В культурном отношении советский имперский патриотизм был очень похож на немецкий национал-социализм. Внешнее сходство двух тоталитарных культур не случайно, так как в основе обеих идеологий лежали очень похожие идеи. Часто доходило до буквального копирования скульптур, картин, песен, плакатов, сюжетов для фильмов и книг, наиболее удачных оборотов из речей партийных лидеров.
Не имеют смысла нынешние споры о том, что было сначала, «Марш авиаторов» или нацистский марш штурмовиков SA «Herbei zum Kampf…». Неважно, кто внёс больший вклад в стиль агитационных плакатов тоталитарных государств Европы, нацистские графические дизайнеры или советские конструктивисты. Не имеет принципиального значения первоисточник, если системы пропаганды двух тоталитарных режимов делали ставку не на образование и просвещение, не на логику, а на возбуждение примитивных эмоций и делали это по существующим в то время технологиям. Обе системы пользовались абсолютно идентичными методами, стараясь вызвать у людей чувство превосходства и чувство ненависти ко всему остальному миру, через книги и кино, скульптуру и картины, плакаты и газетные передовицы.
Советские коммунисты, немецкие национал-социалисты, нидерландские, швейцарские, болгарские фашисты, испанские фалангисты и ещё с десяток других организаций подражали итальянской фашистской партии. Позднее немецких национал-социалистов копировали датские, шведские фашисты. Немецкие и советские пропагандисты заимствовали идеи друг у друга. Это был общеевропейский масштабный процесс. В случае Третьего Рейха и Советского Союза, имело место не просто копирование одной из сторон, а ещё и взаимное проникновение двух тоталитарных культур, взаимное влияние очень похожих государственных пропагандистских машин.
Весь комплекс идеологических штампов, составляющих образ советского «человека будущего», точно соответствовал стратегическим задачам партии, конечной целью которых была власть как таковая, а также сопутствующий власти набор разнообразных благ и привилегий. Коммунистические идеологи планировали в будущем полностью регламентировать разнообразными правилами поведение этого нового советского человека и его взаимодействия с другими такими же субъектами, они надеялись контролировать любые экономические, социальные, включая отношения в семье и быту, на работе между коллегами и прочее.
Советская идеология, будучи образцом классической фашистской, иррациональной в своей основе, была крайне противоречива, вызывая амбивалентность в мышлении советского человека. В ней одновременно присутствовали взаимоисключающие ценности: идеализма и материализма, патернализма и коллективизма, социального равенства и традиционной для советского общества меритократии, по своей сути социальной и политической иерархии, основанной на заслугах перед советской властью и коммунистической партией и тому подобное. В человеке чувство социального оптимизма, подогреваемое страшилками из жизни простых людей в странах капитализма, входило в противоречие с ощущением полной бесперспективности в реальной советской жизни. Искреннее признание важности надэтнической солидарности советских людей и одновременное понимание серьёзных принципиально неустранимых социокультурных различий народов СССР, порождало уродливый вариант советского «интернационального национализма». Советский национализм был не этнического, ни гражданского, а совершенно странного типа, который в массовом сознании благополучно сосуществовал с интернациональной солидарностью. Это было повсеместно, во всех республиках СССР.
Для русского человека азербайджанец, работающий на заводе и торгующий на рынке, воспринимались по-разному. При этом продавец с типично славянской внешностью, продающий на рынке азербайджанские мандарины, как правило, не вызывал ненависти у русского человека. И дело было не всегда в социальном статусе, профессии или роде занятий. Часто отношение советского человека к другим национальностям складывалось ситуативно и неоднократно менялось. Вот такой он был странный советский национализм.
В ранний дофашистский период в СССР (1917-1922), заявления о полном уничтожении частной собственности, упразднении семьи, названной Карлом Марксом элементарной ячейкой любого общества, рассуждения об обязательности и полезности труда, об абсолютном коллективизме и обобществлении средств производства, после 1929 года стали прямо противоречить лозунгам об улучшении бытовых условий, здоровой и крепкой советской семье, полном освобождении человека труда от капиталистического рабства и невиданной ранее в истории личной свободе советского гражданина.
После 1929 года советская идеология, будучи уже изначально тоталитарной, окончательно оформилась в качестве фашистской, с присущими таким идеологиям культами исключительности, государства, силы, войны и подобными. С 1930 года и до начала хрущёвской оттепели никто не говорил о революционном изменении общественных отношений, способов производства и присвоении результатов труда. Уже не было речи об изменении традиционных родственных связей, отношений в семье и ликвидации института брака, ломки привычных взаимоотношений на работе и между соседями, о полной отмене денег и частной собственности. Никто из советских идеологов и пропагандистов не упоминал новые отношения между государством и гражданином, о которых в начале своего правления говорили большевики, не утверждал о скорой ликвидации капиталистических экономических отношений и отмене денег.
