— С ума сойти! — визгливо ругался маленький.
— Чтоб я сдох! — вторил ему высокий.
Получив несколько мелких травм, высокий — а это был Тагимасад — добрался к креслу главного врача.
— Пусти меня, — заныл маленький. — Ухватился уже. Идея-то моя! Я тоже хочу нести.
— Отвяжись, Петел! Тут вдвоём никак не пройти!
— Пройти, пройти, — приговаривал Петел, дёргая на себя кресло.
Несмотря на помощь Петела, кресло было вытащено в коридор. Мешая друг другу и поминутно оглядываясь, злоумышленники волокли кресло в кабинет психиатра. Кастаньетно постукивали ножки, и каждый стук заставлял трепетать сердце Петела. Ведь главным было, чтобы никто их не увидел и не услышал. Коридор надлежало пройти быстро и без потерь.
Петел нервничал. Очень нервничал! Какой неуклюжий этот Тагимасад! Совершенно не умеет носить кресла. Ножищами громыхает! Сейчас услышат, заметят — и всё! Ну зачем, зачем он ввязался в эту авантюру?! Это всё Тагимасад виноват и только он. Если что, он так и скажет с чистой совестью: «Я не виноват. Преступный замысел похищения кресла принадлежит Тагимасаду».
Тагимасад, пятясь, втащил кресло в кабинет. Занавесили окна, включили свет. Запятнанный мухами плафон осветил унылым жёлтым светом скудно обставленное помещение и потные лица воришек.
Петел с судорожной поспешностью закрыл дверь на ключ и только тогда вздохнул с облегчением. Все опасности, казалось, остались позади.
Тагимасад подошёл к Петелу, и некоторое время они обозревали кресло с расстояния в несколько метров, словно знатоки живописи — шедевр.
— Ты думаешь, что Рука напрямую связана с креслом? — с некоторым сомнением спросил Тагимасад.
— Конечно! Я тебе с самого начала об этом говорил! Что ты всё боишься да сомневаешься? Петел плохих идей не даёт. Кто в кресле, тому Рука и помогает. Будем в кресле мы — нам будет помогать. Это я тебе говорю!
Выпалив это, Петел бросил быстрый взгляд на коллегу и бочком двинулся к креслу. Когда он почти достиг цели, медлительный патанатом что-то заподозрил.
— Стой! — с угрозой выкрикнул он, и его тяжёлый гангстерский подбородок отвис: — Как это: «Нам»? Кресло не двухместное.
Ступив шаг, Тагимасад оказался возле коварного коллеги и широкой дланью преградил ему путь.
Петел упёрся в неодолимую преграду. Наклонившись, будто преодолевая быстрое течение, он давил на неё грудью, и ноги его скользили по линолеуму. Ладонь не сдвигалась и на сантиметр.
— Пусти! Пусти! Моё! — вполголоса выкрикивал психиатр.
— Эх ты! — пожурил его патанатом, не убирая руки. — Не знал я, что ты ко мне так. Скажи честное я тебе кто? Этот самый или это самое?
— Ну, этот самый. Предположим, — процедил Петел.
— Ладно, — в раздумьи прохрипел Тагимасад. — Тогда всё пусть по-честному будет. Давай отойдём от кресла и посчитаемся.
— Как это, посчитаемся? Что такое? — часто дыша вопросил Петел.
— Детские считалочки помнишь? Все прячутся, а…
— Я никогда ни от кого не прятался! — прохрипел Петел, с ненавистью глядя снизу вверх на тупоумного коллегу. — Я всегда был честным человеком!
— Честные кресла не крадут, — равнодушно парировал Тагимасад. — Ты слушай. Я сейчас дело предлагаю. Не драться же нам. Хотя… — он обвёл медленным взглядом неатлетическую фигуру психиатра.
Тот отреагировал мгновенно.
— Конечно же! Какой ты умница! В самом деле: не драться же! Я согласен на считалочку!
Тагимасад за руку отвёл его к двери, и Петел, несмотря на согласие, слегка упирался и с вожделением оглядывался на желанную мебель.
И вот они стали у двери, и Тагимасад, вытянув кривой волосатый палец, принялся тыкать им то себе в живот, то в грудь коллеги, приговаривая:
— Шёл трамвай девятый номер, а в трамвае кто-то помер…
Тут за дверью послышался топот множества ног. Будто порыв урагана распахнул дверь. В комнату, застревая в дверном проёме, ворвалось более двух десятков человек.
Движения отдельных людей были хаотичны, их вращало, словно щепки в водовороте. Однако, сам поток двигался вполне целенаправленно — к руководящему креслу.
Приятелей оттеснили в сторону. Злоумышленники с изумлением и ужасом наблюдали за движением человеческой массы. Они смотрели на знакомые лица коллег и не узнавали их. Лица незваных гостей были искажены, глаза прикованы к креслу. Толпа производила неистовый водопадный гул. Он складывался из однообразных криков:
— Моё!
— Нет, моё!
— Мне принадлежит!
— Я заслужил!
— Я раньше!
— Нет, я!!!
Словно пчелиный рой, окружили медики кресло. Цепко ухватившись за него, каждый что было сил тянул к себе. Послышался треск. Возгласы усилились. Гул перерос в рёв.
Вдруг толпа распалась. Каждый отскочил к стене, безумно поводя глазами и прижимая к груди части уже не существующего кресла — кто ножку, кто подлокотник, а кто и просто кусок обивки.
