— Все будет хорошо! — успокоительно сказал Потемкин Олегу, когда поезд тронулся.
Теперь они ехали с меньшими удобствами, занимая вдвоем вторую полку, на которой впору было лежать только одному грузному Потемкину. Но оба были счастливы. Полотняная наволочка с пряничными лепешками находилась под головой, вселяя радостную уверенность, что все преграды будут преодолены.
Ночью переехали Оку, а на другой день долго стояли на маленьком полустанке возле моста перед закрытым семафором. Один кондуктор объявил, что впереди произошло крушение и чинят путь, другой уверял и клялся, что идет бой с бандитами.
Николай Николаевич поспешно спустился с полки. Пассажиры, привыкшие к превратностям скитальческой жизни, не обнаружили никаких признаков волнения. Кто-то возымел даже намерение поудить рыбу возле моста и поймал крохотного пескаря. Поезд тронулся к вечеру. Ночь ехали спокойно, а утром, выглянув в окно, увидели высокие пирамидальные тополя и белые хатки, накрытые соломенными крышами. Поезд тащился по украинской плодородной земле. Теперь на остановках можно было купить стакан тыквенных семечек, соленый огурец и даже бублик. Солнце светило ярче и приветливее. Ехали, однако, значительно тише, а в каком-то городе простояли полдня. И снова начались разговоры о том, что где-то здесь пошаливают разбойники. Бывалый человек, подсевший в вагон на последней остановке, перечислял имена Махно, Маруси, Чумы, Катюши и еще других атаманов, промышлявших вдоль железной дороги. С почтительным страхом он рассказывал про Чуму, который даже Врангеля зачислил в большевики и признавал лишь одного царя. Его банда охотилась за красноармейцами и, убивая их, забирала буденновские шлемы. Все бандиты в отряде смерти Чумы носили их, заменив красную звезду изображением человеческого черепа со скрещенными костями.
До фронтовой линии было еще далеко, но военная обстановка давала себя чувствовать. В вагон понабились красноармейцы, возвращавшиеся не то из отпуска, не то из командировок. На разъездах стояли встречные поезда, груженные ранеными. На открытых платформах везли орудия.
Желая поговорить с красноармейцем, Николай Николаевич, кивнув головой на пушку, сказал:
— Порохом запахло, товарищ, порохом! Чувствуется, что приближаемся к фронту.
— Теперь везде фронт! — проворчал недовольно красноармеец. — В каждой деревне… В каждом хуторе. Скоро в каждой хате воевать будут.
— Приходилось сражаться, товарищ?
— Шестой год маюсь. Конца-краю не видно. Вчера Деникин, сегодня Врангель, а завтра еще новый гад найдется на смену. А ты воюй, как сукин сын…
Красноармеец крепко выругался. Николай Николаевич поджал губы и торопливо полез на полку.
Вечером военные пели заунывные солдатские песни. Потемкин слушал и думал о письме херсонского полицмейстера, о Врангеле, о Крыме, об исторической миссии, неожиданно выпавшей на его долю.
«Народ устал от войны, — размышлял Потемкин. — Он хочет мира. Я назначу умных министров. Они быстро водворят порядок. Мужик должен сеять хлеб, а не воевать. И тогда все будут довольны. И на вокзалах будут продавать сдобные пироги. Сделаю все по-старому, как было раньше, до революции».
Убаюканный добрыми намерениями, Николай Николаевич незаметно задремал. Ему снились зеленые солнечные луга и веселые хороводы девушек в ярких сарафанах. Они ели пряники — хлеб радости. Но вдруг солнце исчезло, небо заволоклось тучами, черными и густыми, как смола, прогрохотал гром, и ослепительная молния ударила Николая Николаевича в висок. Удар был такой сильный, что он свалился с полки.
Поезд остановился. В неосвещенном вагоне копошились люди, попадавшие с полок. Стояла зловещая тишина.
«Крушение!» — с ужасом подумал Потемкин, ожидая нового, еще более страшного толчка.
Прошло несколько секунд, показавшихся вечностью. Перепуганные пассажиры молча и с великой поспешностью пробирались к дверям. И вдруг тишину прорезал оглушительный крик:
— Не выходить из вагона!
— Налет! — с ужасом прошептал кто-то. — Банда Катюши…
Николай Николаевич почувствовал легкое сосание под ложечкой. Встречу с бандитами он не предусмотрел в плане путешествия.
— Олег, где ты? — упавшим голосом спросил Потемкин, словно рассчитывая найти защиту у гимназиста.
— Я здесь!
Николай Николаевич выглянул в окно. Поезд стоял в степи. Вооруженные всадники гарцевали возле вагона.
Высокий усатый человек с нагайкой в руке распахнул дверь. Следом за ним шел проводник, держа фонарь. Потемкин при тусклом свете стеаринового огарка разглядел на фуражке усача зеленую ленту и понял, что поезд остановили не простые грабители.
— Коммунисты, комиссары, буржуи, жиды — выходи!
Никто из пассажиров не отозвался на приглашение.
— А ну, приготовить документы!
Пассажиры торопливо доставали бумажки, удостоверявшие личность.
