Выход был только один – искать своего старика. Не имея более специальных вечерних дел, перетекающих в ночные прогулки, я стал будто бы призывать его, непрерывно блуждая по лесу днями и ночами напролет. Несколько раз он мерещился мне вдалеке, как тогда, на другом берегу реки. Всякий раз зрение обманывало, выдавая за него других возниц.
Чем больше я думал о нем, чем дольше искал, тем пуще волновали меня вопросы о его происхождении, но в то же время тем сильнее прорастала и крепла во мне неколебимая уверенность, что более нам не доведется встретиться никогда. Странно, но невзирая на все это я был готов отказаться от своих вопросов, дать обещание и рта не открыть при встрече, лишь бы проехаться с ним еще раз, пусть все так же молча. Лишь бы вновь увидеть ящик и найти в нем крохотную щель. Лишь бы заглянуть в нее или, прислушавшись, определить, на месте ли зерно. Больше всего я хотел узнать, как мое присутствие на телеге, которым по законам физики и вопреки поверьям непозволительно было пренебрегать, повлияло на то, где и когда оно ляжет в землю.
Мастерство
Кузнец, о чьем мастерстве шла давняя и заслуженная слава, сидел понурый за кухонным столом, на котором были разложены многочисленные рисунки, присланные заказчиком. Имелись точные технические чертежи отдельных деталей и искусные художественные наброски. По всей видимости, сделавшему их художнику не существующий до поры меч представлялся завораживающе прекрасным. Кузнец оценил мастерство живописца и даже отчасти разделял его восторг. Рядом лежали присланные мешочки с золотом – весьма щедрая плата. Деньгами, правда, надлежало еще многократно поделиться с другими участниками процесса, а отдельная, впрочем, довольно малая толика пойдет на убранство рукояти. Но все равно, труд кузнеца заказчик оплатил с лихвой.
Меч был красивый, но странный. Клинок – широкий, изогнутый. Казалось, в нем больше от индийского двулезвийного тулвара или турецкого ятагана, чем от традиционного европейского холодного оружия. В то же время он напоминал некоторые неклассические виды, такие как итальянская чинкуэда или английский фальшион. При этом ни одним, ни другим, ни третьим, ни четвертым заказанный меч не являлся. Кузнец мог сказать это наверняка, поскольку ему, признанному саксонскому мастеру, неоднократно доводилось изготавливать каждый из них. Не по одному разу он выковал все мыслимые разновидности колюще-режущего оружия. Его клинками люди убивали друг друга в самых удаленных уголках мира. Эпоха Крестовых походов – благодатное время для такого ремесла.
Присланные рисунки были настолько подробны, что не оставляли пространства для маневра ни кузнецу, ни литейщику, ни даже ювелиру. Детально было изображено все, в том числе и украшения, инкрустация, выгравированные рисунки, фигурная ковка… Это не огорчало, напротив, вызывало радость и любопытство. Опытный мастер, он не был еще стариком, но, работая сызмальства, выполнил такое количество заказов, что вот уже много лет ни одному из них не удавалось кузнеца не только удивить, но даже заинтересовать. Этот же меч буквально завораживал. Молотобоец живо представлял его себе прямо сейчас. Будто видел! Более того, он смотрел на несуществующий клинок горящими глазами, с давно забытым азартом юности. Да, для изготовления такого оружия придется работать с лучшими из лучших.
Заказ прибыл издалека, его привез один торговец. Вообще эту братию кузнец недолюбливал. Даже более того, простой человек, привыкший к тяжелому труду, он презирал каждого из «доходяг». Мастер был убежден, что такая вокабула, образованная, по его ошибочному мнению, от слова «доход», удачно описывает их гнилую сущность. Купцы ничего не создают сами, а на перепродаже наживают больше, чем добрые честные люди. Плод их труда – не металл, не клинок, не сукно, не хлеб, а только доход, который они кладут в свой, и только свой карман! Все торгаши на свете сливались для мастера в единую зловонную массу, он не водил с ними знакомств и не различал, а потому не узнал и человека, явившегося утром с рисунками и мешочком золота, хотя они уже встречались. Более того, этот купец кузнеца попросту ненавидел.
Лет десять назад мастер спустил нынешнего визитера с лестницы после того, как тот предложил ему изготовить несколько десятков клинков для оптовой продажи за цену, показавшуюся кузнецу оскорбительной. Он умел обходиться с металлом, но не с людьми. Кроме того, ему было невдомек, что множественные кампании крестоносцев действительно снизили цены на мечи. Мастер понял это позже и тогда соглашался работать даже за более низкую плату, но сделанного не воротишь. Впрочем, кузнец не переживал. Более того, он сразу забыл тот случай.
Купец же помнил о нем слишком хорошо. Молодой человек был тогда оскорблен в лучших чувствах. Недавно потерявший родителей, он изо всех сил старался встать на ноги. Хоть юноша и являлся потомственным торговцем, но отец оставил ему лишь долги да обиды коллег и соседей. А как горячее сердце жаждало возродить семейное… Да нет, скорее начать на его руинах собственное дело! Никакого желания задеть мастера он не имел, но, будучи весьма ограниченным в средствах, не мог предложить больше. Сейчас же у уважаемого купца буквально сводило скулы от необходимости вновь явиться к обидчику, вспоминая которого он скрежетал зубами по ночам до сих пор.
