Другие не утруждают себя плаванием, а попросту укладываются на пустынном берегу, делая вид, будто их выбросило волной. Для полного эффекта необходимо, чтобы не они сами выходили к людям, а кто-то, проходящий поблизости, замечал их случайно. В то же самое время место выбирается безлюдное, поскольку необходимо скрыть подготовку от чужих глаз. В результате порой «выжившему» приходится несколько дней лежать на берегу. Так что, хоть этот способ и не включает заплыв, мороки с ним гораздо больше. Ходят слухи, что несколько мошенников даже околели в ожидании того, когда их заметят. Так что сейчас к подобным ухищрениям прибегают только те фальшивые жертвы кораблекрушений, которые вовсе не умеют плавать.
Ну, а «элита» из числа мошенников вообще не занимается подобными пустяками. Они платят газетам за то, чтобы материал об их чудесном спасении вышел на первой полосе и большим тиражом. Эти готовы потратить деньги, лишь бы не марать руки. Иногда они снисходят до того, чтобы сделать красивый портрет в фотоателье на Пикадилли: статья с фотографией «несчастного» всегда вызывает значительно больше доверия. Хотя, казалось бы, какая связь? От наличия изображения лгуна сказанное не становится меньшей ложью! В таких историях жаль ничего не подозревающих фотографов с Пикадилли, которые становятся ключевым орудием обмана и никак не могут взять в толк, почему клиент, вопреки их советам, силится сделать печальное лицо.
Как и в других жизненных ситуациях, связанных с мошенничеством, главным мотивом жуликов является нажива. Беднякам, выбравшим такой путь, достаточно, если в результате заботу о них возьмет на себя государство, поселив в пансион и обеспечив трехразовое питание. Людям более серьезным и изобретательным в качестве итога видится некий благотворительный фонд, учрежденный богатой вдовой какого-нибудь полковника и собирающий пожертвования в их пользу. Здесь нет ничего утопического, ведь поклонники «жанра» кораблекрушений действительно рады помочь герою растрогавшей их третьего дня статьи, переведя несколько фунтов по почте. Ну, а самые амбициозные и изощренные бьют точечно, выдавая себя за конкретных пропавших в море людей. Это могут быть наследники уважаемых фамилий, женихи и невесты, которые плыли для заключения важных и выгодных браков, друзья погибших богачей, которым те перед смертью обещали покровительство и содержание. Именно такие истории привлекают к себе максимум внимания, особенно если заканчиваются разоблачением самозванцев. Почему? Дело в том, что, если авантюрист терпит фиаско, это придает сюжету два дополнительных оттенка, которые так нравятся читателям газет: пренебрежимо-скромное, но все же торжество справедливости, а также описание человеческой неудачи.
К чему, собственно, я рассказываю все это? К тому, что на фоне вала сведений о кораблекрушениях, всеобщего ажиотажа и нескончаемого потока подлинных и мнимых выживших случай с Патриком немудрено было вообще не заметить. Скорее даже наоборот, на него практически невозможно было обратить внимание, поскольку история – обыденнее не придумаешь: очередного субтильного юношу принесло к берегу на обломке корабля. Сюжет выглядел столь безыскусным, что, пожалуй, походил на правду.
Как и многие другие, Патрик не помнил, как его зовут, кто он, откуда и что с ним случилось. От многих других его отличало разве то, что почему-то казалась, будто он не врет.
Упомянутое имя, разумеется, ему не принадлежало. Его назвали так в честь то ли человека, который нашел несчастного, то ли полицейского, зарегистрировавшего случай, то ли журналиста, написавшего о нем. Вряд ли в честь святого, сохранившего бедняге жизнь, – это было бы как-то банально.
Когда я уже начал всерьез интересоваться Патриком и даже добился встречи с ним, мне удалось узнать несколько обстоятельств, не сообщавшихся в прессе. Его изысканные манеры, а также продемонстрированные нам метрдотелем останки довольно дорогого костюма, в котором выживший был найден, выдавали в этом человеке весьма высокого аристократа. Газеты писали, что он приплыл на обломке корабля, который не принадлежал ни одному из британских судов, затонувших за последние пять лет, – это не было новостью. Но, оказывается, идентифицировать фрагмент не удалось и позже. Более того, установили, что он не являлся частью никакого отечественного судна, не только погибшего, но даже спущенного на воду. Впрочем, эта «загадка», выглядящая захватывающей, на деле ничего не значила. Ясно, что в море Патрику мог подвернуться обломок чего угодно – не обязательно того корабля, на котором он путешествовал. Еще позже стали говорить, будто на древесине спасительного фрагмента обнаружили водоросли и ракушки, которые указывают, что он долго находился у южных берегов Испании. Но и эта информация не вела к содержательным выводам.
Все сведения о найденном юноше – как опубликованные официально, так и те, что мне удалось узнать с огромным трудом, – приводили к одной мысли: в его случае нет решительно ничего необычного, за что можно было бы зацепиться, что дало бы повод для сомнений. Вероятно, именно это меня притягивало сильнее всего. Он был каким-то идеальным выжившим, образцовым несостоявшимся утопленником, совершенной жертвой стихийных обстоятельств. Вдобавок Патрик еще и ни на что не претендовал, не пытался доказать, не заявлял, будто является спасшимся сыном из богатой семьи, – ничего в таком духе. Несчастный действительно не мог вспомнить, кто он и откуда.
