем, то почему ему нельзя рассчитывать и теперь на иудеев? Кроме того, Иосиф указал на истощенность государственной казны, чему могли бы помочь иудеи, владеющие громадными денежными суммами.
Иосиф ни словом не обмолвился о царице Веронике, но Веспасиан понял, к чему он ведет речь.
— Я не отрицаю справедливости твоих замечаний, — сказал он. — Но что я могу сделать, если римский бык совсем не желает есть того сена, которое ему подкладывает Тит? Я знаю, что мой сын, — сказал цезарь, — совершенно ослеплен любовью к царице. Но я не настолько глуп, чтобы впрягать в одну телегу лошадь и корову. Царица никогда не станет римлянкой. Она останется чужестранкой.
— Фамилия Иродов, — робко вставил Иосиф, — еще при Августе стояла в самой близкой связи с Римом.
— И все-таки не переставала быть иудейской, — недовольным тоном возразил Веспасиан. — Нет, перестаньте сначала есть свой чеснок, тогда, может быть, мы с вами сядем за один стол обедать…
Когда Иосиф покинул дворец, для него было ясно, что планы царицы неосуществимы и золотые надежды на новое будущее Израиля улетучились как сон. Он предоставил дальнейшим событиям разубедить в этом и саму Веронику.
Домицилла никогда не была так весела, как в этот вечер. Если она радовалась утром освобождению Фебы, то теперь, после проявленного к ней внимания цезаря, эта радость удвоилась. От нее не укрылись нежные взгляды, которыми Тит и Вероника обменивались друг с другом. Ей неприятно было видеть, что человек совершенно покорен этой женщиной. Но она слишком мало ценила себя, чтобы обратить внимание на то, что после он оставил царицу почти без всякого внимания.
Более проницательной была Феба, но она побоялась говорить о своих мыслях.
XI
Уже в начале иудейской войны на рынки, где производилась продажа рабов — в Делосе, Дамаске, Александрии и Риме, — стало поступать такое количество рабов, что римское правительство вынуждено было брать значительную часть этого обесцененного товара для своих нужд. Пленными иудеями в скором времени были наполнены египетские, греческие и нумидийские каменоломни, рудники в Сардинии и Испании. Когда был разрушен Иерусалим, каждый корабль, шедший с Востока, привозил столько пленных иудеев, сколько их могло вместиться. Веспасиану пришлось подумать, как наиболее разумно применить эту рабочую силу. Так зародилась мысль о постройке Колизея.
Так как Колизей считался бы постройкой Веспасиана, то Тит пожелал прославить себя строительством грандиозной арки, красивее которой не было в Риме. Расположенная на священной улице, по которой победитель во время триумфа направлялся в Капитолий, на вершине холма Велиа, она должна была вести с одной стороны к форуму, с другой — к равнине, на которой строился Колизей. Третьим сооружением были термы — бани Тита.
Вероника всецело была занята достижением поставленной цели. Кредит, открытый ей ростовщиками Самуилом и Соломоном, давал такое средство, с которым можно было достигнуть в Риме весьма многого. В театре в скором времени не только перестали отпускать остроты по поводу отношений Вероники и Тита, но начали хвалить род Иродов, выставляя их самыми верными друзьями Рима. Стихотворцы в напыщенных одах восхваляли ее и ее семью; они говорили, что если не по рождению, то по уму ей назначено быть царицей Рима, и Рим должен гордиться, что у него будет такая, хотя бы и приемная дочь. И сама Вероника составляла стихотворения на латинском и греческом языках, и при самой пристрастной оценке им нельзя было отказать ни в отделанности, ни в простоте. Ее сравнения и образы заимствованы были из псалмов, и она умело пользовалась ими, чтобы воспеть величие и красоту Рима. В своем дворце она распорядилась нарисовать портреты цезарей Августа и Агриппы рядом с ее дедом; внизу помещены были стихи одного из лучших поэтов, в которых восхвалялась дружба между семьей цезаря и Ирода. Вероника не пропускала случая, чтобы навестить то одного, то другого сенатора, и во многих случаях ей удалось расположить их в свою пользу. Даже те, кто с недоброжелательством относился к ней, сознавали, что в Риме едва ли можно найти другую женщину, равную ей по красоте, уму и великодушию.
По отношению к Домицилле царица стала гораздо спокойнее с тех пор, как, как-то спросив о ней Тита, узнала, что он будто бы мало интересуется этой девушкой.
В тот день, когда иудейские пленники отправлены были для работ на постройке Колизея, Вероника ожидала посещения своего возлюбленного.
Накануне она велела позвать одну старую гадалку, жившую в иудейском квартале, у капенских ворот; по линиям руки она предсказала, что в скором времени царицу ожидает важная перемена. Таким образом, сегодня надо добиться во что бы то ни стало, чтобы Тит произнес страстно ожидаемое слово. Ее густые черные волосы, скрепленные золотой с бриллиантами диадемой, были искусно причесаны; великолепные одежды изящно скрывали ее формы.
Однако пришел назначенный час, а Тит не появился. Вероника почувствовала, что ее охватывает раздражение. «Что его задержало? Дела? Но тогда он должен был известить меня! Царицу и дочь великого Ирода он заставляет ждать!» — обиженно подумала она.
В это время рабыни сказали, что от Тита пришел посланец. Вероника тотчас же приказала позвать его и, взяв у него связанные и запечатанные хорошо знакомой ей печатью навощенные дощечки, прочитала: «Я не могу прийти сегодня, моя добрая Вероника. Один весьма прискорбный случай сильно расстроил меня. Я решил не идти к тебе, чтобы не испортить твоего веселого расположения духа. Надеюсь, что ты будешь сегодня вечером в саду».