Девушка была развитее гимназиста, она читала газеты, слушала доклады, с которыми выступала в Святополе ее мать. Прекрасный мир революции был для комсомолки близок и понятен. Товарищ Ленин помог рабочим и крестьянам создать советское государство. Земля, фабрики, заводы теперь принадлежат народу. Народ победил белых генералов: Корнилова, Каледина, Деникина. Он разобьет и проклятого Врангеля.
Розочка жила с матерью в Севастополе и видела, как белые расправлялись с рабочими. Олег тоже видел. Он вспомнил двух повешенных на симферопольском базаре — грека Згуриди и маленькую школьницу в коричневом платье — и рассказал о них девушке.
— Грека ничуть не жалко, — сказала Розочка. — Он спекулянт, а их надо уничтожать. Но за девочку чека им отомстит, когда мы займем Крым.
Девушка сорвала ромашку и стала гадать на цветке. Лицо ее сделалось задумчивым. Отрывая один лепесток за другим, она говорила:
— Я хотела уехать к отцу на фронт и поступить добровольцем в Красную Армию. Но мама против. Конечно, очень странно для большевички.
Розочка отбросила ромашку.
— Коммунисты сейчас умирают на фронтах, как раньше революционеры умирали на баррикадах. Ты читал «Подпольную Россию»?
— Нет.
— Обязательно прочитай про Софью Перовскую, Желябова и Халтурина. Они для народа не пожалели своей жизни. Я читала про их мучения и плакала.
Розочка помолчала и сказала с грустью:
— А нас никогда не посадят в тюрьму и не пошлют на каторгу. Кончится война, и советская власть разрушит все тюрьмы. А я так мечтала пострадать за народ. Это великое счастье.
— Какое же счастье в тюрьме сидеть?!
Розочка с сожалением посмотрела на Олега.
— А я бы на твоем месте ушла в Красную Армию, — сказала она. — Сейчас весь народ раскололся на красных и белых. Каждый человек должен выбрать себе место. Почему ты не вступаешь в комсомол?
Олег молчал. Он хотел это сделать без Розочкиной помощи, самостоятельно, но ему сказали, что в комсомол пока принимают только рабочую молодежь, а он как завклубом числится по анкете служащим.
— Вступлю! — ответил Олег угрюмо.
В этот вечер, проводив Розочку до дома и вернувшись к себе в каморку, Олег долго не мог уснуть. Он чувствовал, что девушка считает его трусом. Конечно, заведовать клубом мог бы и инвалид.
Гимназист заснул на рассвете, а проснулся очень поздно. На пожарной каланче пробили десять раз. Он потянулся, вставать не хотелось. Но кто-то настойчиво барабанил в железную дверь. Олег открыл и увидел ревкомовскую рассыльную.
— Рябоконь тебя зовет. Секретарь сказала, чтобы зараз пришел.
— Ладно. Приду.
Через четверть часа Олег был в ревкоме. Он вошел в кабинет Рябоконя и остановился у дверей. Василий Иванович шумно разговаривал по телефону. Должно быть, на другом конце провода его плохо слышали, он сердился, дул в трубку и кричал:
— Это УОНО? Слушаю!.. Алло! Алло! УОНО? Вот черт… Слушаю!.. Слушаю…
Но никто ему, видимо, не отвечал, и Василий Иванович яростно крутил костяную ручку аппарата, прибитого к стене за спинкой кресла. Серебристый звон наполнял комнату.
Олег глянул на посетителя, сидевшего возле стола, и чуть не выронил из рук парусиновый портфель.
— Сер…
Он мгновенно прикусил язык, встретив предупреждающий взгляд. Перед ним был Гроза-Волынский, крымский друг.
Олег готов был кинуться ему на шею, но взгляд актера заставил его сдержаться. Пользуясь тем, что Рябоконь звонил по телефону почти отвернувшись к стене, Гроза-Волынский многозначительно приложил палец к губам. Олег понял знак. Актер советует ему молчать.
Почему? Это было удивительно и непонятно. Гимназист с недоумением и даже легкой обидой смотрел на Грозу-Волынского. Лицо Сергея Матвеевича было непроницаемо чужим. Василий Иванович, истощив свое терпение, с сердцем повесил телефонную трубку на крючок и повернулся к Грозе-Волынскому.
— Чистое несчастье, а не телефон! В УОНО я вам дам записку к заведующему. А сейчас вот познакомьтесь с нашим завклубом «Маяк революции». Товарищ Девятов, а мы его зовем просто Олег. Человек молодой, но дело свое понимает. Не обижаемся.
Сергей Матвеевич одобрительно кивнул головой.
— Старается, чтобы наш «Маяк революции» светил трудящимся ярко.
Раздался осторожный стук в дверь.
— Давай, заходи, кто там!
В кабинет вошла раскрасневшаяся Наташа. Она, видимо, очень торопилась.
— Я за вами посылал, — сказал Рябоконь. — Вы срочно понадобились. Вот приехал товарищ, московский артист и режиссер. Познакомьтесь, это наша лучшая актриса… Наталья Николаевна, — руководит в клубе драмкружком.
Гроза-Волынский поднялся и склонил голову:
— Очень рад познакомиться!
— Я сейчас объясню, в чем дело, товарищи, — заговорил Рябоконь. — Сергей Матвеевич Гроза-Волынский согласен поработать в нашем городе. Надо полагать, он хороший спец своего дела. Для нас большая находка. Можем около него поучиться. Насчет устройства жизни, — квартира, паек, — я все сделаю. Обижаться товарищ не будет. Советская власть ценит полезных людей. А насчет развертывания работы могу сказать одно: держите крепкую связь с Натальей Николаевной и товарищем Девятовым. Располагайте ими, как своими помощниками. Сейчас же прошу меня извинить.
