— Ничего.
— Хлеб есть?
— Есть. Дорогой только.
— А сало?
— И сало есть. Тоже дорогое.
— И все открыто продается?
— Конечно. За деньги…
— Замечательно!
— Для тех, у кого деньги есть.
— Деньги — это тлен. В Петрограде и с деньгами с голоду подохнешь! — вдруг рассердился Потемкин. — Поживете тут, увидите. У вас родители здесь?
— У меня никого нет. Я один.
— К кому же вы приехали тогда?
— Здесь жила мать с сестрой. Но они уехали.
— И родственников нет?
— Нет.
— Да ведь вы же здесь пропадете с голоду!
— Пропаду.
— Ну, хорошо, сегодня, предположим, я вас накормлю картофельной шелухой. А завтра вы что будете есть?
— Не знаю.
— Это мне нравится. Кто же тогда знает?
Олег молчал. Что он мог на это ответить?
— А остановились вы где?
— В Лесном. У тетки.
— А вы сказали, что у вас родных нет?
— Она тоже уехала. В квартире одна нянька осталась. Глухая старуха.
Потемкин с любопытством и сожалением смотрел на близорукого гимназиста в очках.
— Сколько вам лет?
— Шестнадцать. Скоро будет!
— Ну, что же, поужинаем вместе. Расскажите мне про Крым, пока я поджарю картофельные котлеты.
Николай Николаевич топил железную печку плотными листами, вырванными из валявшейся на полу книги, и готовил ужин. Олег рассказал про смерть отца во время отступления деникинцев, про встречу с Грозой-Волынским, про «Бюро частной связи», про Севастополь, про морское путешествие на шаланде Никифора, про Одессу.
Потемкин слушал с жадным вниманием.
— Но вы же настоящий герой! — воскликнул он, когда Олег закончил свой рассказ.
— Я хотел скорее пробраться к матери.
Хозяин разделил котлеты из картофельной шелухи на две равные порции и протянул гостю обе тарелки:
— Выбирайте любую!
— Мне все равно, — сконфузился Олег.
Никогда еще гимназист не ужинал с таким аппетитом. Хозяин разошелся и завершил пир настоем шиповника с сахарином. После он закурил трубку, набив ее вместо табака сушеной крапивой, и, разомлев, начал клевать носом.
Надо было идти. Олег поднялся и стал прощаться.
— Ну, что же, приходите завтра, накормлю, — подумав, пригласил Потемкин, протягивая руку гимназисту. — Только не раньше пяти часов вечера. Днем я занят, хожу на службу.
— Спасибо, — поблагодарил Олег, надевая фуражку. — Я приду.
Сын коммунара
Олег торопливыми шагами возвращался в Лесной. Он спешил, боясь, что глухая старушка заснет, и тогда невозможно будет попасть в квартиру. Несмотря на поздний час, некоторые жильцы дома не спали. Во дворе, перекопанном под огород, они собрались кучкой и шумели. На одной из крохотных грядок кто-то выдернул зеленый лук.
— Это Митька Капустин! — кричал Яшка. — Митька!
Тут Олег увидел Яшкиного отца. Высокий сутулый инвалид с лихорадочным блеском глаз и чахоточным румянцем на впалых щеках, размахивая костылем, возмущался:
— Что же это такое, товарищи! Последнюю рубаху сменял чухонцу на тридцать головок, сажал, трудился… И украли!.. Да это хуже людоедства. Только живодер способен на такую подлость! А если Капустин тут личную месть разводить думает, так я еще не умер окончательно… Я еще живой, могу за себя постоять! Рано он меня хоронит, спекулянт несчастный.
— Беги, доноси! Иуда! — надрывалась жена Капустина. — В чужую квартиру въехал!
— Я иуда! Граждане, это что же такое непонятное? Товарищи!.. — Яшкин отец долго и надрывно кашлял. Все притихли, прислушиваясь к хриплым звукам в его груди.
В наступившей тишине прозвучал сочувственный голос:
— Ты не расстраивайся, Иван Семенович! Тебе вредно при твоей болезни. А покражу возместить можно будет.
Низкорослый мужчина в подтяжках поддержал:
— Тридцать головок наберем коллективом, товарищ Клюкин, и пересадим в твою грядку.
— Мне чужого не надо, Макарыч, я рабочий человек, а не нищий! — строго сказал Иван Семенович и снова схватился за горло.
Олег заметил, что инвалид кашляет кровью.
Жильцы переглянулись и молча стали расходиться по подъездам. Во дворе остались пять человек — Яшка, его отец, мать, Олег и Макарыч.
— Ну, зачем ты спускался, Семеныч? — сказал Макарыч с досадой. — На шестой этаж и здоровому человеку подняться тяжело, а для тебя с твоей раненой ногой да гнилыми легкими — чистая гибель.
— Ты меня не хорони, Макарыч! — задыхаясь, заговорил Иван Семенович. — Иван Клюкин еще Врангеля кончать будет. Юденича кончил, теперь барону очередь подошла. Правду я говорю, Феня? — обратился он к жене.
— Пойдем, пойдем, Ваня! — взмолилась Феня и закинула руку мужа на свое плечо.
С другой стороны ему помог Макарыч. Олег и Яшка шагали сзади.
Они вошли все в подъезд, и Иван Семенович, поднявшись с помощью своих спутников до площадки первого этажа, присел на ступеньку лестницы передохнуть.