Грянула тугая тишина. Безумцы с жадностью ощупывали захваченные сокровища. На полу валялись оторванные пуговицы, лоскуты материи. Лица медиков украшали ссадины и кровоточащие царапины. Тагимасад и Петел тупо смотрели на место, где только что находилось их сокровище.
— Ну, гады! Ну, грабители! — вдруг забормотал Тагимасад и, как сомнамбула, двинулся к ближайшему коллеге.
Петел увидел, как первобытно сощурились глаза многоуважаемых коллег, как сжались их руки на добыче, и понял, что сейчас куски мебели превратятся в смертоубийственные орудия.
Он тоненько пискнул и стал отступать к двери. Пришла дикая и несвоевременная мысль: «А кто должен вскрывать погибшего судмедэксперта?»
В следующее мгновение произошло нечто, предотвратившее кровавое побоище. Куски кресла затрепыхались, словно живые. Они выскользнули из рук медиков и, коротко мелькнув в воздухе, с глухим стуком соединились. Изумлённым взорам явилось абсолютно целое кресло.
Неугомонные медики вознамерились повторить акт вандализма и разом качнулись в сторону кресла.
Но произошло ещё одно событие, сразу умерившее их пыл.
Помещение вдруг наполнил тяжёлый голос невидимого существа:
— Пошли прочь! — в голосе слышалась явная угроза. — И не вздумайте повторять подобное! Ваши тайные пружины для меня явные. Вон!!!
Кресло, влекомое невидимой рукой, исчезло в потолке. Жёлтые от скудного освещения, а ещё более от неприятных предчувствий, эскулапы побрели прочь. Последними, не глядя друг на друга, вышли Тагимасад и Петел.
13
На пятиминутку Эбис и Дмитрий чуть не опоздали. Пришлось сесть впереди.
Рядом с ними сидели только двое коллег. Ближе— Тагимасад. Он был мрачен и то и дело потирал небритый подбородок. Петел, сидящий с краю, горбился и от этого казался ещё меньше. Огромный заводной ключ как-то странно и дико торчал над его головой; масляно поблёскивали погнутые лопасти.
Сидящие сзади коллеги шушукались и бросали на патанатома и психиатра странные взгляды.
Эбис почувствовал, что произошло нечто из ряда вон выходящее.
— Что случилось? Что такое? — расспрашивал он, выворачивая шею.
— Эти двое… Вчера вечером… — принялись объяснять соседи.
Честноков повернул в сторону говоривших свой клювонос и грозно призвал к тишине. Собеседники подавились словами и торопливо повернулись к руководителю, глядя на него прилежно и преданно.
— Случился пренеприятнейший случай! — возвестил он, обильно хмурясь. — Я его единодушно осуждаю. Надеюсь, конечно, что вы присоединитесь ко мне. Как говорится, кто не с нами, тот не у нас.
Эбис, не зная, что же произошло, страдал. Как случилось, что на сей раз он узнаёт обо всем в последнюю очередь?!
Собрание походило на дурной сон. Большинство из выступающих — грязные и исцарапанные, будто побитые дровами, — несли с трибуны малопонятный вздор. Нет, в отдельности каждое слово имело смысл. Но вот фразы, из них составленные… Как ни напрягался Дмитрий, не мог он уразуметь, что же конкретно хотят сказать выступающие.
Из выступлений с неизбежностью явствовало лишь одно: судмедэксперт, он же патологоанатом, Тагимасад и психиатр Петел виновны, а потому должны быть осуждены общественностью и наказаны административно.
И тут Честноков сухим деревянным голосом вы-стучал неожиданную для друзей фразу:
— Сейчас от имени терапевтов выступит товарищ Эбис.
Главный склонил голову, прицелился носом в Дмитрия Марковича и, сверля его острым птичьим взором, произнёс:
— Приготовиться терапевту выездной бригады станции скорой помощи Дмитрию Марковичу.
Как же так? Как выступать? О чём говорить, если до прихода на пятиминутку они не знали ничего да и сейчас имели весьма неопределённое представление о случившемся? Отказаться бы надо от выступления! Сказать, что так, мол, и так…
Дмитрий взглянул на товарища, и ему почудилось, что лицо его расплывается в клубах какого-то тумана.
— И не вздумай отказываться, — процедил тот, не открывая рта. — Всё погубишь! Не видать тебе квартиры, как светлого будущего. Слушай внимательно, как я буду говорить. Попробуешь пересказать мою речугу своими словами.
Он встал и повёл плечами, поправляя сбрую, удерживающую заводной ключ. Уверенным шагом, чуть пружиня, с лёгкой заговорщической улыбкой Эбис взошёл на трибуну.
Дмитрий старательно вслушивался в звуки эбисового голоса. Сердце билось с такой силой, что порой выступающего он не слышал.
А выступал Эбис лихо. Начал он в мажорных тонах. Сообщил о больших достижениях коллектива, возглавляемого тов. Честноковым. Указал на работоспособность указанного коллектива и здоровый в нём моральный климат, который в значительной степени является заслугой руководства. «Однако, есть ещё между нас…» Тут голос Эбиса стал печален, задрожал. Обвиняющий перст его был направлен на усердно кающихся злоумышленников. В конце, когда Эбис призвал сплотить ряды, а равно усилить борьбу, голос его вновь обрёл силу.
Закончив речь, Эбис сошёл с трибуны с видом человека, хорошо поработавшего и ясно о-сознающего значимость своей работы.