В СССР было создано мощное государство вполне определённого типа— фашистское тоталитарное государство, в основе которого государственный монополистический капитализм с самой жестокой эксплуатацией труда и исключительно несправедливым распределением прибыли. Государственная идеология в Советском Союзе не могла быть иной, отличной от фашистской, так как не существовало в то время других примеров, других способов управления подобным государством.
Понятные любому базовые ценности — свобода, справедливость, порядок, безопасность, мудрость, храбрость, правдивость, доверие, сострадание и прочие, отстранялись советской пропагандой на второй план новыми понятиями — «честный труд» (разве труд может быть нечестным, если это труд, а не преступление?), «классовая борьба», «диктатура пролетариата», «политическая целесообразность», «политическая сознательность» и прочие, которыми легко манипулировать в любом удобном контексте и в любой момент. Как говорил профессор Преображенский, персонаж романа Булгакова «Собачье сердце», о контрреволюции: «Кстати, вот ещё слово, которое я совершенно не выношу. Абсолютно неизвестно — что под ним скрывается? Чёрт его знает!». Сегодня «политическая целесообразность» означает одно, а завтра нечто совсем иное, а то и вовсе прямо противоположное. Ещё вчера «политическая сознательность» означало публично называть Остазию врагом, а Океанию союзником, а сегодня – наоборот.
Советская идеология содержала негативное отношение к возвеличиванию отдельной личности, так как это прямо противоречило принципам марксизма-ленинизма, но это не мешало создавать культы личности большие и маленькие. От Ленина и Сталина, Будённого и Ворошилова, Стаханова и Чкалова, до совсем маленьких культов местных советских божков республиканского или областного масштаба. Именами этих божков называли города, улицы и совхозы.
Практически всё, что красочно описывали в своих пропагандистских мифах коммунисты, противоречило окружающей действительности, находилось в противоречии как с реальными целями партии, так и с природой человека. Тотальный контроль и абсолютная зависимость гражданина советского государства от авторитарной системы, от административного механизма распределения материальных благ, полная регламентация общественной и личной жизни, резко контрастировали с демагогическими заявлениями о свободе и равенстве советских граждан, об активности советских людей и их энтузиазме в деле строительства невиданного ранее нового общества, с новым прогрессивным политическим строем.
Фашистская идеология может стремительно меняться. Так быстро, что за ней не всегда поспевает пропаганда, не успевает перестроиться государственный аппарат и совершенно невозможно успеть вовремя подстроиться простым гражданам. Например, ненависть к церкви и церковникам может в течение двух-трёх лет плавно перейти в почитание этой же церкви и признание религии самым важным духовным базисом нации, объединяющим всех граждан.
Реальная политика может изменить идеологию радикально. Яркие антикапиталистические лозунги нацистов, после союза Гитлера с немецким финансово-промышленным монополистическим капиталом, сразу же меняются на другие, провозглашающие единство капиталистов Рейха с немецкими рабочими в суровой борьбе с коммунистами и социалистами.
Заключение 28 сентября 1939 года договора о дружбе между нацистской Германией и Советским Союзом разворачивает антифашистскую советскую пропаганду на 180 градусов и через три дня пропаганда становится уже профашистской. Председатель СНК СССР Вячеслав Михайлович Молотов 31 октября 1939 года произносит с трибуны на Внеочередной пятой сессии Верховного Совета СССР свой знаменитый, я бы даже назвал его судьбоносным, доклад «О внешней политике Правительства СССР». В докладе Молотов, обозначая позицию Советского правительства, становясь на сторону нацистов, гневно обличает Великобританию и Францию. Обвиняет французских и британских политиков в разжигании новой большой европейской войны, говорит бесполезности и вредности для мировой политики борьбы европейских демократических стран с гитлеризмом.
От агрессивного и непримиримого антифашизма, традиционного для всех мировых коммунистических движений начала XX века, в Советской идеологии образца второй половины 1939 года, не осталось и следа. Для такой идеологической трансформации достаточно было советскому правительству договориться с нацистами о разделе Восточной Европы. Если экстраполировать на внешнюю политику довоенного СССР марксистское определение о том, что бытие человека определяет его сознание, то можно утверждать, что практическая выгода определяет идеологию. По крайней мере это определение касается фашистских организаций и политических режимов.