Рябоконь провел ладонью по горлу, показав этим свою занятость, и поднялся из-за стола. Гроза-Волынский, Наташа и Олег покинули председательский кабинет. Они вышли на улицу, и здесь Наташа, слегка смущаясь, сказала:
— Я отпросилась с работы всего на десять минут…
— Понимаю, понимаю, — торопливо перебил ее Гроза-Волынский. — Мы с вами еще успеем поговорить. Пожалуйста, идите!
Сергей Матвеевич поцеловал Наташе руку, чем еще больше смутил ее и заставил покраснеть. Гроза-Волынский и Олег остались вдвоем.
— Куда мы пойдем? — спросил Гроза-Волынский. — Я приехал сегодня ночью и ничего здесь не знаю.
— Идемте ко мне в «Маяк революции». Я живу один. Тут совсем рядом.
Олега разбирало любопытство, он хотел поскорее узнать, зачем приехал Сергей Матвеевич и Святополь и как он пробрался через линию фронта. Гимназист вспомнил неприступную крепость на узком Перекопском перешейке.
Но Гроза-Волынский заговорил только в клубе, когда Олег привел его в свою каморку.
— Ты что, здесь живешь?
— Да.
Сергей Матвеевич огляделся по сторонам и опустился на заскрипевший стул.
— Тут нас никто не слышит?
— Никто.
— Знает кто-нибудь, что ты был в Крыму у Врангеля?
— Знают.
Гроза-Волынский помолчал.
— Ни одному человеку не рассказывай, что мы с тобой знакомы и вместе жили в Севастополе. Я тебя вижу первый раз в жизни, ты меня тоже. Ясно?
— Ясно! — ответил Олег, хотя ему было непонятно, почему Сергей Матвеевич свое знакомство с ним считает предосудительным и хочет скрыть его.
— Ну, рассказывай о себе! — Гроза-Волынский расположился поудобнее на топчане. — Я посадил тебя в Тендре в шаланду к контрабандисту. А что с тобой было дальше, даже представить не могу.
Олег стал вспоминать все пережитые события и встречи. И бурю на Черном море, и обыск в чека, и поездку в Петроград и неудачное путешествие с Потемкиным в Крым, закончившееся бандитским налетом и разлукой.
Рассказ Олега Сергей Матвеевич выслушал с большим вниманием. Находчивость Потемкина, съевшего коллекцию пряников загадочного Африкана, показалась ему остроумной, и он не осудил его.
— Каждый спасает себе жизнь, как умеет! — заметил Сергей Матвеевич.
О себе он сказал кратко.
— Врангелю скоро будет крышка, и оставаться в Крыму не было смысла.
— Вы тоже через Одессу приехали?
— Да, через Одессу. Но теперь давай забудем наш сегодняшний разговор. Запомни: я не знаю тебя, ты не знаешь меня.
Отелло
Гроза-Волынский довольно быстро освоился в Святополе и через несколько дней стал незаменимым человеком в отделе внешкольного образования. Заведующий УОНО проникся к нему уважением, узнав о его намерении поставить в «Маяке революции» пьесу Шекспира «Отелло».
Сергей Матвеевич сумел убедить Наташу, что она рождена для роли Дездемоны. Наташа вначале слабо протестовала и отказывалась, но потом согласилась. Роль Отелло Сергей Матвеевич наметил для Рябоконя. Кто же лучше Василия Ивановича сумеет в Святополе создать образ полководца мавра?!
— Попробую! — сказал Рябоконь. — Пьеса знаменитая. Я ее два раза смотрел, когда Киев проезжал. Мизансцены есть такие, что мороз по коже дерет. Одно слово Шекспир, ничего не скажешь!
Ставить целиком шекспировскую пьесу в профсоюзном клубе силами любительского кружка было невозможно. Гроза-Волынский предложил ограничиться показом нескольких наиболее выигрышных сцен из двух последних актов. Он сократил роли и решил сам сыграть коварного Яго.
Ни одна клубная постановка не потребовала столько хлопот и средств, как «Отелло». Олег с утра до вечера бегал по городу, раздобывая мануфактуру для актерских костюмов. Рябоконь отдавал строжайшие распоряжения оказывать заведующему клубом «всяческое содействие», но полки кооперативных магазинов были пусты. Пусто было и во всех складах города.
Василий Иванович с горечью сказал Грозе-Волынскому:
— Ничего не поделаешь, товарищ режиссер, придется по одежке протягивать ножки. Сделаем костюмы попроще. Время революционное!
— Это невозможно!
— Я понимаю, что шелк лучше коленкора. Но откуда же мы достанем атлас и бархат, раз их нет.
Сергей Матвеевич не шел и не хотел идти ни на какие уступки.
— Я вас научу, откуда достать! В Святополе столько богатых буржуев! Ищите, как хлеб ищут, и найдете.
Рябоконь поскреб в нерешительности затылок.
— Я же не Махно!
— При чем тут Махно? Вы — трудовая власть! Так не лишайте трудящихся радости увидеть Шекспира в полном блеске. У вас же душа артиста, Василий Иванович!
Рябоконь молчал.
— Вы играете роль полководца, мавра. Генерала! Не могу же я вас выпустить на сцену в черкеске. Шекспир в гробу перевернется!