о, будто вживую, будто я снова оказался там, вспомнился сон. За какие-то доли секунды я просмотрел его, да что просмотрел – прожил…
Во сне я шёл по тёмной улице, кажется, деревенской, но может, это был и частный сектор города – не знаю, не разобрал. Впереди – дом, как будто мой дом, но окна тёмные, света нет. Фонарь болтается на столбе, ветер иногда задевает его, и в ответ слышится недовольный скрип кольца, на котором висит похожий на стеклянную литровую банку плафон. Там, во сне, я был хозяином тёмного домика за высоким забором, и сейчас стоял во дворе и дико сожалел о том, что поторопился пристрелить собаку. Незваные гости не нужны… Потом в голову полезли мысли совсем нехорошие: вспомнились рассказы, что странные звуки, неслышные хозяевам, тем не менее слышимы не только проходящим мимо ограды, но и даже доносятся порой до соседей – несмотря на то что дом стоит на отшибе. Но там, во сне, я был человеком, который привык всё измерять цифрами, отражать в накладных, может, поэтому и к страшилкам относился спокойно, но там, стоя перед домом, не на шутку испугался. За спиной противно скрипнул, качнувшись, фонарь. На мгновенье замер, потом, обругав себя за излишнюю впечатлительность, направился к дому. Двор засажен цветами, фруктовые деревья в цвету. Не знаю, но почему-то я удивился этому. Нагнулся, сорвал травинку, растёр её между пальцами. Немного постоял, будто раздумывая над тем, стоит ли заходить в дом. Видно, решил что-то проверить или услышал что-то и чуть не бегом побежал мимо крыльца за угол строения. Увидев раскиданную поленницу, я замер на мгновенье и тут же, пробормотав под нос нечленораздельное ругательство, полез в карман. Дальше шёл осторожно, держа в полусогнутой руке пистолет. Какой марки оружие, не рассмотрел в темноте, да и там, во сне, это было не важно. Положил средний палец на курок, мимолётно пожалев о том, что когда-то оторвало фалангу указательного. Небольшая поленница маскировала дверцу, сейчас приоткрытую, из-за неё вырывалась в ночную тьму полоска тусклого света. Откуда-то из глубины дома послышался странный звук, я не понял, плачь это или смех, но успокоился, убрал оружие. Из-за двери снова донёсся приглушённый звук. Кто-то очень тихо застонал, так тихо, что в реальной жизни вряд ли бы расслышал, но во сне все чувства обостряются порой до нереального. Дверь открывалась и с громким хлопком возвращалась на место, но без скрипа – петли тщательно смазаны. Аккуратно придержал её и заглянул внутрь. Лестница вела вниз, к двери в подвал, сейчас приоткрытой. Именно из-за неё вырывался тусклый, красноватый свет, позволяя увидеть развешенные на стенах инструменты и небольшой стеллаж с какими-то железками. Стоял, смотрел на открытую дверь и понимал, что приближаться к ней совсем не стоит, но что-то неудержимо тянуло внутрь этого страшного дома. Я не был трусом, но там, во сне, впервые усомнился в этом – такого страха никогда в жизни не испытывал. Чувствовал, что вдруг стало тяжело передвигать ноги, будто подошвы стареньких кроссовок намертво приросли к полу. Снова раздался странный, едва различимый стон… Вытер вспотевший лоб и сделал шаг, потом другой шаг, потом третий… Всё-таки добрался до подвальной двери и остановился, не решаясь сделать следующий шаг. Принюхался – откуда-то снизу доносился запах свежей крови. Придержал старую, рассохшуюся дверь и посмотрел на железную, выкрашенную чёрной краской лестницу, уходившую вниз. Над головой покачивалась на сквозняке тусклая красная лампочка. Небольшой жестяной абажур, что кульком обнимал лампу, не давал свету рассеяться, узким лучом направляя его вниз, на выщербленные бетонные стены, на черные ступени, на тонкие, сваренные из арматурных прутьев, перила. Глядя на эту лестницу, вспомнил слова детской страшилки: «По чёрной-чёрной лестнице идёт чёрный-чёрный человек…» Прислушался. Снизу доносилось гудение, такое, будто там находился рой пчёл. Возможно, я нашёл бы в себе силы поставить ногу на ступеньку, уже даже схватился за перила, но тут лампа качнулась немного сильнее. Красный луч выхватил из темноты чьи-то большие костлявые руки. Они зависли в воздухе всего на мгновенье, но это мгновенье показалось таким бесконечно долгим, что я успел рассмотреть всё – и обломанные ногти на разодранных в кровь пальцах, и восковую бледность кожи, которая обтягивала огромные, костлявые, словно у мертвеца, ладони, и синюшные полосы, что браслетами обнимали запястья. Костлявые пальцы судорожно дёрнулись, пытаясь зацепиться за край ступеньки, потом разжались и медленно поползли вниз. Лампа снова качнулась. Когда красный луч вернулся на прежнее место, я увидел только тонкие кровавые дорожки на тёмном металле. Потом, на секунду заглушив монотонное жужжание, раздался глухой стук. Внизу кто-то захохотал. Смех был жутким, захлёбывающимся, со звериными воющими нотками, и никак не прекращался, делаясь всё больше похожим на рычание. На голове зашевелились волосы, но я не смог сдвинуться с места, тело словно налилось свинцом, стало чужим и непослушным. Что-то непонятное выпрыгнуло из темноты и бросилось к одеревеневшим ногам. Дико закричав, отпрянул назад, споткнулся о высокий порог, упал. Воображение услужливо нарисовало страшного монстра, который сейчас кинется на меня, но страх парализовал ровно настолько, чтобы я успел рассмотреть большую серую крысу…