— Фамилия? — спрашивал усач, разглядывая при тусклом свете фонаря паспорт.
— Имя как?
— Петро.
— Отчество?
— Иваныч.
— Какой губернии? Уезда? Волости? Когда родился? Партийный? Куда едешь? А ну, покажи карман!
Представительная фигура Потемкина привлекла внимание усача.
— О, какой вырос! Буржуй! А?
— Я доктор! — ответил Николай Николаевич дрожащим голосом и подал удостоверение.
— Советский документ! Нам плевать!
Потемкин достал старую паспортную книжку, выданную ему задолго до революции санкт-петербургским градоначальником.
— Це, це, це… Дворянин! Помещик! Потемкин! А ну, выходи из вагона!
— Позвольте! — Николай Николаевич с трудом ворочал языком. — Я никогда не был помещиком. Я — врач. Я всю жизнь лечил больных. Понимаете, врач… Вот мой сын!
Потемкин оглянулся на своих соседей по вагону, словно ожидая поддержки. Но никто в его защиту не промолвил ни слова. Все отвернулись, и только один Олег, стоявший рядом, торопливо подтвердил:
— Я его давно знаю! Он мой отец и, правда, доктор!
— Выходи оба! — нетерпеливо заорал усач и, грубо схватив Потемкина за жилетку, сдернул его с лавки. Олег поднялся сам и покорно встал рядом с Николаем Николаевичем.
— Микола, примай голубя! — закричал усач.
— Давай! — отозвался жизнерадостный голос, и в тамбуре возле Потемкина вдруг выросла коренастая фигура военного человека в кубанке.
Сильными руками он схватил Николая Николаевича за локти и потащил к двери.
— Позвольте! — бормотал, упираясь, Потемкин. — Тут недоразумение. Я буду жаловаться!
— Иди, иди! Жалобщик!
Человек в кубанке с косо нашитой зеленой лентой ласково пощекотал Николая Николаевича дулом нагана в бок и, выведя его на площадку, пинком ноги ловко выбросил из вагона. Потемкин упал, больно зашибив левое колено.
Три налетчика подскочили к нему, держа наготове револьверы.
— Куда его?
— В расход! — весело гаркнул Микола. — В могильную волость!
Показание старшего дворника
Плотную рыжую папку украшал заголовок, написанный уверенными крупными буквами:
«Дело Африкана Петровича Чумина».
Первые страницы, подшитые к папке, были исписаны рукой, дрожавшей от волнения или старости. Автор плохо знал русскую грамматику, каждая строка изобиловала грубыми ошибками.
8 мая сего 1920 года гражданин Потемкин Николай Николаевич, работающий бухгалтером в отделении госбанка, заявил домкому, что он едет по казенной надобности в командировку, по коей причине и сдает продкарточки третьей категории.
Председатель домкома товарищ Мезенцев означенные документы общественного питания приняли и выдали справку, что отрезан купон № 12 на мыло, заместо которого обещали дать первомайские стеариновые свечи, но ничего не дали.
Потом квартирант Потемкин объясняет домкому:
«Квартира у меня остается совсем пустая, а в смысле того, что снимаю я не один, а еще отсутствующий жилец Чумин Африкан Петрович, который тоже имеет имущество, прошу принять ключ на сохранение».
На что ему председатель товарищ Мезенцев отвечает:
«Хотя гражданина Чумина мы не видим три года, но, зная, что он бывший герой германской войны и человек, идущий по ученой части, можно сделать уважение».
И ключ от товарища Потемкина принимает. После этого про настоящее дело все забывают, дескать, не было жильца три года, должно быть, не будет еще столько же, а через месяц, глядишь, Потемкин сам вернется из командировки.
Действительно, Африкан Петрович Чумин, которого я лично знаю почти тридцать лет, отсутствовал последние три года, а может, даже и все четыре. Но на подобный случай отлучки подозрения ни у кого не было, потому что даже в мирное время они за квартиру только деньги платили, обычно за год вперед, а сами находились постоянно в отъезде, путешествуя не только по России, но и по разным заграницам.
Помню, как выражались околоточный надзиратель Медников, имевший свое наблюдение за выдающимися личностями нашего дома, они были вечный путешественник. Так на Африкана Петровича все смотрели и уважали, особенно когда в 1914 году господин Чумин отправились бить германца и вернулись под революцию командиром батальона, имея беленький крестик офицерского Георгия, а на обшлаге рукава шесть красных нашивок, что означает шесть ранений в бою.
В революцию Африкана Петровича дома не было, но гражданин Потемкин, переехавший в чуминскую квартиру, был разговор, получал от него две-три пискульки. Но может быть, это только так, зря треплют, наверное ничего сказать не могу. Поэтому не распространяюсь, а сразу перехожу по существу, насчет которого вы запрашиваете объяснение.
После отъезда Потемкина, а именно 25 мая текущего года, ко мне стучит в дворницкую военный человек. На нем длинная кавалерийская шинель, а сбоку кожаная полевая сумка. Я открываю.
— Что, — говорю, — требуется и почему беспокоите?