Так что, повторим, присутствие Лоуви никого не удивило, а вот появление писателя Ге́ена Ниманда оказалось настоящей неожиданностью, поскольку прежде на подобных сборищах он замечен не был. Впрочем, это внезапное и редчайшее событие вряд ли стало сенсацией, так как в лицо этого автора не знал почти никто.
Нельзя сказать, что он специально скрывался, но если имя Маеса постоянно мелькало в прессе, книгах и благодарственных письмах, то о Ниманде вяло вспоминали раз в несколько лет, а то и реже. Геен работал неспешно, удивительно совмещая исследовательскую литературную деятельность с написанием собственных произведений. Как правило, в его рассказах, помимо приключенческого сюжета, обязательно разгадывалась какая-то филологическая загадка или, напротив, ставилась проблема. Это было нетипично, однако имело довольно узкую аудиторию. Тем не менее некий круг почитателей автор все же снискал, хотя и среди них редкий человек узнал бы его на улице.
Для того чтобы сегодня Ниманд явился на ужин, его знакомому, литературному агенту Клаусу Хукстре, пришлось приложить немало усилий. Доброхот уговаривал писателя посетить салон уже давно. Геен изрядно бедовал, едва сводил концы с концами, поскольку наотрез отказывался от любых внелитературных заработков, будучи убежденным, что сама словесность ему этого никогда не простит. Из невеликого числа тех, кто был знаком с его творчеством, большинство считало Ниманда безумцем. Остальные – их уж совсем мизерное количество – гением, способным, подобно капитану Немо, исследовать потаенные, труднодостижимые глубины сюжетов или, подобно Улиссу, справляться с циклопическими произведениями, разбирая их по полочкам.
Геен существовал в пространстве текстов, и там ему никто особенно не был нужен. Более того, писателю жилось настолько комфортно и интересно, что иногда он даже забывал о голоде. Хукстра убедил Ниманда, что на ужине он, по крайней мере, поест, тогда как сам видел цель визита исключительно в том, чтобы познакомить их с Маесом. Агент был уверен, что Лоуви не останется равнодушным и безучастным к такому необычному человеку.
На входе Геен неловко предъявил переданный ему Клаусом пригласительный билет. Это потребовалось, поскольку, напомним, в лицо его никто не знал. Затем гость был препровожден за периферийный столик, где шло обсуждение недавнего и довольно примечательного литературного скандала, вполне заслуживающего отдельного внимания. Начнем с того, что издательское дело в Бельгии переживало невиданный ранее подъем. Типографии Брюсселя, Брюгге, Гента, Антверпена, Шарлеруа, Льежа и многих других более мелких городов печатали лучшие книги для всей Европы на десятках языков. Опубликоваться в бельгийском издательстве внезапно стало престижным, что чрезвычайно радовало патриотов. Даже некоторые крупные немецкие и французские литераторы отдавали теперь свои произведения бельгийским печатным домам, не говоря уже о том, что сами издатели множества европейских столиц принялись тиражировать книги в брюггских и гентских типографиях. Причины тому были не только и не столько политические, но разговор сейчас не о них. Важно, что именно на этом фоне разразился такой скандал!
Некоторое время назад в Антверпене появился один издатель, который внезапно выпустил множество очень хороших и разнообразных книг, чем привлек к себе массовое внимание. Очевидно, что достичь этого в момент описанного бума было особенно непросто, однако ему удалось. Его издания выгодно отличались чрезвычайно высоким качеством как полиграфии, так и текстов, потому многие из них сразу стали бестселлерами. А главное, единовременно появился широкий спектр книг, что практически невозможно для новорожденного uitgeverij[3]. Пошли слухи о том, будто на деле это возрожденный старый издательский дом, который, подобно разбитому горшку, был склеен заново молодым амбициозным предпринимателем.
Со временем на передний план вышел вопиющий парадокс: книги можно было купить повсеместно – по крайней мере, в Бельгии, – в то время как личность издателя или инвестора тщательно скрывалась, а потому стала поводом для спекуляций. Наибольшее распространение получил слух о том, что делом заправляет некто Спракелос, сын греческого эмигранта, имевший также интересы в импорте конька. Именно эта денежная сфера торговли и позволила ему инвестировать крупный капитал в книги, которые были его страстью с детства. Другие утверждали, будто издатель – преступник, убийца, маньяк или наемник, на заработанные средства создавший себе новую биографию – отличное прикрытие, чтобы скрываться от правосудия. Находились и те, кто говорил, что эти книги – детище Маеса, но последнее как раз нетрудно опровергнуть.
В какой-то момент интерес к издательству оказался так велик, что одна из провинциальных, но весьма значимых газет – «Het Belang van Limburg»[4] – пошла на беспрецедентный шаг, взяв письменное интервью у анонима, скрывающего свою личность. «Het Belang van Limburg» принадлежала тем же людям, что и всеми любимая «Gazet van Antwerpen»[5], потому мало кто сомневался в напечатанном. А ведь в ходе разговора издатель признавался, что он… не владеет грамотой, не умеет не только писать – дескать, пишет за него секретарь, – но и читать.
Рафинированная публика салона заходилась от негодования, называя его мошенником, обманщиком, лицемером и фигляром. Геен же, степенно поглощая под шумок разговора одну тарталетку за другой, не мог взять в толк, чем же именно их подвел этот несчастный издатель. Какая разница, грамотен он или нет, коль скоро книги хороши. Более того, Ниманда не очень взволновало даже его гипотетическое преступное прошлое. Предпочитавший буквы людям, он не отличался гуманизмом. Вдобавок писатель знал слишком много примеров того, как за рождение прекрасных текстов приходилось платить жизнями. Если эта история из того же разряда, то… Что ж, значит, так должно было случиться – Геен как раз свято верил в Провидение. При этом сам он об упомянутом издательском доме, выпущенных им книгах и их феноменальном успехе прежде слыхом не слыхивал – это, пожалуй, было единственное, что его всерьез заинтересовало в скандальном сюжете. Размышления автора прервал Клаус, заметивший его только что.
Ни слова не говоря, агент увлек Ниманда за собой по направлению к Маесу. Хукстра понимал, что в интересах успеха предприятия во время встречи Геен должен помалкивать. Силой или уговорами заставить его молчать вряд ли бы удалось. Потому следовало провести беседу так, чтобы писателю попросту не пришлось открывать рот.
Следует отметить, что Клаус вовсе не являлся агентом Ниманда. По большому счету, они виделись прежде лишь несколько раз, но этого оказалось достаточно для того, чтобы в сердце Хукстры зацвела удивляющая его самого нежная и глубокая привязанность к этому несуразному человеку, а в сознании поселилась убежденность в том, что его литература – главнейшее из происходящего в современной словесности. По крайней мере, в той ее части, к которой агент мог – имел счастливый шанс – прикоснуться. В этом состояло удивительное качество Ниманда: его мало кто видел, но на редких людей, встречавшихся с ним, он действовал подобно горгоне Медузе – завораживал, сковывал по рукам и ногам, подчинял себе и невольно заставлял служить.
Вероятно, даже он сам не числил за собой подобной способности, хотя встреча с Маесом стала очередным ее подтверждением. Клаус с писателем подошли к меценату, и агент довольно долго рассказывал Лоуви о Геене. Ниманд был предельно смущен, даже вспотел, а оттого молчал, ловил каждое слово. Маес же не слушал Хукстру вообще. Он как зачарованный разглядывал лицо, смотрел прямо в глаза представляемого ему человека. Меценат погрузился в созерцание до такой степени, что даже не расслышал имени автора, и сразу согласился оказать посильную поддержку таланту. Следует признать: Клаус говорил настолько красноречиво, что согласился бы, пожалуй, всякий услышавший, вот только Лоуви был не из их числа.
Договорились, что Ниманду будет положено достаточно серьезное ежемесячное жалование. Не расточительно огромное, чтобы вести разудалую, полную излишеств жизнь, но сумма, которая позволила бы всецело сконцентрироваться на творческой работе и не беспокоиться о прокорме даже семейному человеку. Стало быть, одинокому Геену некоторые излишества она все-таки сулила. «Спасибо…» – выдавил из себя онемевший от счастья писатель, и это было единственное слово, которое он произнес в ходе встречи. Ниманд очень обрадовался. На самом деле внутри он ликовал, но всеми силами старался этого не показывать, чтобы меценат не подумал о нем скверно.
Слово «спасибо», произнесенное автором, Лоуви запомнил очень хорошо. Именно как последовательность звуков, с точностью до интонации. Память позволяла ему воспроизводить это «спасибо» в сознании, будто музыкальную фразу, которая на концерте кажется сыгранной виртуозно, через неделю за обедом вспоминается, будто она звучала хорошо, но стоит подумать о ней через месяц, и уже слышится фальшь. Конечно, это фальшь сознания, несовершенство памяти, но ведь куда проще списать ее на музыкантов.
Меценат ожидал вскоре увидеть своего нового подопечного, расспросить его самого, что же он пишет. А может быть, даже задать вопрос о том, как это происходит. После по-отечески уточнить, хватает ли ему денег, не надо ли еще чего. В практике Маеса не было случая, чтобы кто-то пожаловался на содержание. Потом можно было бы полюбопытствовать о здоровье, добавив: имеется очень хороший врач… Под крылом Лоуви таланту следует цвести, автор должен чувствовать себя как у Христа за пазухой, поскольку если это так, то кем же тогда будет ощущать себя меценат?
Но на все подобные, солнечно-зеленые, влажные и ароматные, как покрытый росой ромашковый луг, планы Маеса впервые за долгие годы упала тень мрачной тучи, так как ни через месяц, ни через два они с Нимандом так и не встретились, хотя салонных вечеров он за это время не пропускал. Не было писателя и на званом обеде в Королевской библиотеке – ну, туда, положим, вход был по особым приглашениям, но если бы Геен захотел, то Лоуви, конечно, провел бы автора с собой.