Почему же торговец все-таки пришел? Разве не было на свете других кузнецов? Дело в том, что речь шла о дорогостоящем заказе важного человека, и никто бы не справился лучше, чем мастер, слава о котором распространилась по всей Европе. За годы работы купец убедился: в денежных делах нет места эмоциям и чувствам. Он неоднократно повторял себе эту максиму год за годом, будто готовясь однажды вновь переступить порог дома ненавистного кузнеца. Прежде упомянутая мысль была предметом его гордости. Он самодовольно наслаждался своим здравомыслием и холодным, чистым как слеза профессиональным прагматизмом. Но вот день настал. Сегодня купец презирал себя за эту высосанную из пальца и выпестованную, выращенную до огромных размеров подлую глупость, которая будто толкала его в бездну прошлой обиды.
Все эти болезненные переживания так и остались для кузнеца тайной. В то же время он был сильно озабочен историей, которую ему поведал гость. По словам торговца, заказчиком выступал высокопоставленный итальянский вельможа, слава о котором распространилась даже шире, чем известность мастера. Вот только это была дурная слава. Упомянутый аристократ считался женоубийцей, развратником и мужеложцем. От казни вельможу спасало только то, что в числе слухов о нем были и те, которые связывали его с королем отнюдь не только дружбой. Кузнец вовсе не хотел, чтобы сделанный им заведомо прекрасный меч служил альковным кровавым порокам.
Впрочем, на этом история не заканчивалась. Далее купец рассказал, будто рисунки и чертежи выполнил придворный художник вельможи, дочь которого тот обесчестил и убил. О красоте девушки теперь шла ничуть не меньшая слава, чем о мастерстве кузнеца и злодействах бесноватого аристократа. Живописца поглощала жажда отмщения, но, будучи человеком «старой закалки», чести и долга, он был готов разделаться со своим хозяином не раньше, чем выполнит его последний приказ. Так что рисунки и чертежи были подготовлены качественно, в надлежащем количестве и в срок. Вместе с золотом их передали купцу. Уже по дороге в Саксонию последнего нагнали известия, будто вельможа якобы погиб.
Что стало с художником, торговец не сообщал. Будучи отцом двух дочерей, кузнец сочувствовал трагедии живописца, а также высоко оценил тот факт, что свой профессиональный долг несчастный поставил выше личной беды. Однако после всего услышанного мастер забеспокоился. По всей видимости, его просили произвести на свет сироту – меч, у которого не будет хозяина. Да, заказ был щедро оплачен заранее, но клинок не отведает сечи… Кузнец впервые задумался о том, что лучше для его детища – быть бесхозным или же принадлежать мерзавцу, который будет проливать им кровь безвинных? С ужасом приходилось признать, что для холодного и острого металла предпочтительнее последнее. Эта мысль будто кипяток ошпарила мастера. Дабы не впадать в дальнейшие раздумья, он торопливо принялся за работу и начал с расчетов, чтобы отправить заказ рудокопам и литейщику.
Нужно сказать, что вся деревушка, в которой находился дом кузнеца, жила весьма благополучно и далеко не бедствовала. Этим она была обязана в первую очередь трудолюбивому нраву своих жителей, а во вторую – чрезвычайно удачному месторасположению в горном районе у подножия Гарца. Здесь имелось множество разломов в земной коре, обеспечивающих легкий доступ к залежам руд. Именно потому ремесло подавляющего большинства мужчин в деревне было связано с металлургией. А поскольку преимущественно они не имели навыков, талантов и особых знаний, то работали главным образом простыми рудокопами.
Деревенские рудокопы кузнеца недолюбливали. Уж слишком заносчив он был, нередко награждал их не деньгами, а тумаками, приговаривая, будто они ничего не создают, а только подбирают то, что посылает им мать-земля. Удивительно, но так ценящий простой и честный труд мастер отчего-то не считал их тяжелую работу достойным делом. Рудокопы же не могли ему даже возразить, ведь идти на конфликт было для них опасно – виртуозный кузнец, живущий в той же деревне, определял спрос и на их ремесло.
Прежде горнодобытчики как-то пытались объявить ему бойкот и не поставлять руду. Это случалось даже несколько раз. Конец, впрочем, всегда был один и тот же: находилось несколько рудокопов – самых бедных и несчастных, у кого только что заболели домочадцы или пал и без того немногочисленный скот, – которые втайне начинали сотрудничать с мастером за больший барыш. Так что оставить его без сырья не удавалось никак.
Пару раз жены горнодобытчиков сталкивали в реку супругу кузнеца, когда та ходила стирать. Бывало, что они выбрасывали чистое белье из ее корзины в грязь, а их дети обижали дочерей мастера. После каждого из таких случаев кузнец особенно не разбирался и мстил всем. По большому счету, ему стоило только свистнуть, как руду сразу привезли бы из соседних деревень. Никто из тамошних горн