Со временем я обратил внимание еще на одно обстоятельство. Газеты написали о нем лишь по одному, редкие – по два раза. Юноша, определенно, был не из тех, кто устраивает ажиотаж. Его случай терялся среди сотен других выживших, многие из которых кричали о себе во всю глотку. Однако, несмотря на минимум информации, возвращение Патрика на остров заметил отнюдь не только я. Более того, в редакции газет, опубликовавших сведения о нем, довольно скоро начали поступать письма от людей, желавших с ним встретиться. Это было удивительно, но до поры не пугало своей таинственностью. Со временем стало появляться все больше сообщений от… его родственников и друзей. Через месяц уже сотня женщин осаждала редакцию «Times». Каждая из них называла себя матерью Патрика. Они рассказывали чуть разнящиеся, но в целом весьма однообразные истории о том, как и когда их сын пропал, а в заключение, разумеется, требовали встречи.
Многие люди, оказавшись в похожих обстоятельствах, пытались заработать на катастрофе, доказывая, будто они кому-то чрезвычайно нужны, а потом, если это удавалось, требуя некие блага. Старались насильно продать собственную жизнь подороже. Патрик же, казалось, имел огромную ценность сам по себе. Вот только в чем она состояла, вспомнить он никак не мог. Впрочем, доказывать ему ничего не приходилось, поскольку у ищущих с ним встречи людей – его многочисленных матерей, а впоследствии и отцов, друзей, братьев, сестер, одноклассников, которые ехали из самых разных уголков Англии, чтобы вернуть его себе, – не было никаких сомнений. В то же самое время никто из них не мог представить убедительных доказательств того, что Патрик имеет к ним какое-то отношение.
Сам он, встречаясь с «кандидатами», оставался холоден, ни в ком так и не признав своих родных. За последующие годы он виделся с множеством людей, но реакция всегда оставалась неизменной. А вот что изменилось: чуть позже юноша начал вспоминать слова. Сначала это были именно отдельные вокабулы и их сочетания, которые он внезапно вставлял в свои высказывания на благородном образцовом английском языке. Но со временем неизвестных слов становилось все больше, они буквально захватывали его лексикон. Иногда казалось, будто Патрик попросту начинал изъясняться на каком-то другом наречии. Однажды я присутствовал при этом. И в действительности на слух трудно сказать, был ли это неизвестный язык или же английский, словарь которого расширен множеством слов. По крайней мере, если напрячься, при желании можно было обнаружить в потоке привычные артикли и предлоги.
Ни на какие вопросы о своих таинственных речах он никогда и никому не отвечал. Патрик вообще, как правило, не обращал внимания, если его о чем-то спрашивали. К нему приводили лингвистов и переводчиков, но никто из них не мог дать неоспоримого заключения, а также предположить, о чем он рассуждает.
Так продолжалось около года. За это время количество «родственников» выжившего превысило разумные пределы – из них вполне можно было сколотить солидный клуб, а то и политическую партию. Уверяю вас, клуб вышел бы весьма солидный – не сказать, что Патриком интересовались только аристократы, но все-таки это были исключительно приличные люди.
Тем не менее дальнейшая его судьба печальна. Так как своих близких юноша ни в ком не опознал, его изолировали в лечебнице, название и местонахождение которой не разглашалось. Говорят, что многие «родственники» после этого объединились в своеобразную секту и разыскивают больницу до сих пор. Впрочем, ходят слухи, будто она расположена не на нашем острове, а на континенте, а то и где-то в доминионах.
Несмотря на то что Патрик в высшей степени интересовал меня, со временем я забыл о нем, ведь никаких новых сведений не поступало. Вновь он всплыл в моей памяти по прошествии, как минимум, пяти лет, и тому были причины. На одном светском приеме врач-психотерапевт – имя его я не помню – рассказал мне, как он выразился, «презабавную историю», случившуюся с его коллегой, работавшим волонтером в бывших колониях.
Однажды к нему в слезах пришла женщина, которая утверждала, будто с ее ребенком-подростком что-то произошло. Мать была убеждена, что сын или дочь – пола мой собеседник не знал – стал или стала кем-то другим. Для простоты договоримся считать ее ребенка мальчиком. Итак, женщина рассказывала врачу, что больше ее дитя не признает в ней своей родительницы, называет чужим родной дом, спрашивает, кто он и как сюда попал… Когда мать принесла его любимые вещи, подросток отбросил их, утверждая, будто видит впервые.
Можно было списать подобное поведение на переходный возраст, но женщина была в ужасе и обратилась к доктору. Разумеется, такой случай заинтересовал бы любой пытливый врачебный ум, а другие работать в колонии не приезжают, потому друг моего собеседника сразу направился к ней домой, посмотреть на подростка. Когда он сообщил матери, что искренность поведения ее чада не вызывает никаких сомнений, та плакала несколько дней.