Выяснить, что случилось с Виктором, по телефону не удалось. Фёдор Егорович только хмыкнул и, сообщив, что на месте всё увижу, прекратил разговор. Решил ехать немедленно, выяснить всё на месте. Добирался целый день. Склюиха опять сменила русло, вышла из берегов, и дорога потерялась совсем. На белорусском пневматике проехал бы, однако меня никто не встретил. Пришлось возвращаться в город, ехать в Шатохино и оттуда паромом до пристани, а дальше десять километров чапать по заливным лугам среди полчищ комаров и прочего гнуса. Со стороны реки гора производила ещё более мощное впечатление. Как будто некий великан бросил посреди светлой зелени заливных лугов и на фоне светлых берёзовых и сосновых лесов мрачный черный конус, от которого в разные стороны протянулись тёмные отроги. Черневая тайга в самом чистом незамутнённом виде. Вообще, пихта у нас на Алтае обычно сильно разбавлена осиной, берёзой, елью, а здесь пихта сибирская стояла сплошной стеной. Не было никаких вкраплений других деревьев. Одни мрачные, чёрные пихты. Редкое явление. Как за завтраком у председателя просветил его зам по науке, Петро, ещё такой пихтач есть в Салаирской тайге, в Кемеровской области. Там, оказывается, он считается памятником природы и находится под охраной государства. Вот уж не знал, что у нас, в Алтайском крае, тоже есть реликтовые деревья, хотя что-то слышал о древней липовой роще в Заринском районе, сохранившейся ещё со времён нижнего плейстоцена. Говорят, там липы такие огромные, что пять здоровых мужиков не обхватят, взявшись за руки. До начала ледникового периода таких лесов было много, но и сейчас можно встретить такие вот уникальные островки древнего растительного мира. А липовую рощу стоит посмотреть, надо бы как-нибудь собраться и съездить, тем более что почти под носом находится.
Я уже подходил к высокому берегу Поломошной протоки, когда на дорогу выскочил уазик. Петро, заметив беспокойство на лице, покрутил пальцем у виска и вздохнул:
– Совсем твой напарник с катушек съехал.
Но больше ничего рассказывать не стал, и его обычная словоохотливость пропала – всю дорогу ехали молча.
– Да что у вас произошло? – Я уже не находил места. – Что с Виктором? Жив хоть?
– Жив, – коротко ответил Петро и тут же, вздохнув, добавил: – Но лучше б умер.
Подъехав к участковой больнице, кинулся к крыльцу, но Петро остановил:
– Он в инфекционном боксе. Там безопасно и охрана… – Я взглянул на него вопросительно, и Петро тут же поправился:
– …то есть не охрана, дежурят.
На крылечке, закинув ногу на ногу, сидел Исмаилыч. Если не знать, что он кавказец, взглянув на этого сына гор, никогда не догадаешься об его национальной принадлежности. Рыжеватые волосы, начинающие редеть, сквозь лёгкие волны которых просвечивала кожа головы. Услышав наши шаги, он поднял на нас серо-голубые глаза и, будто принюхиваясь, сморщился. Крылья горбатого носа вздрогнули, губы, до этого сжатые в ниточку, расплылись в улыбке. Но я отметил для себя, что сейчас вертлявый зам по хозяйственным вопросам очень напряжён и даже, мне показалось, напуган. Он отложил в сторону газету, завёл руки за спину и, потерев поясницу, потянулся. Встал нам навстречу, протянул руку для приветствия. Пожимая ладонь абхаза, я заметил, что кожа на ладонях шершавая, руки в ожогах. И… нет фаланги указательного пальца на правой руке. Напрягся, но тут же мысленно обругал себя: дожил, накручиваю что попало! Мало ли что во сне может присниться? Ну да, сон в руку оказался, но ведь только как знак, как сигнал о неблагополучии…
– Сталеваром, что ли, работал? Руки все в шрамах? – спросил я у него, впрочем, только для того, чтобы что-то сказать. И замер… Поймал себя на том, что всячески оттягиваю встречу с Виктором.
– Вах, зачем стал вариль? Плов вариль, шурпа вариль, борш тоже мал-мала вариль, стал не вариль, – серьёзно ответил Исмаилыч и кивнул головой в сторону больничной палаты. – Сейчас он вроде мал-мала спокойный, маленька поговорить можна.
Распахнул дверь бокса и замер: Виктор сидел на табуретке, с отсутствующим видом уставившись в стену. Я ужаснулся – за три дня здоровенный парень, спортсмен, непрошибаемый оптимист превратился в законченного неврастеника: втянутая в плечи голова то и дело дёргалась к левому плечу. И руки… Руки точно такие, как во сне – ногти обломаны, один содран, в лунках запеклась кровь. Меня сразу узнал.
– Приехал… Яшка, приехал, – с придыханием прошептал он, оборачиваясь ко мне и протягивая руку для приветствия. Рукав задрался, и я онемел, увидев синие кровоподтёки, браслетами охватывающие запястья. Посмотрел на Петро – тот тоже заметил синяки, а скорее всего, видел их раньше, но он ничего не сказал, а только нахмурился и пожал плечами. А Виктор продолжал бормотать: