Многие из тех, кому посчастливилось стать свидетелями этого фокуса, рассказывали потом, что произошедшее – настоящее чудо. Особенно на этом настаивали те, кто передавал Алану что-то свое. Для отдельных людей представления чародея превратились едва ли не в особый магический бизнес. Они стали специально приходить к Джонсону, чтобы подзаработать, принося с собой, как минимум, утюги. Администратору приходилось останавливать иллюзиониста, чтобы тот не превращал в золото предметы всех желающих, а только первые два или три. Впрочем, этого было уже более чем достаточно, ведь стоимость необходимого для трюка драгоценного металла многократно превосходила гонорар артиста.
Нет, пожалуй, вовсе не камни стоит считать отличительной чертой магии Алана, а какую-то невиданную, запредельную, потустороннюю щедрость. Почти на каждом представлении он дарил своим зрителям что-то ценное, и, возможно, только поэтому мне есть сейчас что о нем рассказать.
Упомянутыми статьями в массачусетской и иллинойской газетах публикации про Джонсона практически исчерпываются. Хотя молчание прессы по поводу «золотого» фокуса можно объяснить каким-то тайным запретом властей, старавшихся не допустить лихорадочного ажиотажа, а также резкого массового обогащения. Вероятно, по тем же причинам иллюзиониста никогда не фотографировали и не снимали на кинопленку. Подписи в журналах отелей и на чеках – это единственные документы, подтверждающие существование некого человека по имени Алан Джонсон. Но чем он занимался? Каковы были его выступления? Об этом говорят разве что скупые и неоднозначные упоминания из уст коллег, на которые я уже ссылался, но главное – письма. Все зрительские мнения, упомянутые выше, почерпнуты из них. Множество посланий, в которых разные неизвестные люди рассказывают друг другу, как их облагодетельствовал некий чародей на своем представлении. Не все даже называют его имя, но совершенно ясно, когда речь идет об Алане и его чудесах, оказавшихся спасительными для тех, кто терял надежду. Чьих-то родственников обращенные в золото оловянные ложки уберегли от отчуждения собственности за долги, а то и от убийства кредиторами, кому-то позволили вылечить себя или родных, кому-то – накормить или дать образование детям. Только из писем благодарных людей я узнал, что Джонсон еще и ставил воду столбом в небольшом аквариуме, а также оживлял глиняные фигурки, то есть не превращал их в зверей и птиц, но заставлял ходить глину.
В то же время из тех же депеш становится ясно, что таких оригинальных номеров было у Джонсона немного. Даже на поздних этапах карьеры по преимуществу Алан исполнял хорошо известные трюки, авторами многих из которых считались его современники. Меня интересовал вопрос: был ли Джонсон вором или скорее прозорливым профессионалом, виртуозно разгадывающим чужие тайны? При этом во многих зрительских письмах отмечалось, что он владел своим искусством «виртуознее» и «правдоподобнее», чем коллеги-конкуренты. «Заимствованные» номера получались у него достовернее и лучше, чем у авторов. Когда он распиливал женщину, та ужасно кричала, потом бледнела, разлетались брызги крови… Казалось, будто несчастная страдала по-настоящему, затем умирала, но чудесным образом оживала впоследствии. Когда он ловил зубами пулю, звук был такой, будто те крошились во рту… И все в таком духе.
Мне стало ясно, что Джонсон не только повторял, но и значительно усовершенствовал многие трюки. Именно потому его коллеги говорили о своем выдающемся современнике крайне скупо и редко – они его ненавидели, а может, даже боялись, ведь сами не могли добиться того же натурализма волшебства. Так я думал, пока не обследовал почти все существующие архивы, связанные с фокусами, но, перерыв десятки тысяч документов, я изменил свое мнение. Дело в том, что мне так и не попалось ни единой бумаги, на которой бы рукой Джонсона было написано хоть одно слово. Только несколько автографов. Он не вел дневников, не оставлял записок помощникам, не писал писем, а главное, не счел нужным передоверить или законспектировать свои тайны. Невзирая на внешний плагиат у него, определенно, имелись и собственные секреты исполнения, не говоря уж об авторских фокусах вроде превращения металлов в золото.
Нет, я не считаю, что каждый иллюзионист обязан делать такие записи, но мой богатый опыт подсказывает, что большинство все-таки доверяет технические тайны бумаге, поскольку ближе к концу жизни они начинают одних тяготить, а для других становятся единственной нажитой подлинной драгоценностью, которую следует передать ученикам или родственникам.
Можно, конечно, предположить, что бумаги Алана существовали, но были утрачены или уничтожены. Уж точно следует исключить гипотезу, будто кто-то их хранит и скрывает до сих пор, тем паче что выдающийся трюк с золотом так и не был повторен, но… Я все-таки глубоко убежден: Джонсон попросту не делал записей. На то, чтобы догадаться почему, мне потребовалось несколько лет. И секрет тут в том, что никаких секретов у него не было.