— Если б не белые генералы, я бы сейчас разве такой был? — говорил он. — Я здоровущий, как бык… За всю жизнь ни разу не болел. Работа литейщика известная, а мне хоть бы что. Крепкий был… А вот сдал. На Архангельском фронте простыл. Воспаление легких, а теперь, говорят, чахотка. Я докторам не верю. Врут. Все от недостатка питания… А эта сволочь лук украла. Подумать только — тридцать головок!..
Иван Семенович утомился говорить. Он посидел молча несколько минут, переживая свое горе, и сказал слабым голосом:
— Ну, пошли!
И снова с помощью Макарыча и жены Яшкин отец, с трудом передвигая ноги, поднялся на лестничную площадку следующего этажа и здесь опять присел на ступеньку, чтобы сделать необходимую передышку.
Макарыч посмотрел внимательно на Олега и тихо спросил:
— Вы с какого этажа, молодой человек?
— Он с шестого, — ответил Яшка за гимназиста. — Рядом с нами.
— Тогда вы его доведите до самой квартиры, а я вас покину. Мне людей нужно на ночное дежурство определить.
Макарыч, стараясь не смотреть на Феню, ушел, а Иван Семенович, с большим усилием произнося каждое слово, говорил:
— Кто в Октябре Зимний брал? Иван Клюкин.. И с Юденичем воевал. Шкуры не жалел… Для тебя, Яшка, не жалел. Слышишь? Чтобы ты другую жизнь увидел… А ты все озорничаешь. Матку не слушаешь, сорванец… Вот Врангеля кончим, будем жить, как цари. Снова пироги есть начнем. А Капустиных к ногтю! Антисоветская гнида! Это он Митьку подучил лук своровать…
— Он, он! — захлебываясь, подтвердил Яшка. — Митька спер. Я ему зубы начищу!
— Стрелять сукиных сынов! И чего только Ленин церемонится! Без них воздух чище. Кто не работает, тот не ест. А Капустин в три горла жрет. Нашел теплое место. Гнать его, паразита, надо…
Иван Семенович закашлялся. В груди у него хрипело и клокотало. Жена, отвернувшись, незаметно смахнула слезы. Яшка, преисполненный сострадания, смотрел на отца раскрыв рот.
— Капустин спит и во сне видит, как бы на меня в гробу полюбоваться. Не дождется… Шалишь!
— Ваня! — умоляюще сказала жена. — Не надо. Вредно тебе.
— Что ты меня хоронишь? Вредно! Иван Клюкин еще Врангеля кончать будет… Обязательно!
Олег уже был не рад, что неожиданно угодил в помощники. Если инвалид будет сидеть на каждой площадке и вспоминать украденный лук, пройдет целый час, пока они доберутся до шестого этажа. Старуха может заснуть. Тогда ее не добудишься.
Гимназист высказал свои опасения Фене. Женщина тоскливыми глазами посмотрела на него.
— Господи, как же я с ним одна управлюсь! Вы уж не уходите, молодой человек. Да и стучаться вам не к чему, старушку зря беспокоить. У нас переспите. Места хватит.
Феня вытерла слезы. Олегу стало жаль ее.
— Хорошо, — согласился он. — Я не уйду!
Чем выше поднимался по лестнице Иван Семенович, тем дольше он отдыхал на ступеньках, больше кашлял и меньше говорил. И когда инвалид наконец добрался до своей квартиры, он, обессилев окончательно, плашмя упал на кровать.
— Ну, слава богу! Долезли! — сказала обрадованная Феня и взбила подушку, для мягкости, чтобы лежать мужу было приятнее и спокойнее. — Теперь ты у меня и на шаг за дверь не выйдешь. Лежи и спи.
— Душно мне, — простонал Иван Семенович. — Воздуху не хватает.
— Все окна настежь отворены… Не привередничай, Ваня!
Квартира у Клюкиных была большая и неплохо обставленная. Иван Семенович занял ее по декрету, когда бывший владелец сбежал к Юденичу.
Феня уложила Олега на балконе. Там лежал полосатый соломенный матрац, а накрыться она дала солдатскую шинель мужа, старую и сильно потертую.
Гимназист с наслаждением вытянул усталые ноги и уснул.
Среди ночи его едва растолкала Феня:
— Молодой человек! Из комиссариата пришли. У Капустиных обыск делают, понятых нужно. Никто идти не хочет. Врагов наживать кому приятно? Макарыч вас велел позвать…
Плохо соображая, зачем его зовут и куда, невыспавшийся Олег пошел за Феней в соседнюю квартиру. Здесь на кухне сидел человек в кожаной тужурке и разговаривал с Макарычем. Возле плиты стоял лысый невысокий мужчина в нижней сорочке и шлепанцах на босу ногу. Митькина мать сидела на подоконнике с убитым видом. Она чувствовала свою обреченность.
— Вот, товарищ Грошев, привела понятого, — сказала Феня человеку в кожаной тужурке и представила Олега.
— Ну, что же. Теперь ведите, гражданин Капустин, показывайте свою квартиру. Открывайте дверь!
— Я буду жаловаться в совдеп! — закричал Капустин. — Не имеете права!
— Не ори! — строго оборвал Грошев. — Доставай ключ! Или сейчас же выломаем дверь. Товарищи, раздобудьте топор.
Капустин сдался. Жена подала ему кофейник. Он вытащил припрятанную связку ключей и дрожащими пальцами вставил один из них в замочную скважину.
— Это все Клюкины гадят! От ихней зависти терплю несчастья.
Капустин открыл дверь, и Грошев вошел в комнату. Сзади шагали понятые.
— В следующей кто живет?
— Никто! — глаза Капустина воровато забегали по сторонам.