Алан оказался истинным волшебником среди иллюзионистов. Он творил настоящие чудеса, а не искусные фокусы. При этом его трагедия состояла в том, что фантазировать и придумывать номера самостоятельно он не мог. Вероятно, Джонсон вообще ни на что не был способен, кроме подлинной магии. Именно потому, недолго думая, он принялся повторять трюки своих коллег, но не средствами чуждых ему физики и ловкости, а с помощью настоящего волшебства. Когда подобный «плагиат» начал вызывать возмущение в цеху, то, во избежание скандала, он решил воспроизводить чудеса из книг, услышанных где-то историй и других внесценических источников. Это объясняло все!
Я думал о его судьбе, и меня пронимала благоговейная дрожь. Наконец «историк волшебства» столкнулся с настоящим безоговорочным чудом. Потому, смею предположить, главное дело моей жизни – рассказать историю Алана Джонсона так, чтобы хоть кто-нибудь в нее поверил. Но пока я ума не приложу, как это сделать.
Телега
Я остановил его как-то поздним вечером, когда, уставший, возвращался из соседней деревни. Впрочем, «соседство» это весьма спорно, ведь до дома оставалось десять верст с гаком. Спросил, не подвезет ли он меня. Возница – а как еще прикажете его называть? – мотнул головой. Этот странный жест я почему-то принял за согласие и, не мешкая, взгромоздился на телегу рядом с ним.
Ехали мы молча. Утомленному, мне было не до болтовни, он же, как я потом узнал, никогда не слыл разговорчивым. Некоторые даже считали его немым.
Несмотря на то что путь оказался довольно долгим и все время мы сидели рядом на облучке, я его даже не разглядел. Хотя можно ли было тогда предположить, чем обернется наша встреча? А в противном случае с чего бы мне рассматривать какого-то возницу?!
Тем не менее мое внимание привлекли два обстоятельства. Во-первых, с телегой он управлялся довольно вяло и неловко. Похоже, дело было вовсе не в отсутствии навыка, а скорее в том, что мыслями держащий поводья витал где-то далеко и наша дорога его совсем не занимала.
Во-вторых, телега, судя по всему, была пустой. Нас залихватски подбрасывало на каждой кочке и колдобине, потому, невзирая на усталость, заснуть я даже не пытался. Кроме того, меня удивила конструкция повозки. Она представляла собой не открытый короб для размещения грузов, а закрытый, накрепко сколоченный ящик на колесах. Никакой крышки или дверцы в этом ящике не было. По крайней мере, я не смог разглядеть ее в потемках. Было совершенно неясно, как именно возница загружал поклажу.
Он провез меня мимо дома, на мгновение придержал лошадь, я спрыгнул, и телега незамедлительно двинулась дальше, потому мне не удалось предложить ему оплату или пригласить отужинать в благодарность. Честно говоря, тогда я обрадовался такому исходу из-за своей усталости, направился прямиком в дом, разулся в сенях и сразу, даже не выпив чаю, лег спать.
Интересные вещи начали происходить уже на следующее утро. Прежде ко мне, как к человеку пришлому, относились в деревне с естественной провинциальной нейтральностью, почти не отличимой от враждебности. Мужики воротили нос, женщины, завидев меня, сразу опускали глаза и пугливо переходили на другую сторону дороги, дети за спиной дразнились и хохотали. Но в то утро я впервые почувствовал себя здесь своим. Мужики приветственно кивали, женщины улыбались, не отводя взора, дети притихли. Впрочем, должен сказать, что моему сознанию не удалось тогда найти связь между изменением отношения ко мне и событиями прошлой ночи. Более того, я не придал произошедшему особого значения, решив, что, быть может, по местным обычаям три недели – достаточный срок, чтобы признать гостя. Но когда соседский ребенок принес мне буханку свежевыпеченного хлеба, крынку молока и миску ягод, стало ясно: что-то произошло. Приняв угощение с благодарностью, я поспешил по служебным делам на этот раз в другую, ничуть не более близкую «соседнюю» деревню.
Мне вновь пришлось возвращаться затемно, и тогда я впервые вспомнил о вознице. Правда, скорее не о том конкретном, а о любом. Спору нет, было бы крайне уместно встретить сейчас человека с телегой, который бы согласился меня подвезти. Собственно, в большинстве случаев мне удавалось сразу или чуть позже поймать попутку, потому по прибытии в эти края я и отказался от мысли самому нанять лошадь – все-таки это большая морока. Однако в тот вечер мне не встретился вообще никто, а значит, пришлось идти до самого дома пешком.
Так случалось время от времени, и ночные променады иной раз приносили немало удовольствия. Вернувшись голодным, я был рад наткнуться на дожидавшееся угощение, которое немедленно употребил.
Утром отправился к соседям, чтобы еще раз выразить благодарность и вернуть тару. Хозяйка встретила меня с улыбкой, что не отменяло ее чрезвычайного смущения. Я поблагодарил и собрался было уходить, когда внезапно она спросила:
– Дак каков он?
Вопрос прозвучал резко и звонко. Казалось, будто женщина долго собиралась с силами, чтобы его задать. Природное стеснение сдерживало соседку, будило сомнения, но вот наконец любопытство с силой вырвалось на свободу, ведь еще мгновение – и я бы исчез в дверном проеме.